Титульная страница

Рами Розенфельд

БРОДЯЖКА И НЕПОСЛУШНАЯ ДОЧКА

Буддийский детектив

Изд. 2-е, испр. и доп.

Возрастное ограничение: 25+ лет

2024

Аннотация и выходные данные

ББК 86.35

                Р 64

УДК 294.321

Р 64                Розенфельд, Рами

                Бродяжка и непослушная дочка: буддийский детектив / Р. Розенфельд. — Изд. 2-е; испр. и доп. — 2024. — 582 с.

Молниеносная ликвидация синайских террористов, участие в тайной операции израильской военной разведки на территории сопредельного государства, профессиональная подделка загадочного непальского артефакта, мастерский обман международной банды торговцев древностями, прочие «мелкие пакости и диверсии» и, наконец, открытие бонского «духовного сокровища» — вот неполный список «уж-жаснейших приключений», с которыми пришлось столкнуться одной маленькой и белобрысой девочке во время летних каникул… «Нет, такого не бывает!» — воскликнут читатели. «Бывает!» — возразит автор, если эта девочка — Майя: своенравная, предприимчивая, самостоятельная и непредсказуемая дочка, появившаяся в семье героев его предыдущей книги —  «Бродяжка в ваджрном круге».

Параллельно с приключенческим сюжетом автор продолжает цикл наставлений по буддийской Ваджраяне («Алмазной Колеснице»), Дзогчену («Великой Завершенности»), а также добуддийской религии Бон.

На сей раз, интригующее и одновременно комичное повествование разворачивается в Непале, Израиле и Германии. Издание предназначено для широкого круга поклонников буддийской, исторической, приключенческой и детективной литературы.

ББК 86.35

(СС) Рами Розенфельд, 2018—2023.

(СС) Рами Розенфельд, 2024.

Лицензия CC BY-NC-ND 4.0

https://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/4.0/legalcode

Возрастное ограничение: 25+ лет

ЛИЦЕНЗИРОВАНИЕ

Данная книга распространяется автором свободно и бесплатно.

Произведение публикуется под лицензией Creative Commons, версия Attribution-NonCommercial-NoDerivatives 4.0 International (CC BY-NC-ND 4.0). Лицензия предоставляет вам определенные права и налагает следующие обязательства:

ВЫ МОЖЕТЕ:

Свободно делиться (обмениваться) — копировать и распространять текст книги на любом носителе, в любом формате и объеме среди неограниченного круга лиц. Лицензиар (автор) не вправе аннулировать эти свободы, пока вы выполняете условия лицензии.

ВЫ ОБЯЗАНЫ:

При распространении книги (или ее частей) в любом виде, а также цитировании — обеспечить соответствующее указание авторства и предоставить ссылку на лицензию CC BY-NC-ND 4.0. Вы можете делать это любым разумным способом, но не таким, который подразумевал бы, что лицензиар одобряет лично вас или ваш способ использования произведения.

Рекомендованное указание:

Розенфельд, Рами. Бродяжка и непослушная дочка: буддийский детектив / Р. Розенфельд. — Изд. 2-е; испр. и доп. — 2024. — 582 с.

(СС) Р. Розенфельд, 2024. Лицензия CC BY-NC-ND 4.0.

ВЫ НЕ ВПРАВЕ:

1. Перерабатывать, преобразовывать материал книги или брать его за основу для производного произведения. Примечание: изменение элементов оформления, форматирования текста или формата файла не является созданием производного материала.

2. Использовать произведение  в коммерческих целях или извлекать иную материальную или нематериальную выгоду; например: продавать его в любом виде и на любом носителе, брать плату за прочтение или распространение, а также самостоятельно (без письменного разрешения лицензиара) публиковать полный текст издания на любых веб-ресурсах (файлообменниках, в электронных библиотеках, интернет-магазинах), которые занимаются распространением литературы, взимая за нее плату, или осуществляют это безвозмездно, но получают косвенную прибыль, демонстрируя рекламу на своих веб-страницах.

3. Применять юридические ограничения или технологические меры, создающие другим лицам юридические или технологические препятствия в выполнении чего-либо из того, что разрешено настоящей лицензией.

ВАЖНО:

Вышеперечисленные условия не заменяют полный (официальный) текст лицензии. С ним вы можете ознакомиться на сайте Creative Commons Corporation:

https://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/4.0/legalcode

ПРЕДИСЛОВИЕ

Посвящается безвременному уходу и быстрейшему возвращению самого светлого человека в мире — Томека Ленерта.

࿇࿇࿇

Эта книга создавалась легко, так как в ней живут и действуют мои любимые друзья и другие чудесные люди, которых я знаю отнюдь не понаслышке. И посему это очень неполиткорректная книга, ведь мои герои всегда думают и поступают открыто и прямо, не взирая на наступившую эпоху мягкотелости и откровенной трусости, искусно маскируемых под «толерантность» и «мультикультурность».

В процессе работы мне не приходилось сочинять и выдумывать, специально «оживляя сюжет» или пытаясь как-то заинтриговать читателя. Ибо окружающая нас обыденная жизнь полным-полна странных и загадочных ситуаций, в которых — на самом-то деле! — нет ничего «странного» и «загадочного», — стоит лишь хорошенько вглядеться в их источники и постичь их всеобщую скрытую суть. Одним словом, мой вам добрый совет: не следует искать «мистику» или пресловутые «тайны Тибета» там, где их никогда не было!

Наконец, книга пронизана, пусть не столько заметными, признательностью и благодарностью ко всем моим учителям — как уже ушедшим, так и ныне здравствующим, ведь без их обширных наставлений она никогда бы не появилась на свет.

Важное примечание: данная книга является прямым продолжением «Бродяжки в ваджрном круге» (см. 2-е изд. 2024 г.), поэтому ее следует читать, если вы уже успели ознакомиться со всеми предшествующими событиями; в противном случае, вы попросту ничего не поймете!

Часть I. МЕТЕЛКА

Глава 1. РИС С ЧИЛИ

На улице раздались осторожные шаги, потом скрипнула калитка и какие-то люди вошли в наш двор. Я не вздрогнул, не вскочил, как было бы много лет назад, когда еще носил погоны и спал чутко, словно сторожевая собака. Напротив, лишь потянулся, превозмогая сладкую вечернюю дремоту, отпил глоток холодного зеленого чая и вновь закрыл глаза.

Впрочем, спать уже не хотелось: я и так провалялся в постели четыре часа кряду. На заслуженной пенсии (получив звание полковника, я умудрился улизнуть со службы ровно в пятьдесят лет) быстро приобретаешь различные сибаритские привычки, располагающие к неге и безделью. Основным преимуществом новой жизни было то, что я ложился, когда считал нужным, а вставал или с петухами, или после полудня. Но главное — полностью располагал собой!

Это и была долгожданная и настоящая свобода, заработанная, увы, почти тридцатилетним пребыванием среди кретинов, профессиональных карьеристов и стукачей. Однако отделался я достаточно легко, если не считать затравленную алкоголем печень и слегка расшатанную нервную систему — издержек нашей службы в доблестных органах. Тьфу-тьфу, но восстановить и первое, и второе удалось всего за несколько лет: стоило покинуть привычный круг коллег и прочих собутыльников, прекратить общаться с высоким начальством и непрестанно дергаться из-за миллиона рабочих проблем, как меня все реже и реже тянуло к подружке-бутылке.

Впрочем, один давний друг (да-да, тот самый, который накропал и тиснул толстенную книжку о моих предшествующих похождениях) ёрнически утверждал, что когда я пил, общаться со мною было куда как занимательнее! Так вот: типун ему на язык! Просыпаться без утреннего похмелья — а вы ж наверняка помните, как подробно когда-то я живописал его муки, — было чудесно!

От возмущения чужими наговорами я непроизвольно фыркнул, но тут же переключился на более приятные размышления; например, как провести завтрашний день. Однако от них меня отвлекли посторонние голоса.

Окна были открыты настежь, но затянуты противомоскитной сеткой. На улице давным-давно стемнело, и сквозь шторы пробивался лишь тусклый свет одинокого фонаря у входа, да уютные отсветы соседского окошка. Рядом обитала многодетная и шумная семья, и мы, как это говорится, «дружили дворами». Ее глава, интеллигентный учитель средних лет, часто засиживался со мною за партией в шахматы. По выходным меня, как правило, облепляло их голопупое потомство, и пару-тройку часиков я помогал им осваивать компьютер. По устоявшейся традиции, после этих бесплатных уроков нас звали на праздничный обед, затягивающийся допоздна; а в Непале этих праздников — уйма! Общались же мы на примитивной окрестной разновидности «пиджин инглиш», и нас это вполне устраивало.

Соседи исповедовали сложную смесь из местных буддийско-индуистских верований, но так и не могли до конца врубиться — как это заезжую белолицую европейскую семью угораздило всерьез связаться с Дхармой, да еще и в ньингмапинско-кагьюпинской традициях… «И что же, — недоверчиво спросил при первом знакомстве учитель, смуглолицый Шарма, — у вас на родине тоже есть буддисты?»

… Тихие голоса не умолкали. Я плохо разбирался в местных наречиях (увы, с возрастом способности к изучению языков катастрофически падают), поэтому с трудом мог разобрать лингвистическую скорострелку, коей обменивалась парочка. Но все же понимал, что речь шла о завтрашнем свидании. Мальчишка неуверенно упрашивал о чем-то важном; девичьи же интонации были надменны, смешливы, ироничны и содержали отчетливые командные нотки. И без перевода было понятно, кто задавал тон в отношениях.

Железная калитка хлопнула вновь. Ночную тишину разрезал пронзительный звук тяжелого засова — я минимум десять раз собирался смазать его растительным маслом, но мешала собственная лень. Легкие шаги уверенно протопали на веранду. После минутного копошения во тьме раздались плеск и шум выливаемой воды, сдавленный писк «ой-ой», сопровождаемый весьма неприличным выражением и грохотом отшвырнутого ведра. Я прекрасно знал причину чужого возмущения, ведь всего несколько часов назад во благе вылил на себя его содержимое, нагревшееся за день, и набрал туда свежую воду. А она была почти ледяной.

Босые ноги воровато прошлепали по циновкам. Дашкино место на нашей двуспальной кровати непривычно пустовало, и мокрая ночная гостья бесцеремонно нырнула прямо туда, попутно пнув меня в спину худым и острым коленом. Затем она, как и ее мама, хозяйски отвоевала и навернула на себя бóльшую часть покрывала и совсем по-взрослому удовлетворенно вздохнула.

Тут же послышалось подозрительное чавканье.

— Ты зубы чистила? — спросил я.

Тощее существо промолчало, размышляя о чем-то сугубо женском. Я повторил вопрос.

— Не-а, — протянула она. — У меня жвачка. Она полезнее!

— Думаешь?

— Угу… Ты вот чистил зубы маленьким?

— Ну конечно, — назидательно ответил я, — аж два раза в день! Утром и на ночь!

— Ну вот видишь, — снисходительно усмехнулась дочурка. — А у тебя все равно нет почти половины. И зубная паста здесь не при чем!

Я затруднился с дальнейшими нравоучениями. Но быстро нашелся:

— А выражаться тебя кто так надоумил?

— Теть Ира, — без промедления признался честный ребенок.

Я поперхнулся!

— И когда ж успела?!

— А когда с тобой и мамой последний раз летали в Израиль. Вы опять куда-то свалили, а мы гуляли по набережной. И она сказала, что лучше научит меня сама, чем услышать это от плохих дядек или мальчишек! … Па, да ты не ссы, местные ж все равно ни шиша не понимают! А я тихонько! Например, когда ногу расшибу… Вот… и вот! — она задрала простыню и стала демонстрировать старые раны.

— Хм-хм… Ну ладно. Но давай договоримся: если ругаться, то про себя!

— Идет!

Я подставил ладонь:

— Выплюнь…

Она напоследок выдула еще один сладко пахнущий пузырь, а потом вытолкнула липкий слюнявый комочек изо рта. Я швырнул его в мусорную корзину, включил ночник и поплелся на маленькую кухню. Мне вдруг захотелось жрать.

— Как насчет подкрепиться? Тебе захватить чего?

— Рис! — воскликнула дочь. — И чили побольше!

— Не помрешь? Он же огнедышащий! И в кого ты у меня такая уродилась? — отозвался я через дверной проем.

— Поля научила! Теперь мы на спор с ней тарелку подливы прикончить можем! Она говорит, «как дракончики!»

— Мда-а, повезло тебе с тетями… Ира, Поля. Что интересно, обе — даже не родственницы.

— Зато они меня любят! Как родные! — похвастался голодный ребенок. И, сидя на постели, принялся воодушевленно уничтожать коричневую горку риса из большой глиняной плошки.

Глава 2. ДЫЛДА

Многие полагали, что наша Майя была названа в честь одноименного месяца, но они глубоко ошибались. Родилась она аккурат в январе, и последние месяцы перед этим нежданным событием мы обитали на севере Индии. Но Дашкина беременность случилась столь непредвиденно, а «счастливые родители» были столь ошеломлены негаданным пополнением, что на семейном совете (где в качестве полноправного члена присутствовала и Полина) белобрысую кроху единогласно назвали «Майей»: с санскрита это слово переводится как «иллюзия» — уж так мы не могли поверить в сам факт ее появления. И — замечу! — привыкали к новому «приобретению» еще целый год.

Дарье дорого обошлась любовь под кустиками у придорожного кафе, где коллектив нашего отдела отмечал мои новенькие полковничьи погоны. Вначале у нее начался жуткий токсикоз. Потом он внезапно прошел, но местный индус-гинеколог, всячески гордившийся своим образованием в Великобритании и посему дравший втридорога, предупредил нас, что возможны дальнейшие осложнения. Рожать здесь, в условиях допотопной медицины и антисанитарии, было чревато, ну а возвращаться домой нам (по определенным причинам, о которых вы, надеюсь, помните) было противопоказано и даже опасно. Ведь там за вашим покорным слугою числились аж четыре трупа. Бывшие коллеги намеревались прикончить не только меня, но и моего тезку-Сергея, друга Полины. Однако жизнь, как частенько это бывает, напрочь поломала их планы, тщательно выстроенные «куратором» нашей мерзопакостной конторы… Я же отделался легким огнестрельным ранением плеча и сломанными ребрами. Впрочем, экс-полковник не очень любил вспоминать или распространяться о прежних похождениях!

Итак, я сидел в наскоро снятом домике и ломал голову. Потом внезапно ударил по лбу и кинулся звонить Ирке. Моя прежняя любимая женщина, о существовании которой я благоразумно не рассказывал Дарье, была дипломированным, однако не состоявшимся врачом, и обитала в Израиле. К тому же, Иринка была верным товарищем, никогда не бросавшим друзей в беде. Та мгновенно и самоотверженно кинулась на помощь, и посему Дашка рожала в комфортных условиях огромной израильской клиники со смешным названием «Сорока». Последующие полтора месяца после родов мы вовсю пользовались знаменитым еврейским гостеприимством: Ирка временно освободила снимаемую квартиру и перебралась к своему другу. Последний был на девять лет ее старше, но познакомиться поближе нам тогда так и не удалось.

Одним словом, благодаря Иринке, сами роды обошлись весьма легко — не наблюдалось даже обязательных в этих случаях набухших вен. Не было недостатка и в молоке: острогрудая полунемка-полуполька Дашка, как шутил я, могла снабдить провиантом доброе стадо голодных черно-белых телят. За первый год она достаточно быстро сбросила лишние килограммы; ну а груди, освободившись от нагрузки, стали болтаться под футболкой еще прикольнее. И мне это нравилось! Как и все немки, Дарья принципиально не признавала бюстгальтеры, что же касается доходяжки Полинки, так той и вовсе было нечего скрывать, а уж тем более — похвастаться.

… Повзрослев, наша дочь, как и все дети в подобном возрасте, стала проявлять недюжинный интерес к обстоятельствам своего рождения.

— Ма, меня аист принес? — полюбопытствовала она как-то.

— Не угадала! Сорока! — улыбнулась Дарья.

— А нашли где? В капусте? — не отставал любознательный ребенок?

— Нет, — честно призналась мама, припомнив что-то неприличное, — в придорожных кустиках! — и, не в силах больше сдерживаться, нервно хихикнула и покраснела; тому весьма способствовала ее белая кожа. Тут уже не выдержала и Полинка. На общий дружный смех прибежал даже глава семейства. И, узнав о причинах буйного веселья, клятвенно пообещал: «Дочь, давай ты немножко подрастешь, а потом мы подробно объясним, из какого места дети берутся»… С тех пор миновало несколько лет, но вопросов больше не возникало. Скорее всего, насчет кустиков и всего остального ее незаметно просветила вредная «тетя Поля».

Свой возраст Майя измеряла по метле. Да-да, по обыкновенной метелке, которой педантичная Дашка заставляла подметать наш небольшой дворик. Сама воспитанная в немецкой строгости, она надеялась привить свою любовь к порядку и дочке — посредством ежедневного протирания пыли и мытья посуды. Вот только фиг она угадала! Ибо мощной противоборствующей силой здесь неосознанно являлась Полинка, и Майя часто скрывалась в ее гончарной мастерской — среди благодатного и расслабляющего бардака. Мастерская одновременно служила не только личным кабинетом, но и музеем-складом разнообразных археологических находок… Впрочем, виноват — я отвлекся, но обязательно расскажу об этом примечательном месте чуть позже.

Итак, вначале малявка была гораздо меньше ручки метлы, немного погодя — уже ростом с метелку. А потом… потом словно кто-то наколдовал, и наша Майя поперла вверх и вверх, как невытравляемая трава сорго. «Мама-мама, — забежала она в дом, — я уже больше ее на полголовы!» В руках у дочурки была верная метла…

И с легкой руки язвительной Полины так ее и прозвали: «Метелка»! Впрочем, дочка не обижалась. «Вырасту — стану дворником», — гордо заверила она. — Или снайпером!

Почему именно снайпером — об это не знала даже лучшая подруга, то есть «тетя Поля».

Как наверняка уже поделился с вами мой друг-писатель, Дашкины гены дали знать о себе и в четвертом поколении. И посему Майя росла белобрысой, с характерным длинным и прямым фамильным маминым носом. Что же касается Дарьи, то с возрастом (недавно мы отпраздновали круглую дату: сорок лет) ее черты лица все больше и больше напоминали мужественно-женский профиль валькирии на бундесмарке старого образца. Ужасно странно, но дочкин упрямый подбородок и многочисленные конопушки — те точно удались в Полинку! И последнюю данный факт неизменно умилял: Метелка однозначно была ее любимицей.

Второе, весьма меткое прозвище спонтанно дал ей еще один старый друг нашей семьи — «торговец Дхармой» Леонид. С годами его бизнес по купле-продаже местных буддийско-ритуальных предметов: тханок, четок, медальонов, бронзовых и глиняных статуэток и прочего «духовного» ширпотреба рос и развивался. Оборотистый Лёня открыл дополнительный офис еще и в Европе. Но была и обратная сторона: мы все реже видели замотанного непрестанными авиаперелетами друга… Так вот, примерно после годичного отсутствия он без предупреждения заявился в гости. Навстречу радостно выбежала голенастая и перепачканная глиной дочка — обниматься! Пораженный Леонид открыл рот и застыл на пороге… «Ну и дылда!» — ошеломленно выдавил он. И пристыженно спрятал в карман розового пластмассового пупсика, которого намеревался вручить «малышке Майе».

Глава 3. УХАЖЕРЫ

— Ну и кто на этот раз? — осведомился я, допивая чай.

— Таши, — похвасталась она с набитым ртом. Дочь давно отложила в сторону ложку и молниеносно расправлялась с рисом единственно приемлемым и удобным способом — руками и кусочком чапати. Я поморщился, но навалил на освободившуюся плошку щедрый половник мяса с овощами. Насильно всунул ложку обратно и погладил оголодавшее создание по растрепанной шевелюре, почему-то слабо пахнущей псиной.

— Не припоминаю… — я покопался в памяти, перебирая смуглые лица окрестных пацанов. — Сколько ему?

— Уже тринадцать! Но малявка, ниже меня…

В это я охотно верил. Где бы не собиралась тесная компашка этой уличной индо-непальско-тибетской банды, Метелку можно было опознать за километр, ибо ее белобрысая немецкая макушка неизменно возвышалась над всей остальной мелюзгой, как светофор над прохожими. Впрочем, в свое время на детсадовских фотографиях я выглядел точно так же. Сейчас мои габариты составляли сто восемьдесят четыре сантиметра, а вес нетто, увы, почти сто килограммов. Дарья весила вдвое меньше, но тоже была рослой.

Банда была энергичной, деятельной, сплоченной и весьма гордилась дружбой с нашей «белой принцессой». И посему Майя повелевала целой стайкой ухажеров. Сутками пропадая среди сверстников, дети легко осваивают любой язык, и дочь прилично болтала на местных диалектах. Во-всяком случае, она служила моим переводчиком на рынке и в многочисленных магазинчиках.

— Конечно не знаешь. Он живет через две улицы. И переехал туда с родителями недавно. Папка — тибетский доктор, — просветила Майя. — Сидит и лепит эти маленькие пилюльки. Помнишь, вы лечили меня похожими от поноса?

— Конечно помню, — строго сказал я. — Не надо было жрать всякую уличную дрянь!

— Это не дрянь, — укоризненно поправила дочь, — а махапрасад! Самые лучшие подношения на празднике у индусов! Кто ж виноват, что они руки не моют! А если и моют, то в такой воде, что и корова не станет пить… А отказаться было неудобно… вот я и…

— Ну-у… насчет праздников ты у нас выдающийся специалист! Помнишь, что в детстве учудила?

На меня уставились два очень честных, хитрых серо-голубых глаза — ну точно Дашка!

— Зато всем понравилось, — авторитетно заявил ребенок, затем облизал пустую плошку и протянул ее мне. — Можно, пока муттер нет, ты вымоешь посуду? А я полью.

… Пока мы оттирали до блеска кухонную утварь, я припомнил эту знаменитую историю. Как-то посреди абсолютно спокойного и безмятежного дня в наше окно заглянула смущенная соседка (беженка из Тибета), которая жестами показала, что неподалеку творится нечто примечательное. И мне, как заботливому отцу, неплохо было бы взглянуть на это самое «примечательное». Я натянул шорты, футболку и пулей вылетел на улицу.

А посмотреть было на что! Посреди узкой оживленной улицы тянулась необычная религиозная процессия. На носилках, сделанных из пары жердей, увитых зеленью, и продавленного сиденья от сломанного стула, восседала гордая пятилетняя Майя. На шее болтались серебряные побрякушки, тайком позаимствованные у мамы, а также огромная гирлянда из желтых цветов. Ее белая кожа была затейливо растатуирована хной. В одной руке виднелся ваджр, в другой — колокольчик-дильба, из которого дочурка извлекала пронзительные звуки (оба ритуальных предмета были скрадены прямиком с нашего алтаря). Меж скрещенных худых и изрядно поцарапанных ног покоилась глиняная тарелка с подкрашенным рисом, и «божество» царственно разбрасывала его по сторонам. Носилки тащили сразу восемь сосредоточенных и серьезных от важности момента малолетних пацанов.

Я не знал — то ли смеяться, то ли плакать, то ли бросаться в толпу и с боем извлекать оттуда авантюристичную дочь! Но что особенно поразило меня: прохожие, привычные к религиозным процессиям, с готовностью подходили под благословения, которые раздавало это сопливое божество.

Кончилось все тихо-мирно. Процессия торжественно и медленно свернула в наш двор. Носилки были осторожно опущены на землю. Пацаны неожиданно сложили руки на груди и поклонились… Соскочив с сиденья, Майка воровато осмотрелась по сторонам и сразу же попыталась заручиться папиной поддержкой. В это время предусмотрительная Дарья уже выносила из дома отцовский форменный ремень — широкий, удобный и с тяжелой пряжкой. Завидев эти приготовления, дочурка совершила изумительный по стремительности рывок и скрылась в подсобном строении, которое деятельная Полина оккупировала под гончарные работы. Там, под защитой любимой «тети», она предусмотрительно отсиживалась до позднего вечера. В качестве платы за постой она безропотно взмесила босыми ногами пару-тройку лотков вязкой глины.

… Когда грязные пятки Майи миновали опасный двор и скрылись за спасительной дверью, кто-то осторожно подергал меня за локоть. Я обернулся.

— Дакини! — улыбаясь, произнесла соседка. И почтительно, если не молитвенно, соединила натруженные ладони у монументальной восточной груди.

Глава 4. «СОБАКОГОЛОВАЯ»

После дневных похождений дочурка обычно возвращалась домой как черт знает кто или, скорее, «что»! Пока она была помладше, Метелку отмывали в тазу — грубой щеткой и хозяйственным мылом — безжалостно, не обращая внимания на протесты и визги. Когда стала взрослеть — словно котенка к лотку, приучили самостоятельно обливаться водой из ведра, стоявшего на веранде. На его жестяном боку педантичная немка Дарья аккуратно вывела краской: «Для санитарно-хозяйственных нужд».

Отдельной проблемой были ноги: тут доченька всецело походила на еще одну любительницу свежего воздуха и прогулок босиком — Полину. При нашем первом знакомстве (а было это уже лет сто назад), когда студентка-пятикурсница нежданно заявилась из очередной азиатской археологической экспедиции, я устроил целый досмотр, и той, чуть не до мяса, пришлось покорно тереть непотребные пятки пемзой.

Но здесь, в Непале, наша подруга окончательно распустилась и шлёндрала по двору и мастерской исключительно без обуви — да еще и в возмутительных, перепачканных глиной, старых пижамных штанах в цветочек и древней форменной футболке с надписью «Polizei», оставшейся в наследство от Сергея. А Полина, замечу, была для Метелки не только старшим товарищем, но и единственным неоспоримым авторитетом. Так что борьба за чистоту и гигиену проходила с переменным успехом. Со временем, обессилев, я окончательно самоустранился, и роль санинспектора перешла к Дарье. Но была и обратная сторона: дочка, шлявшаяся босиком до наступления холодов, жравшая что попало и где попало, да еще и под покровом тьмы ежедневно голышом обливавшаяся водой на веранде, обладала завидным здоровьем. Надо ли упоминать, что никаких прививок у нее не было и в помине!

Ну а перемыть набегами гостевавшую у нас малышню было делом неблагодарным и несбыточным. Сердобольная Дашка не могла устоять перед очередным железобетонным дочкиным аргументом: «Ма-ам, ну куда они пойдут ночью?» — и безропотно укладывала чумазых квартирантов на лежаночке в отдельной комнате. Гости были всегда накормлены-напоены, ну а утром происходил один и тот же процесс извлечения малолетних отпрысков их родителями: много извиняющихся улыбок, много вежливых слов на тибетском или непальском, пара торопливых и легких шлепков или подзатыльников… Но к вечеру пацаны вновь тусовались у нас.

Местные быстро привыкли к этой странной, но гостеприимной белой семейке, поэтому воровства и прочих инцидентов не наблюдалось. К тому же, попав к нам домой, в первую очередь любой гость автоматически трижды простирался перед алтарем. С его высоты за ним внимательно наблюдал черноликий и клыкастый Бернагчен — охранитель линии Карма Кагью. С другой стороны алтарной комнаты на визитеров взирала древняя тханка огненно-гневного Кьюнга — бонского и ваджраянского идама. Кто такой Кьюнг, или Гаруда, в Непале помнили даже дети. И связываться со столь грозной силой побаивались.

Короче, дочурку хорошо знали в округе… Да что дети! Метелка отлично различала всех окрестных бродячих и дворовых собак. А собаки — не только великолепно вынюхивали покровительницу среди остальной детворы, но и всецело признавали ее уличный авторитет.

Тому были свои причины. Как-то у нас гостила заезжая парочка туристов. Наслушавшись чужих, слегка слащавых разговоров о бодхичитте, то есть о буддийском сострадании, восприимчивая дочь принялась опекать всех бессловесных тварей. Шелудивые псы ежедневно подкармливались остатками с нашего стола. Завидев птиц или какую-нибудь домашнюю скотину, она неизменно шептала освобождающую мантру (где Метелка понабралась их — станет известно далее) и старалась по мере возможностей благословить животных прикосновением своего личного гау, хранилища буддийских реликвий.

… Да-да, не вру! Еще в девять лет Майя затребовала себе «такой же, как у теть Полины». И той пришлось раскошелиться! Но это лишь начало истории — о ней во всех подробностях будет поведано позже. А вот чтобы все было «по-настоящему», Поля обратилась за квалифицированной помощью к нашему ламе. И тот подошел к процессу снаряжения гау со всей германско-скандинавской ответственностью.

Основой для начинки хранилища стал высохший листик Бодхи — между прочим, прямого потомка того древа, под которым обрел просветление сам Шакьямуни, микроскопические частички, оставшиеся после кремации тела Шестнадцатого Кармапы, и сразу несколько рингселов — самовозникших драгоценных субстанций, найденных там же, на пепелище. Хранились в гау и освященные рисинки с последнего буддийского монлама — большого празднества, проведенного в нашем городке.

Щедрая Полина поделилась с нашей общей дочуркой небольшим клочком одеяний Гэсера — великого царя-воителя и одновременно — могущественного колдуна-бонпо. Вооружившись зубилом и кусачками, добрая душа отрубила также пару секций его проржавевшей кольчуги (надеюсь, вы еще помните, откуда у нее появились эти раритеты)… Итак, после подобных манипуляций Майя обладала гау, которому мог позавидовать любой высокий лама. Случай опробовать его на деле подвернулся весьма скоро. Проезжавший по запруженной городской улице разбитый грузовичок не справился с тормозами и переехал небольшую собачонку. Она скулила с раздавленным задом и переломанными конечностями, когда бесстрашная Метелка отпустила мою руку и кинулась в хаос дорожного движения. Дочурка сорвала с шеи круглую серебряную коробочку, болтавшуюся на толстом шнурке, и приложила ее к голове умирающей псины.

Мне показалось, что та благодарно моргнула страдальческими глазами. Губы Майи беззвучно произносили мантру; из пасти, словно подчиняясь команде, обильно хлынула кровь, а грязное рыжее туловище дернулось в последней судороге.

Все было кончено… Хотя нет! Дочка послушно уцепилась за мою руку, и я услышал сосредоточенное бормотание: «Да переродишься ты среди моих лучших учеников…»

После обеда посерьезневшая от первого неизбежного столкновения со смертью Метелка подсела ко мне. Я просматривал какую-то стародавнюю газету на английском.

— Па, а бывают собакоголовые дакини?

— М-м, — не сразу среагировал я. — Мне пока не встречались. Но точно имеется львиноголовая — Симкхамукха. Свиноголовая — это Ваджраварахи… Еще есть пишачи — те с головами грифа, лисицы и прочими. А что?

Ребенок немного поразмыслил, а потом со всей ответственностью заверил:

— Ну значит мне придется стать первой!

Он погрустил еще чуть-чуть, но потом быстро превратился в прежнюю беззаботную Майю. И та унеслась играть с мальчишками.

Глава 5. КОЛЛЕДЖ ДЛЯ БЕСПРИЗОРНИЦ

Как вы сами прекрасно понимаете, дома не переводились пластырь, бинты и йод. Длинные руки-ноги были то в ушибах, то в ссадинах, то в порезах. Когда дочь стала помогать Полине в ее гончарной мастерской, ко всему прочему прибавились еще и ожоги. Впрочем на свои боевые ранения Метелка пренебрежительно не обращала ни малейшего внимания.

Итак, основная часть медицинских запасов шла на саму Майю, остаток — на бродячих псов, которых она старательно лечила. Вскоре возле нашей калитки стала периодически собираться еще одна тусовка, на этот раз — собачья. Полинку они пропускали беспрепятственно, разве что не улыбались в ответ. Дашку (как правило, нагруженную пакетами) — уважительно не замечали. Я же терпеть не мог любых животных, и последние всегда отвечали тем же. Поэтому в некоторых особо критических случаях помогали лишь увесистая палка и пара камней. Общими усилиями беспризорную стаю удалось выпроводить метров за пятьдесят — к пустырю; теперь их официальная столовая находилась на безопасном расстоянии. Но и оттуда они бросали на вход бдительные взгляды, охраняя дом своей госпожи и покровительницы.

Когда Метелке стукнуло семь лет, на семейном совете ребром встал вопрос образования. Пытаться пристроить ее куда-нибудь в местную убогую школу было делом не только невыполнимым, но еще и смешным. Поэтому роли в нашем домашнем колледже распределились так: папа отвечал за точные науки (бедной Дылде собирались с первого класса понемножку втолковывать премудрости физики, химии и математики). На безответную маму, юриста с хиленьким средним специальным образованием, повесили русский язык и литературу, а также мутный предмет под названием «основы права». («Основы прав человека: даже самой-самой маленькой дочки» — важно поправила нас Полина). В качестве бесплатной нагрузки Дарья была обязана учить непутевое чадо немецкому (примитивный английский был языком повседневного общения, и за него беспокоиться не приходилось). Кстати, забыл сказать, что она факультативно преподавала немецкий еще и в каком-то местном колледже, что было немаловажной прибавкой к семейному бюджету.

Биология и зоология по общем решению из программы исключались: Майя, практически живущая на природе в окружении полудиких зверей, могла дать тут фору любому ученому мужу, специалисту по пестикам и тычинкам. Зато с историей и (не ужасайтесь!) философией был полный блеск! За них отвечал целый кандидат исторических наук — Полина Эдуардовна. Энтузиастка своего дела поклялась также обучать любимую Метелку черчению, рисованию и азам тибетского. Курсы лепки из глины и прочих экзотических технологий прилагались по умолчанию.

Дело оставалось лишь за учебниками. Надо признаться, что родители (и примкнувшая к ним Поля) сами весьма плохо помнили школьную программу, поэтому в первую очередь нужно было слегка освежить их собственные знания. К счастью, в Москве в то время у родителей гостила израильская Ирка. Получив наше слезное электронное письмо, она с привычной энергией стала выворачивать наизнанку близлежащие магазины. Довершил черное дело Лёня: он лично припер из столицы на самолете почти пятнадцать килограммов книг, нещадно ругая меня сквозь зубы. Ценный багаж обошелся в жуткую сумму! «А носильщики смотрели меня, как на… чудака!» — заверил «торговец Дхармой».

И с наступившего первого сентября несчастной Метелке не помогали никакие уговоры и фальшивые слезки: минимум четыре часа в день она обязана была провести за подобием школьной парты. В конце каждой недели ученица с должной толикой опаски подносила дневник на подпись строгому директору «колледжа для беспризорниц» — то есть мне.

… Неожиданно «на ура» пошел немецкий, который успешно вливался в незамусоренные девчачьи мозги. Похоже, от изучения языка отдаленных арийских предков Майка получала несравнимое удовольствие, имевшее еще и сугубо прикладное значение. Вскоре папа приобрел обидное прозвище «фатер», мама числилась как «муттер», ну а к Полинке, что вполне естественно, намертво приклеилась старая кликуха «штурмфогель»… Требуя добавки за ужином (дочь, как и «теть Поля», отличалась неукротимым аппетитом), Метелка неизменно провозглашала: «Нох айнмаль!»

 Как выявила школьная практика, Майка абсолютно игнорировала точные науки, зато часами могла внимать вдохновенным рассказам Фогеля о тибетской, индийской и непальской истории и культуре. Причем, в отличие от папы, отдаленные даты и трудновыговариваемые имена застревали в ее памяти намертво!

Как-то директору колледжа попалась на глаза замусоленная тетрадка с прописями. Я полистал ее и удивленно хмыкнул: жуткие каракули на русском сопровождались четкими закорючками на полях, явно выведенными одной и той же рукой. И неведомые пометочки были именно на том языке, который г-н директор так и не удосужился освоить за N-лет пребывания в этой стране.

Я призвал школьницу к ответу. Та сразу раскололась:

— Па, мне так удобнее! Я пишу слово на русском, а чтобы получше запомнить — добавляю вот это… — и смущенно потерла грязной пяткой о коленку.

— Но когда… — запнулся я от удивления.

— Ну ты ж обучаешь по выходным детей компьютеру! И, пока занят, господин Шарма в благодарность учит меня.

Я был тронут услышанным. Но, чтобы окончательно добить любимого фатера, Метелка ядовито добавила:

— А сам ни одну вывеску прочитать не можешь! И на рынке за тебя торговаться приходится!

Предприимчивая девка однозначно имела способности не только к прикладной лингвистике, но и к искусству по-восточному сбивать цены. И я быстро «капитулирен» перед такой бронетанковой аргументацией.

Глава 6. УДАР ПРОМЕЖ НОГ

Среди пятнадцати килограммов книг, купленных Иркой за свои кровные, примерно девять составляла детская литература. Отлично зная, кому адресована посылка, Иринка не снизошла до слащавых сказочек со счастливым концом или слюнявых назидательных повествований «для девочек»… Нет! Это были полновесные и качественные издания, изобилующие «вредными советами», сомнительными химическими опытами, проводимыми на таинственном острове, где обосновался капитан Немо; циничными стишками, а также приключениями, подвигами и прочими сокрушительными битвами на мечах. Их страницы заполоняли рыцари, авантюристы, золотоискатели, индейцы, ковбои, путешественники и естествоиспытатели. Конечно же, дело не обошлось без пиратов: штурмана Билли Бонса, слепого Пью и одноногого кока Сильвера. Одним словом, это была целая книжная полка настоящего детского счастья! И я частенько, на ночь глядя, заимствовал оттуда очередной завлекательный томик.

Но любимой героиней нашей Метелки однозначно была малолетняя Ева-Лотта, «женщина-воин» из замечательной трилогии Астрид Линдгрен про Калле-сыщика. Надо сказать, что по боевому характеру и даже внешне обе «воительницы» были весьма схожи. Ну а из богатейшего опыта одиннадцатилетнего детектива Блюмквиста дочка быстренько почерпнула все криминалистические методы и хитрости (то, чего не содержалось в книге, доходчиво растолковал папа-полковник). И теперь мою дочь можно было заметить крадущейся по вечерней улице: она с мальчишками выслеживала очередного «злоумышленника». В руке Метелки, как правило, виднелась либо дешевая китайская лупа, либо бумажка с зарисовкой отпечатка следа ничего не подозревающего прохожего. Тот факт, что беловолосый сыщик был заметен среди смуглолицей и черноволосой толпы, словно александрийский маяк в полночь, она упорно игнорировала.

«В папочку, — комментировала приключения дочери Дашка. — Тот тоже лет тридцать игрался в гангстеров и копов!»

«Дер фатер», кстати, был весьма обеспокоен непрестанными похождениями дочери, почти половину дня находящейся без родительского присмотра и контроля. Для начала мама предложила по стародавней горно-тирольской традиции повесить Майе на шею козий колокольчик. Но это уже был перебор и форменное издевательство над ребенком! И, поскольку в нашем колледже за физическую и боевую подготовку отвечал конечно же я, вскоре мы с Метелкой оказались на чисто выметенном и утоптанном дворике, причем оба — в наступательной позиции.

— Дылда, — строго сказал я, — ты еще маленькая! (такое начало уже прозвучало комично, и дочка непочтительно фыркнула)… И мы с мамой переживаем: где ты и что с тобой! Страна тут, конечно, спокойная, но защищать себя надо уметь. Для начала я покажу несколько простых приемчиков, а потом разучим их на практике. Под конец нам предстоит беспощадное рукопашное сражение. Идет? Реветь не будешь?

Метелка помахала головой с таким энтузиазмом и предвкушением опасного ближнего боя, что ее белый конский хвост замотался туда-сюда, словно флажок-лунгта у ступы Сваямбху.

Через минуту она уже валялась на песке, держась за разбитую коленку и с шумом выпуская воздух сквозь стиснутые от боли зубы. Еще через минуту — опять. Но каждый раз самоотверженный ребенок поднимался, сжимал кулачки, принимал боевую стойку… и сполна испытывал на себе последствия очередного приема.

Так прошло часа полтора. Мы запыхались, особенно я.

— Что-то усвоила?

 Мне было жалко дочь, но тренировка оставалась тренировкой, а действительность могла оказаться куда как хуже.

«Женщина-воин» согласно закивала головой. В волосах запутались сухие травинки. Прозрачные глаза недобро поблескивали.

— Ладно, — смилостивился я. — Сейчас отработаешь их на мне. — Запомни основное: все, что мы разучили, это чепуха! На самом деле, есть три главные точки — туда и надо бить, не предупреждая! Это глаза, кадык (взгляни — прямо под подбородком) и… еще вот сюда. Удары подлые, но действенные. И их однозначно не ждут от девчонки. Усекла?

— Яволь!

По идее, меня должно было насторожить одно лишь это спокойное немецкое словечко. Но я стоял в метре от нее, абсолютно расслабленный, и не предвидел от любимой дочери никаких подвохов.

— Тогда нападай!

Метелка ангельски улыбнулась и затем, без ложного замаха (который мы разучивали аж четверть часа), финта или какого-нибудь предупреждения, залепила длинной босой ногой хлесткий удар прямиком «вот сюда».

«Либэ фатер», как очередной негодяй из фильма с Чаком Норрисом, сложился ровно вдвое, судорожно схватился за больное место и со стоном осел на песок.

Он молчал. Да и говорить было не о чем.

Слегка обеспокоенная быстрой и чистой победой дочь подошла поближе и подергала недвижимого спарринг-тренера за плечо. Затем сердобольное создание доскакало до веранды, схватило тяжеленное ведро с водой, терпеливо ожидающее ее после занятий спортом, и заботливо опрокинуло «сюда» аж восемь литров воды… Встрепенулась, чтобы позвать на помощь маму и Полинку, но благоразумно решила избавить папочку от лишних глаз и дальнейшего позора.

Я лишь скрипнул зубами. От холодной воды мне стало не лучше, а хуже. Майя преданно сидела рядышком, с интересом поглядывала на расплывающуюся лужу и ковырялась в своем безупречно-арийском конопатом носу. Через пять минут мокроштанный фатер с трудом встал, оперся о надежную дочь и поковылял в дом. За ее безопасность он был полностью спокоен!

Глава 7. БЕЗУМНЫЕ ВОПЛИ

Вы не представляете, сколько радости было, когда в дом наконец-то нагрянула Варвара! Наша давняя подруга (для тех, кто запамятовал — моя ровесница) с возрастом стала, совсем как я, достаточно тяжела на подъем, но общие усилия-уговоры и шестимесячная оживленная переписка сделали свое: она перекочевала в непальскую глубинку в начале весны.

Бывалая путешественница отлично знала окрестности, поэтому найти наше скромное жилище не представляло сложности… Моторикша, жадный, как и все таксисты мира, хотел было затребовать побольше, но пара-тройка твердых и сухих фраз на неизвестном наречии заставили его, горестно вздыхая, удалиться восвояси.

Первой на ее шее повисла Полинка, потом дошел черед и до меня с Дарьей. Последней она хорошенько рассмотрела Майю, с самого начала стоявшую поодаль. «Хм… Однако за время пути собачка могла подрасти», — констатировала Варвара. — Я думала, что у тебя сплошные пеленки-распашонки! А тут…»

Она засмеялась, залезла в карман и принялась что-то нащупывать.

Метелка отлично воспринимала шутки, тем более — была привычна к ним, ибо ее — по самым незначительным поводам — непрестанно подкалывало все наше семейство. Но также хорошо осознавала: чтобы с первых мгновений знакомства не упасть лицом в грязь и, что немаловажно, частично поддержать родительскую репутацию, необходимо зарекомендовать себя пай-девочкой. И посему чинно подошла к незнакомке и деликатно протянула ладошку. То ли так благополучно совпало, то ли еще что, но обе руки в этот торжественный момент были чистыми.

— Ну тогда держи, взрослая девушка. Это подарочек! Не ахти какой, но я старалась.

И Варвара неожиданно водрузила ей на шею четки.

Четки, даже если смотреть на них издалека и в полутьме нашей прихожей, были изумительны! Молочно-полупрозрачные, с нежным отливом, скрывающимся в глубине. Это был лунный камень: тщательно и терпеливо отобранный и идеально отшлифованный умелым ремесленником; да нет, каким к черту «ремесленником» — настоящим художником, мастером!

Свидетельствую: такие четки хотелось носить на шее или запястье вечно, не снимая! А еще непрестанно гладить их, впитывая прохладу неземного камня, и часами перебирать-перебирать-перебирать каждую бусинку. Я тут же припомнил грубый ширпотреб, который тоннами сплавлял Лёня в Европу, и понял: это настоящий подарок!

Прихожая наша была маленькой. И потому в следующий момент меня, да и всех присутствующих, просто-таки оглушил невероятный визг радости! Увы, но выдержки и такта «пай-девочке» (сами понимаете — первое впечатление было обманчивым!) хватило ровно на секунду. Сначала она чмокнула Варвару в шею… Затем, абсолютно забыв поблагодарить, кинулась к нам.

— Муттер, фатер, Фогель! — вопила безумная Метелка на языке своих предков, «псов-рыцарей». — Вот! Вот что я хотела! Давно. А никто не догадывался!

И она, не дав помыться-переодеться после дальней утомительной дороги, бесцеремонно потащила Варвару в спальню — хвастаться сокровищами, хранящимися в гау.

࿇࿇࿇

 — Надеюсь, ты надолго?

Я поливал водой на усталые ноги, а гостья оттирала их губкой. Варваре конечно удалось на время освободиться от цепких объятий дочурки, освежиться и перекусить, но обезумевшая от привалившего счастья Дылда тотчас же поволокла «новую тетю» в мастерскую, где вынудила битый час совместно месить ногами глину в одном из грубых деревянных лотков. Впрочем, Варя была не против: ей, как скульптору и искусному мастеру по литью металлов, хотелось поближе рассмотреть печи для обжига, которые соорудила Полина.

Она взглянула на меня сверху вниз. Я сидел на корточках с пластиковым черпачком, а она одной рукой опиралась на мою спину. Дочки (тьфу-тьфу!) пока рядом не было — она, извинившись, унеслась хвастаться подарочком к темнокожей банде. В качестве бонуса Метелка заполучила от Варвары еще и маленький мешочек для хранения малы, сшитый из оранжево-узорчатого китайского атласа.

 — Я уже поняла твой хитрый замысел. Собираешься сплавить Майку на мои плечи, да?

— Вот же черт: не отвертишься! Словом, и это тоже…

— Ну… думаю, что надолго, если не обременю. Дома дел временно нет. Сын женат; пускай пока что без меня повоспитывают внука. Да за котом присмотрят. А занятия по тибетскому я и отсюда проводить могу, удаленно. Хочу развеяться, попутешествовать по монастырям, навестить учителей. Заодно освежу языковую практику… И еще: меня тут Полинка закидала идеями! Даже часть мастерской готова выделить под мои нужды; если, конечно, металл и инструменты подходящие найду.

Я подал ей полотенце, потом взял за руки и внимательно осмотрел с обеих сторон. Как и двенадцать лет назад, они были в старых и свежих ожогах от литья.

— А кот все тот же? Который метил нассать в мои кроссовки?

— Ага. Только разожрался! Совсем мышей не ловит, да на милых дам не смотрит. Спит!

— Примерно как я… А металлы мы тебе с Лёней найдем. Он же вечно с мастеровыми тусуется. Инструменты, в случае чего, можем и взаймы попросить… Кстати, вот тебе еще одна идейка, только что в голове созрела. Местные пацанята и девки все равно на каникулах шляются без дела; это я про тех, кому повезло, кто в школу ходит. Так устрой им что-то типа летнего лагеря. Язык ты хорошо знаешь, ну а чему научить — придумаешь. Заодно и малость подработать сможешь. Сосед наш, что через забор — учитель; с ним и посоветуйся. А дальше весточка по другим родителям разнесется… Да и у него самого орава прилична…

Меня прервал скрип калитки.

Мы обернулись. Поверх приоткрывшейся двери были видны чьи-то серо-голубые глаза. Сбоку, на голову ниже, — еще, еще и еще одни, но уже черные или карие. С десяток других сопливых или перемазанных смуглых мордашек с деликатным, но нескрываемым любопытством взирали на нас сквозь щелястый соседский забор.

— Либэ фатер, — вкрадчиво позвал холодный девчачий голосок, тщетно пытавшийся казаться ласковым и послушным, — мы это… в гости. Разрешаешь?

С шеи на грудь дочурки белой змеей ниспадали четки; рядом, на кожаном ремне болтался серебряный гау.

Мелкорослый народец настороженно ожидал высочайшего соизволения. Я тяжело вздохнул. И неожиданно для самого себя покорно ответил: «Яволь». А потом поплелся заваривать чай на всю орду.

Глава 8. «ДОЛГИЙ ПУТЬ ДО ТИПЕРРАРИ»

— Ну вот тебе и ученички — с десяток наберется. А братьев-сестричек позовут — отбоя не будет!

Мы сидели во дворике с Варварой и мирно попивали чай. Дашка ушла по магазинам: ей позарез потребовались натуральные красители для какого-то очередного праздника. Полина же погромыхивала чем-то тяжелым в мастерской. Полчаса назад она высунулась из пышущего жаром дверного проема и грозно предупредила: «У меня ответственный момент! Прошу не соваться!» И захлопнулась обратно.

На длинном низком столике были второпях расставлены кастрюли с рисом, далом, овощами и прочие сковородки. Ребятня же расположилась запросто — то есть прямиком на теплом цементе, благо что день назад он был тщательно выметен Метелкой и ее верной тезкой-сподвижницей. Нежданных гостей было так много, что вместо обычной посуды нам пришлось открыть целую упаковку одноразовой. Оголодавшие за день беготни детишечки вежливо, но торопливо сметали все подряд; Майя по-хозяйски ходила меж двух рядов с гигантским половником и докладывала всем желающим свой традиционный «нох айнмаль». Никто не отказывался. За чашками она предусмотрительно сбегала к соседям.

Наконец каждая тарелка была вылизана дочиста. Настало время огромного закопченного чайника (заваривать чай в миниатюрной глиняной посуде на такую ораву было делом смешным), который Майя, хитроумным способом занырнув в мастерскую, вскипятила прямо на раскаленной печи. А Варя дошла до рюкзака (тот по-прежнему стоял у входа неразобранным) и вытащила целый пакет чего-то пестрого, явно вкусного. И у гостей мигом заблестели глазенки! Но она быстро спрятала сюрприз за спину, уселась и знáком показала, чтобы все расположились возле нее полукругом.

— Что ж, — усмехнулась она. — Запись в летнюю школу объявляется открытой! Не знаю, что получится, но…

Когда она заговорила с ребятней на их родном языке, блестящие черные глазенки расширились еще больше… Ну надо же! Оказывается, эта взрослая белокожая тетя, приехавшая из далекой страны, о которой они никогда и не слыхивали, говорит четче и правильнее, чем их родители, зачастую смешивавшие несколько наречий и диалектов сразу… Прям как диктор с радио!

Вначале мальчишки стеснялись, ну а девки, полная мелочь, просто помалкивали. Но я сразу понял нехитрую методику новоиспеченной наставницы: каждый достойный и полный ответ на вопрос равнялся одной заманчивой и невероятно вкусной заграничной конфете… Вскоре ребятишек нельзя было остановить: они доверчиво расселись прямо у ее ног и стрекотали так, что даже Майка, похоже, перестала улавливать смысл разговора.

— О чем это они? — я посадил дочь на коленку. Та сразу же сунула мне в рот украденную конфету — настолько неожиданно, что чуть было не лишилась пальца.

Метелка прислушалась.

— Сча, погоди… Ага! Каждый рассказывает, что он любит делать… Что ему нравится. Кем хотел бы быть…

— А в школу все ходят?

— Не… не уверена. Вот Варя… ой, извини: теть Варя и расспрашивает — что им интересно было бы узнать… Ну и прочее. Знакомятся…

На этот раз от калитки донесся не стук, а звон колокольчика; им пользовались только взрослые посетители. Детки тут же умолкли. «Гости съезжались», — обреченно подумал я и, чтобы не вставать, громко крикнул на английском: «ка-а-ам ин!» Калитка в очередной раз распахнулась, и на пороге появился сосед — тот самый господин Шарма, учитель. По моим предположениям, он разыскивал своих отпрысков, а интуиция и, что главное, многоголосый хор сразу подсказали ему нужное направление.

Под мышкой виднелась небольшая шахматная доска (я и запамятовал, что на сегодня назначен матч-реванш). Принимая наше семейство дома, учитель одевался в традиционные праздничные одежды, ну а «выходя на люди», предпочитал строгий костюм преподавателя колледжа: синий двубортный пиджак с огромными начищенными пуговицами цвета старого золота и серые брюки, дополненные черными лакированными ботинками. В этом облачении он смотрелся элегантно-старомодно, словно член местного правительства — но лет так пятьдесят назад.

Тут я немного прервусь… Вообще, как пояснила мне когда-то всезнающая Полинка, фамилия Шарма имела явные индуистские корни и свидетельствовала, что наш сосед происходил из высшей варны брахманов (к ней относились священнослужители, ученые и другие досточтимые профессии). Сей факт однозначно запрещал ему вступать в близкие контакты с семейством «млеччхов»; допустим, принимать из их рук пищу. Существовали, несомненно, и другие строгие ограничения, но наш уважаемый и просвещенный сосед был выше тысячелетних предрассудков.

… Итак, завидев такую шумную компанию, Шарма принялся, будто не доверяя глазам, протирать белоснежным носовым платком очки в позолоченной оправе. Его небольшие ухоженные усики грозно встопорщились, и детишки сразу же втянули головы в плечи, словно предвидели, что их поведение грозит восьмибалльным штормом. Но это была лишь плохая актерская игра, рассчитанная на публику: они также хорошо знали, что суровость любимого папочки была однозначно напускной — Шарма слыл завзятым добряком; еще нежнее к своим детям относилась их мама. Знали это и все соседи в округе.

Я поднялся и приветливо указал на самое почетное место за нашим отдельным столиком. В это же время, привлеченная звоном колокольчика, из гончарного логова наконец-то появилась Полинка. Оказывается, она совмещала сразу два дела — не только обжигала посуду и статуэтки, но и напекла огромное количество индийских чапати, то есть простеньких лепешек; существовало и местное название, но я никак не мог его запомнить. И теперь она весьма торжественно вынесла целое блюдо этих румяных красавиц, которые сразу презентовала Шарме, присев перед ним на корточки.

Штурмфогель был конечно же в своих затрапезных пижамных штанах в цветочек; похоже, они никогда не стирались. «А зачем? — простодушно спросила как-то Полинка, — завтра все равно глиной засру!» В тот раз я поморщился, но промолчал.

Расторопная и расчетливая Майя (ей хотелось продлить праздник) ликвидировала остатки предыдущего чаепития на нашем столике, метнулась в дом, экстренно разыскала самое красивое и дорогое блюдо и сервировала его по лучшим местным традициям: рис, чапати, дал, то есть пряное бобовое пюре, и острые пикули в маленьких чашечках. Уважаемому гостю и соседу досталась также изрядная порция курицы под огнедышащей подливой карри (перца было явно больше, чем овощей), которую дочурка позаимствовала из большой кастрюли, томящейся на плите до вечера.

Далее она набрала чистой воды в медный кувшин, позеленевший от окислов и старости, вооружилась свежим полотенцем и учтиво предложила «господину преподавателю» омыть руки… «Не верю! Ей-ей, не верю», — думал я, наблюдая за действиями Метелки.

Пока Шарма мыл руки (ему ассистировала Полинка), дочь вновь проявила чудеса заботливости. Вообще, у нас в доме имелось целых пять однотипных «праздничных» блюд: по одному маме-папе, Фогелю и Метелке. Их мы использовали на ганапудже; а пятое, с подношениями, водружалось на алтарь. И сейчас «младшая хозяйка» собирала на стол еще четыре. Чтобы не сбиться, она сосредоточенно бормотала под нос: «теть Поля», «теть Варя», «фатер»… На последнее оборотистая дочь навалила просто ужасающее количество еды, громко объявив: «Мне и муттер!» Накрыла блюдо от насекомых и отставила его подальше.

Господин Шарма поблагодарил, пробормотал коротенькую молитву-подношение и вопросительно взглянул на меня, как на старшего за столом: начинать трапезу раньше хозяина не позволял этикет. Я не заставил себя долго ждать, и за столом воцарилось долгое молчание, прерываемое лишь звуками столовых приборов: в соседском доме мы, соблюдая местные традиции, ели руками, но сегодня предусмотрительная Майя раздала нам ложки.

Сытый человек — добрый человек! Хорошо зная эту истину, объевшиеся и слегка осоловевшие от застолья детишечки принялись вяло бузить и даже затеяли какую-то нехитрую игру поодаль от столов. К ним присоединилась Метелка. Я же, ориентируясь на первые приметы основательно набитого живота, устроил небольшой перерыв и вполне официально представил учителю Варвару. Очки у г-на Шармы слегка подпрыгнули на переносице, когда наша гостья заговорила на его родном языке. Он начал оживленно отвечать, периодически почтительно наклоняя голову и привставая с места; скорее всего — хвалил ее (на самом деле, Варя знала три или четыре языка). Пока они знакомились, я не поленился зайти в дом, взять старенький смартфон и, желая окончательно добить учителя, показал с десяток фотографий ажурных статуй будд, бодхисаттв и идамов авторства Варвары.

Тут хваленая пост-британская выдержка окончательно улетучилась, и Шарма принялся удивленно вскрикивать и даже бить себя по бокам при виде каждого нового снимка. «Риалли? Риалли юрз?» — переспрашивал он на корявом «пиджин-инглиш». Наш талантливый скульптор смущенно кивнул и в знак доказательства молча предъявил непальскому Фоме Неверующему свои кисти, покрытые ожогами. Он всплеснул руками и внезапно указал в сторону скромно сидящего поодаль Штурмфогеля… «Теперь верю! У нее — такие же!» Затем соединил смуглые ладони и низко поклонился.

࿇࿇࿇

— Ну вот… приняли и признали! — обрадовался я, когда мы слегка отвлеклись от темы и Поля стала угощать гостя чаем; на этот раз — из изящной глиняной посуды собственного производства. — Теперь можешь поговорить о нашей школьной затее. Куй свое железо, пока оно горячо.

 И мы оставили их наедине: Штурмфогелю не терпелось выманить меня из-за стола в мастерскую, чтобы похвастаться новыми творениями.

Работы у Полинки, как и всегда, были потрясающими. Но сегодня я особенно остро почувствовал, что она не просто научилась талантливо имитировать старых мастеров, но обрела неповторимый и индивидуальный стиль. Я не скупился на похвалы, и вконец растроганный Фогель не выдержал, вскочил (чтобы дотянуться до моего лица) на какой-то ящик и нежно размазал влажные губы по небритому подбородку. Мы постояли так с минутку или более, прижавшись друг к другу, — совсем как в старые добрые времена.

Пот с нашей ремесленницы, целый день протрудившейся у раскаленных печей, лил просто градом.

— Тебя хоть выжимай, — я бесцеремонно оборвал телячьи нежности. — Срочно вымыться и переодеться! — И оттянул сзади, а затем отпустил резинку ее неприличных штанов. Раздался резкий хлопок по голому телу.

А сам прикинул: «Ну и женщины у меня подобрались! Сплошь одни таланты!»

И мы вышли обратно во дворик.

За это время за столом возникла еще одна гостья. К счастью, уже накормленная. Это была жена господина учителя, встревоженная вначале таинственным исчезновением всего поголовья, а затем и отправившегося на его поиски мужа. Сейчас она, словно давняя подружка, вовсю общалась с Варварой. А сытый и довольный Шарма сидел рядышком с Майей и, похоже, занимался с ней очередным уроком. Шахматные фигуры тоскливо прозябали на исходных позициях, а сама доска была отодвинута в сторону. Я заметил, как сосед, будто невзначай, расстегнул пиджак, а затем, предварительно распустив галстук, еще и две верхние пуговки рубашки.

Полинка улизнула — мыться и переодеваться. На это ушло не более десяти минут, но в целом она приобрела-таки достаточно приличный для девушки вид. Затем она мигом уничтожила предназначенное ей огромное блюдо.

Смеркалось. Но Штурмфогеля распирало приподнятое и даже боевое настроение.

— Я бы выпила чего-нибудь, — громко и безапелляционно заявила она. — У меня день ну просто офигенный! Весь месячный план закрыла!

— И я! — донесся знакомый голос от калитки (предчувствуя новые визиты, ее попросту перестали закрывать). Это наконец-то вернулась Дашка; судя по виду и интонациям — тоже довольная, правда слегка опешившая от количества гостей. Она была обвешана пакетами из крафт-бумаги.

— Я бы тоже… — эхом отозвался ваш покорный слуга, но быстро осекся, так как «муттер» сразу же удивленно вскинула брови, ибо я находился «в завязке» много-много лет. И единственный раз, когда меня милостиво «отпустили на побывку», то есть разрешили расслабиться, был больше года назад (я обязательно расскажу вам об этом знаменательном случае чуть позже).

— Ну ладно… — смягчилась Дарья. — Давайте устроим праздник. И каждый сможет претендовать на свою порцию алкоголя. А в первую очередь — я сама! Ну и тебе, — она опять бросила подозрительный взгляд в мою сторону, — немножко перепадет. Только вот где взять-то?

Сметливая Полинка тут же растолковала господину учителю нашу сложную ситуацию, сопроводив объяснение персональным приглашением к маленькому банкету. Тот скосил глаза на свою супругу — поверьте опыту: жены всегда и везде одинаковы! — затем бросил: «Ноу проблем», — отошел в сторонку и набрал чей-то номер. Поговорил, удовлетворенно дунул в трубку и вступил в долгие переговоры со своей «юм», то есть верной спутницей жизни. Смуглолицый Шарма виновато улыбался, множественно кланялся, а в его голосе звучали просительные интонации. Впрочем, жена была не так уж против: она попрощалась с нами, поблагодарила за гостеприимство, собрала своих-чужих детей в единую кучу, заставила их хором произнести одно слово: «Спа-си-бо!» — и выгнала этот детсад за порог.

… Через пятнадцать минут на улице затих мотороллер. Господин учитель торопливо вышел со двора, но почти сразу вернулся, обнимая руками большой картонный ящик с местным пойлом ядовитого цвета… «Нет-нет, — затряс он головой в ответ на мои попытки расплатиться, — младший брат угощает! Он владелец ресторанчика».

࿇࿇࿇

Ровно в три часа, в полной тьме из нашей скрипучей калитки «косвенными шагами» (как писал Гоголь) вышли, обнимаясь, две подозрительные личности. Та, что выглядела повыше и массивнее, достаточно бойко бормотала на местном диалекте… Пониже и гораздо субтильнее — активно осваивала непривычные русские интонации, перемежая речь не вполне понятными словечками.

С полдороги они, как по команде, подтянулись и перешли на подчеркнуто строевой шаг, сопровождаемый старым английским колониальным маршем времен завоевания Индии — «Правь, Британия, морями», ибо господин Шарма оказался не только англофилом, но и преданным почитателем Ее Величества королевы.

«Правь, Британия, правь волнами! Британцы никогда не станут рабами», — пели мы.

До соседских ворот идти было всего-ничего: минуту или две. Но друзей это не устраивало.

— А теперь я вас провожу, — икнул Шарма. — Горные перевалы особо опасны ночью, а путь до Типеррари долог и труден!

И мы сменили пластинку. На очереди был знаменитый марш «Долгий путь до Типеррари».

У моего дома наша воображаемая рота, или даже целый батальон, внезапно развернулась на сто восемьдесят градусов и снова затянула полюбившийся марш. Мы безбожно фальшивили и перевирали слова.

Так мы меняли дислокацию с полчаса. Потом господин учитель догадался взглянуть на часы и даже присел от ужаса перед неотвратимой утренней головомойкой!

— Господин полковник в отставке, — он уже знал мое прежнее звание, — почтительно разрешите удалиться! Докладывает сержант Шарма.

— Позволяю! — воздуха в моих прокуренных легких хватило только на одно короткое словечко.

И наша дружная боевая рота разошлась по команде «отбой».

… Я постоял у входа, пытаясь совладать с легким штормом, еще несколько минут. Пару-тройку раз резко вдохнул-выдохнул и решительно запер засов. «Замечательные у меня женщины, — снова возникло в голове… — Для полного счастья выписать в гости еще и Ирку? Ой… нет! Тогда точно разосрутся! Лучше уж сам при случае прокачусь к ней. Да-да! В гордом и полном одиночестве».

На веранде под ноги попался кто-то живой и мягкий… Я отпрянул: собака? Но «кто-то» протестующе пискнул, оттолкнул ногу, затем натянул спальник на плечи. Это была Метелка, давно готовившаяся к «сложному антарктическому походу» и посему решившая устроить «ночевку в снегах». По пути я заглянул к Штурмфогелю, но обнаружил там спящую Варвару — видно ей, по общему согласию, уступили лучшее место… Наконец-то добрел до нужной комнаты, разделся, нацелился на свободное пространство — аккурат между Дарьей и Полинкой — и нырнул в постель. Кстати, надо упомянуть, что милые дамы пили наравне, разве что улизнули пораньше, и теперь сразу с двух сторон меня обвевал слабый ветерок приторного самопального алкоголя.

Но «прицел» был явно сбит, потому что падая, я угодил локтем в бок Полины. Та приоткрыла один глаз, двинулась поближе и по-хозяйски возложила руку на мое лицо.

Глава 9. СЕМЬ ПУСТЫХ БУТЫЛОК И СЕМЕЙНЫЙ СОВЕТ

Крыть мои вчерашние провинности было нечем: все страдали от головной боли и прочих недомоганий одинаково. «Если радость на всех одна, значит и беда одна…», — всплыла в голове песня из кинофильма по Виктору Конецкому. Но петь сегодня я не мог. Оставалось только бродить по дворику и собирать пустые бутылки. «Одна, вторая, третья», — считал я, собирая их в мешок; когда же дошел до седьмой, то даже сам удивился. Потом разыскал и обтер рукавом шахматную доску — она валялась поодаль, на песке.

… Глава гулящего семейства притащил полный мусорный пакет в спальню, раскрыл шторы и слегка позвенел посудой. Дамы дремали, весьма нежно и тесно приобнявшись. На меня уставились два недовольных и заспанных женских лица.

— Девки, — преувеличенно бодро и громко сказал я (у меня сразу сжало виски), — как говорил наш заместитель генерала по строевой и боевой подготовке: «Товарищи офицеры, я не понимаю! Ладно, выпили вчера одну бутылку водки… две. Хорошо — три! Ну напиваться-то зачем?»

В ответ в мою сторону полетела подушка, и я быстренько ретировался.

Варварина комната пустовала. На столике лежала лаконичная записка: «Ушла побродить вокруг ступы… и прочее. Вернусь вечером». Глаза мои полезли на лоб, но потом я припомнил, что Варя, человек московский, интеллигентный, ограничилась вчера лишь тремя-четырьмя рюмками.

Все же я навел порядок и геройски перемыл посуду. Ребенок — то есть единственный трезвый член нашего семейства! — протирал ее полотенцем и тревожно наблюдал за страдающим папочкой.

Когда я заставил себя облиться ледяной водой (привычка есть привычка), Метелка сжалилась.

— Фатер, я прогуляться, пока светло. Не беспокойся. А ты отдохни прямо здесь… — она указала на свой разобранный спальник.

Вот теперь-то у меня хватило силенок пропеть рефрен из вышеупомянутой песни: «Дру-уг всегда уступи-ить готов место в шлюпке и кру-уг…». Я по-отечески чмокнул арийский нос заботливой дочки. Приглашать меня дважды было излишне! Веранда была замечательным местом для протрезвления после сильного алкогольного отравления.

— Только ты это… дочь — словом, сегодня можешь погулять подольше. Идет?

Глава семейства уютно завернулся в не успевший остыть после дочки спальник и мертво заснул!

࿇࿇࿇

Все мы дрыхли почти до вечера. Сквозь полудрему я слышал отголоски переставляемой посуды: это подкрепляла свои силы Метелка. Затем она стремглав унеслась и объявилась, лишь когда принялось темнеть.

Диспозиция же была такова: недовольная Полинка, бурча под нос «никогда больше», уныло гремела чем-то в мастерской. Дашка стояла у плиты; ее голова была обвязана мокрым полотенцем; сверху торчали взъерошенные белые волосы. Я вяло чистил овощи.

Дочь подошла ко мне под обязательный родительский поцелуй и, дабы исполнить трудовую повинность, без напоминания стала кромсать что-то зеленое на разделочной доске.

— … Жил в Сиккиме не так уж давно один знаменитый лама, Трашиг Ринпоче, — донеслось с порога. Наши помятые лица, саркастически улыбаясь, разглядывала Варвара. — Ну так вот… Он был большим любителем выпить, но делал это, как настоящий практик Тантры, — осознанно. А пил он — невозможно представить! Допустим, его периодически навещал король. И придворные, в знак особого уважения (словом, совсем как вчера), почтительно несли Ринпоче сразу ящик виски, а это, прошу заметить, двенадцать бутылок! А за особые заслуги он ежедневно получал от правительства Сиккима еще шесть или семь.

Так вот: за сутки он выпивал их все! Внешне было незаметно, что известный тулку вообще когда-либо занимался буддийской практикой: высокий лама просто сидел и хлебал виски, словно воду. Так он поступал ежедневно, но на его способностях и поведении это не сказывалось! К примеру, хорошенько подзаправившись, он принимался обходить огромную ступу…

О чем это я? «Мясо, — как сказано в Ваджраяне, — ест тот, кто обладает состраданием. А алкоголь пьет, у кого есть осознанность»… Ну так вот: сегодня я целый день твердила эту фразу, дико страдая от похмелья и мужественно обходя ступу! Но «осознанности», пожалуй, вчера было чересчур!

Мы лишь вздохнули… «Так он лакал настоящий, а не эту обезьянью бурду», — неуверенно промямлил я.

Однако, произнеся свое слабо завуалированное нравоучение, Варвара выставила на стол… большую фирменную бутылку виски и выложила полупрозрачный пакет с мясом.

Мы опешили!

— А вот и подношения. Ганапуджа сегодня, — прокомментировала она, — день Гуру Ринпоче. Подзабыли?

Девки подозрительно переглянулись. Я же, завидев знакомую красную этикетку, воспрянул духом:

— Забыть? Да ты что! Да никогда! — и сглотнул мерзкую слюну. — Но у меня имеется одно предложение. Мясо все равно дойдет часа за полтора; рис и овощи — побыстрее. Давайте-ка, пока все дома, скоренько проведем семейный совет. Заранее объявляю тему: «Успеваемость Майи Сергеевны». Дополнительная: «Конец учебного года».

При слове «успеваемость» Метелка бросила на меня осторожный взгляд. Но после «конца учебного года» — приободрилась.

Я обмыл и мелко покромсал кусок мяса и забросил его тушиться в чугунный котелок. Рука дрогнула, и поверх просыпались тонны две жгучих специй.

Итак, все чинно расселись за свежевымытым столом.

— Подследственная… в смысле «ученица»! — скомандовал «герр директор». — Дневник к осмотру!

Школьница деликатно подала его двумя руками, воспроизведя изумительный по изяществу баварский книксен. И благоразумно осталась стоять поодаль.

— Так… Выставляем итоговые оценки. Куда задевался мой калькулятор? — спросил я важно.

Говенный китайский калькулятор был мигом доставлен.

— Начнем с самого простого. «Родной язык»…

Под «родным» конечно же подразумевался немецкий.

— Твердая «единица», — с гордостью отозвалась мама. Мы пользовались традиционной немецкой системой, и это означало «пять с плюсом».

— Верю-верю… Тут и не поспоришь! Сам помню, как она с ламой отличилась — год назад.

— Угу! А еще больше в тот день «отличились» вы с Вацеком, — саркастически отметила Дашка.

— Да ты ж сама к нему приставала, — парировал я.

— А что за история? — заинтересовалась Варя. Она помешивала овощи.

— Потом… потом расскажу, — спешно перебил глава семейства. — Физика, матема… одним словом, «точные науки». Сейчас-сейчас сосчитаем, — грозно произнес я. — Тут дело сложное! — И принялся жать на кнопочки калькулятора, вычисляя среднее арифметическое.

— Ну ладно, — смилостивился «дер фатер», — ставим «два с минусом». Авансом! Что у нас еще? Ага: «литература, основы права»… всякая фигня…

— «Основы прав ребенка», — не замедлила скромно поправить директора колледжа «подследственная»… — И это вовсе не фигня! Их надо соблюдать и уважать…

— Угу… насчет знания своих прав — у тебя полный порядок, — пресек я слабую попытку бунта на корабле. — А вот обязанностей? … Скажем, литература, — продолжал докапываться строгий экзаменатор. — Давай, прочти что-нибудь по памяти!

Дочка, набрав побольше воздуха, неожиданно без запинки оттарабанила что-то стихотворное на языке отдаленных предков.

— Вас ист дас? И что это?

С другой стороны стола донеслось:

Котлу сказал, кичась горшок:

«Где пузо ты измазал в саже?»

«Не быв у нас на кухне даже,

Молчи, ты, гладкий дурачок,

Молчи, своей не чванься кастой!

Да, ручка у тебя чиста,

Но есть и скрытые места:

Попробуй, задницей похвастай!»

— Это Гёте, — тихо подсказала мне Дарья.

— Ну… про жопу учить рано еще! Маленькая!

Майка едва слышно хрюкнула, но поспешила скрыть усмешку.

— Ладно, выпросили: рисуем «единицу»! «Физкультура, спорт, рукопашный бой»… — я припомнил меткий дочкин удар и смутился. — За нехваткой времени, обсуждать не будем. Записываю: «единица». Переходим к истории…

— Наша традиция Кагью начинается с великого индийского йогина Тилопы, появившегося на свет в 988-м году, — заученно затараторила Метелка, жаждавшая блеснуть обширными познаниями. — Вначале он вел монашеский образ жизни, но потом, после встречи с просветленными дакинями, отказался от обетов и стал странствовать и практиковать, получая наставления от многих учителей. При этом он нанимался слугой или выполнял самые грязные работы…

— Хватит-хватит! Достаточно!

Но неукротимую Майю было трудно сдержать:

— «Учеником сердца Тилопы» стал Наропа, родившийся в тысяча… забыла… году. Будучи наставником огромного монастыря Наланда, он повстречал как-то омерзительную вонючую старуху…

— Понятно! — я занес ручку, собираясь вписать «единицу» в итоговый квадратик. Варвара кивала при каждом слове, а Полинка исподтишка ухмылялась.

— … А ты знаешь, па, что великий исландский скальд и глашатай закона Снорри Стурлусон имел детей от разных женщин? При этом он не принимал участие в битвах лично, — частила Дылда, — зато подсылал наемных убийц! А однажды подбил воинов напасть ночью на враждебный хутор: многие викинги были зарублены, а у одной женщины — отрезаны груди! Сына Снорри ослепил на один глаз и оскопил его двоюродный брат! Но бог войны Óдин, па, тоже был одноглазым! И у него было два ворона — Мунин и Хугин…

— У кого? У Снорри?! — не выдержал экзаменатор.

— У Óдина! А Снорри злодейски убили в подвале, где он прятался… аж в двести… в 1241-м году! О! Помню! — Выпалив эту тарабарщину, мелкая, но кровожадная валькирия выпрямила плечи и сжала рукоять воображаемого меча. Глаза воительницы гордо горели. — Фатер, а что такое «оскопил»?

— На себе не показывают, — уклонился я от ответа, а мама тихо прыснула в ладошку… — И вообще, тетя Поля учит одним безобразиям! Но за усердие — «единица». Итого: торжественно объявляю, что программа учебного года пройдена успешно, а посему прекращается досрочно! На все лето, или как повезет — пока не выгонят, ты поступаешь в ремесленную школу — к «теть Поле» и «теть Варе»…

Я протянул дневник под восторженный «у-уй», но внезапно отдернул руку.

— Стоп-стоп, запамятовал! А «изобразительное искусство»? — и вопросительно взглянул на заскучавшего Штурмфогеля.

— «Пять»! Ой, тьфу на вас! «Единица»! … Да вы лучше взгляните сами. Майка, айда!

Они на минутку скрылись в мастерской и вернулись, нагруженные свежеобожженной керамикой.

— Вот… вот… и еще вот!

Я протер глаза.

— Вы не врете? Небось сговорились? Дылда, это точно твои?!

Она с усердием закивала, давя улыбку, и этим напомнила мне израильскую Иринку. Дочь перевернула каждое изделие тыльной стороной и продемонстрировала выдавленное в глине клеймо, а затем — маленькую металлическую пластинку с припаянным для удобства пользования кольцом — свой «фирменный знак». И припрятала ее обратно в карман.

— Дочь… ну кру-уто! — Я был скуп на похвалы, но не мог сдержать восхищения. — А давай нашей гостье что-нибудь подарим? Тебе ж не жалко?

Она еще раз потрясла белобрысой головой. Ну точно Ирка!

— Варь, иди сюда! «Аттракцион невиданной щедрости», или подарки от Майи. Выбирай!

Варвара долго и внимательно рассматривала глиняные сокровища… «Ох, не знаю. Вот честно: я бы все забрала! Но возьму, если позволят, вот это».

Она показала небольшую фигурку гневной женщины, исполнявшей радостный танец почти что в воздухе — одной ногой опираясь на лотос. У нее была голова странного животного. Позади витали языки всепоглощающего пламени.

— «Собакоголовая дакини», — радостно подтвердила Майя. — И сунула гостье, от своих щедрот, еще и чайное блюдце со свастиками.

— Ну ты точно бонпо! В левую сторону закручены, так? — сходу подметила Варвара. Я взял у нее блюдо и поразился, что видел точно такое же у нашего друга Савелия — подарок от Сергея.

— Угу! Муттер, теперь тебе! — и Дашка тоже получила персональный подарочек — медальон… Правда тут Метелка почему-то запнулась…

— «Пространства Самантабхадры», — вполголоса подсказал Фогель.

— Точно. Забыла! … Па, а это — твое! Три раза переделывала! — и дочь запрыгнула на мои колени, протягивая что-то очень знакомое.

࿇࿇࿇

Оставшиеся сокровища были честь по чести переданы многочисленному семейству господина Шармы. А пять одинаковых чайничков мы договорились состарить и подсунуть на реализацию Лёне: даже интересно, узнает ли он «руку мастера»?

… Нет нужды упоминать, что мне досталось объемное изображение Кьюнга.

Глава 10. НА ТРОПЕ ВОЙНЫ

Надежды сбылись: прибывший к нам «торговец Дхармой» лишь оглядел продукцию, подготовленную для реализации, и молча упаковал ее в объемистую сумку. Метелка была вне себя от счастья! Теперь она стала полноправным участником нашего «предприятия», и я лично отсчитал положенную сумму. На всякий случай педантичная немецкая дочка пересчитала купюры: «не надули?» Разделила тощую стопочку на две неравные половины, одну сразу же выложила на столешницу, строго добавив: «на хозяйство», — и стремглав понеслась на улицу — «тратить на банду» остаток.

А поутру, спустя неделю, я был разбужен непривычными звуками. Во дворе разгружали что-то непонятное. Я выбрался на солнышко, позевывая и потягиваясь. Двое местных рабочих тягали к мастерской грубые слитки, длинные полосы, листы, кривобокие поковки и прочий цветной металлолом. Они с нескрываемым удивлением подчинялись командам белых женщин, каждая из которых, замечу, втихую воодушевленно потирала руки при виде такого богатства… Словом, наш Леонид сдержал свое слово.

И работа закипела! Идей действительно поднакопилось много. Но Варваре нужно было привыкнуть к весьма допотопным (увы, мало что изменилось в этой стране за последние два тысячелетия!) технологическим процессам, и посему она собиралась начать с малого: простеньких и небольших амулетов-медальонов, браслетов и прочих украшений. И лишь набив руку, планировала перейти к более сложному, например, к отливке колокольчиков-дильбу, пурб и ваджров.

Глиняные формы под литье обеспечивала Полина. Метелка вначале бестолково металась на подхвате, но потом мама сшила ей длинный передник из жесткого брезента и прикупила где-то перчатки и защитные очки. С такой внушительной экипировкой наша дочь перешла из разряда чернорабочих в подмастерья. И сейчас (улица была позабыта) ее можно было застать только «в цеху».

О серьезных работах, типа статуэток, речь пока не шла: необходимо было, что называется, «отладить производственную линию». Из семейного бюджета выделили некую сумму на достаточно мощный мотор: он служил движущей силой для шлифовального станка и незатейливого гравировального аппарата. Остальной инструментарий у запасливого Штурмфогеля конечно же имелся.

При этом для оправдания своей «научной визы» Полинке нужно было периодически исчезать на день-два. Варваре же внезапно помог господин Шарма — он подключил свои мощные связи в донельзя коррумпированной системе, и наша подруга теперь числилась волонтером, обучавшим местных детишек. Впрочем, так и происходило. Это благое занятие не приносило ни копейки, зато от желающих не было отбоя. Хорошо хоть занятия происходили в уютном соседском дворике: выдержать ежедневные бандитские набеги я бы не смог, да и дисциплина там была пожестче.

Как вы сами понимаете, неразборчивые белые туристы гораздо больше ценили «настоящую старину», поэтому попутно наши мастера производили весьма сложные, порой опасные и не всегда благовонные операции по искусственному состариванию «сокровищ из пещеры». Я не буду раскрывать здесь технологии, но наиболее внушительные результаты давало принудительное окисление готовой продукции — с последующим выдерживанием ее в трубе дымохода и закапыванием во влажную (за этим следила Майка) почву… Уж простите за нескромные подробности, но далее на поделки (а точнее — «подделки») следовало помочиться. И наша дочь обзывала эту нехитрую операцию не иначе как «полить грядочку».

Затем изделие легонько зачищалось и полировалось вручную; «наведение марафета» — так охарактеризовала процедуру Варя. Однако следы «старины» действительно были налицо… Как рассказывал мне «торговец Дхармой», местные таможенники находились в курсе всех этих незатейливых уловок (не мы первые и не мы последние!) и посему лишь ухмылялись в усы и беспрепятственно пропускали такие «древности» через границу: в конце концов, их неофициальной обязанностью было поддержание достойного уровня товарооборота в стране. Добавлю: за определенную мзду.

… Через месяц-другой наша «фирма» начала работать бесперебойно. Особую прыть и инициативу проявляла повзрослевшая Метелка: она выспрашивала и записывала, пробовала, ошибалась и вновь экспериментировала. На ее прикроватной тумбочке теперь ночевали только две книжки: «История древнего оружия» и «Таинственный остров» Жюля Верна; скорее всего, дочь руководствовалась плавильными опытами инженера Сайреса Смита. Окрестные собаки, оставшись без хозяйки, терроризировали и пугали всю округу либо тщетно пытались просунуть жалобно-заискивающие морды сквозь калитку. Теперь их с опаской подкармливал глава семейства.

Наибольшего мастерства, как я и предполагал, Метелка достигла именно в искусстве подделки. Археолог из меня, признаюсь, аховый, и я никогда бы не отличил ее «авторские работы» от какого-нибудь баснословно дорогущего музейного экспоната «времен царя Сонгцена Гампо».

࿇࿇࿇

Как-то, сбыв Лёне очередную партию продукции, мы решили устроить пару выходных дней. Наша свежеотмытая компания во благе устроилась за столиком и попивала чай. Метелка же с гиканьем носилась по двору, размахивая ужасно ржавой металлической полосой (один конец был обмотан изолентой), и тщетно пыталась «отрубить голову» непокорному кусту. Хилый куст дрожал от страха и натиска, но стоял насмерть.

Издав кровожадный вопль победы, она разбежалась и оказалась на моих коленях. Я еле успел убрать голову от опасной железяки!

— Еще немного, и фатер, тьфу… любимый папочка, оказался бы одноглазым, как бог войны Óдин, — меланхолично констатировал я.

— Женщине-воину необходим надежный меч! — безапелляционно заявила победительница. — Как у викингов!

Метелка с плохо скрываемой надеждой заглянула сначала в глаза «теть Поли», а потом и «теть Вари». И требовательно дернула последнюю за длинную юбку.

— Женщина-воин, по идее, обязана выковать боевое оружие сама, — вполне разумно парировала Варвара.

Метелка задумалась, взвешивая в руке железяку.

— А вот эта — пойдет?

— Ну… возможно. Меч я тебе не обещаю, но охотничий нож викинга или пиратский кортик — точно! Кожаный чехол поклянчишь у мамы: пусть сошьет. А хорошую деревяшку для рукояти разыщешь или выпросишь. Здесь с деревом напряг… Впрочем, пойдем посмотрим.

Варвара с явным неудовольствием встала с насиженного места и пошла в мастерскую. Метелка понеслась следом, расчленяя по пути незримых врагов.

Так законный выходной день вновь превратился в рабочий. Вскоре из мастерской последовательно донеслись звуки разрезаемого металла, визг точильного камня и непонятный перестук. Прошел еще час, и я, любопытствуя, заглянул внутрь. На наковальне лежал раскаленный кусок металла: его щипцами удерживала Варвара. Она показывала направление удара маленьким ювелирным молоточком. По этому же месту, стараясь не промазать и не угодить по чужой руке, ноге, а то и голове, молотком (в четыре раза больше!) лупила довольная дочь.

— Исчезни, фатер! Весь жар нам упустишь, — непочтительно бросила она и смахнула мокрые волосы с чумазого разгоряченного лба.

Смертоносное «орудие войны» доводилось до ума с неделю — с точным следованием канонам, изложенным в справочнике. Что поделать: бедный ребенок был просто одержим грядущим счастьем и посему носился по всей округе, выпрашивая у соседей и придирчиво выбирая то толстую кожу на ножны, то ремешок на рукоятку… Наконец настал торжественный день «обнажения клинка» — и не столь важно, что он был метра на полтора короче, чем его прототип. Но это в самом деле был чудесный нож: тут постарались и Варвара, и сама Майка. Мы передавали его из рук в руки и как можно громче выражали свое восхищение.

На шум зашел господин Шарма. Ему вкратце объяснили ситуацию, и он присоединился к общему празднеству. А потом неожиданно попросил слова.

— Я восхваляю умелые руки женщин-мастеров и смелое сердце воительницы, — весьма витиевато начал он. — Пусть он поразит множество врагов и защитит друзей…

А затем весьма скромно добавил уже иным голосом:

— Вполне возможно, что я мог бы провести церемонию освящения этого благородного оружия. В детстве я помогал своему деду и, похоже, еще помню нужную церемонию — а она очень и очень древняя…

По уши счастливая обладательница чудо-оружия тут же заинтересовалась предложением. И не она одна: Полинке тоже не терпелось не только поучаствовать в церемонии, но и записать ее подробности.

… Через двадцать минут вместо учителя в синем блейзере к нам зашел кто-то очень представительный, в национальных праздничных одеждах. Гость принес с собой несколько разноцветных порошков в маленьких чашечках, а также зерна риса, ячменя и местное пиво — для подношений.

Приготовления заняли не менее часа, сама церемония — минут пятнадцать. Майя, ведомая Шармой, разбрасывала по углам двора зерна и щедро разбрызгивала слабенький алкоголь. Остальное шипело и догорало в маленьком костре, над которым следовало подержать клинок. С четырех сторон дымились благовония.

— Клинки, которые носят наши воины-гуркхи, обязательно должны отведать крови при обнажении. И если враг не повержен, то это — кровь хозяина!

С этими словами он протянул Майе нож. Метелка бесстрашно кольнула мизинец и гордо показала присутствующим, что по лезвию растекается маленькая алая капля.

Глава 11. НОЖ В СПИНУ

— Слушай, дочь! А вот если куда перебираться будем, с таким оружием тебя в самолет-то не пустят! Побоятся. Или конфискуют!

— Фигня, па! Я уже все продумала. Нож мы продадим в местный музей: наврем, что это личное оружие царя Гесэра! И он любил с ним охотиться… А потом напился чанга… вусмерть! Выронил и потерял! А мы потом нашли; высоко в горах… случайно.

— Не поверят!

— Теть Полина уже пообещала подтвердить! А она историк. Фогелю тут все поверят! И нам дадут за него, — она углубилась в подсчеты, — э-э, не меньше миллиона долларов! Он же национальный герой.

— И не жалко?

— Жалко! Но я теперь и сама такой сделать могу. А Полинка всю церемонию записала. Она с господином Шармой потом два часа просидела, с блокнотом и диктофоном. Разберемся! А на часть этого миллиона, — размечтался щедрый ребенок, — мы вставим тебе новые зубы, как у акулы, и слетаем к теть Ире в Израиль, вдвоем… А маму отправим в Германию. К дяде Савелию!

— Не-не, меня и эти устраивают, оставшиеся, — поспешил заверить я. — Одним словом, ты довольна?

— Конечно, па! Знаешь, как теть Варю благодарила! И Шарму!

— И мы можем спать спокойно…

— Ну… — поразмыслила Метелка, — вообще-то мне не хватает еще двух мелочей. Белого медведя и верблюда.

Я осекся.

— Белого медведя — чтобы бороться с ним во время моей антарктической экспедиции, — пояснила она. — Можно маленького, тогда не страшно!

— Запомни: в Антарктиде медведи не живут, — назидательно поправил я. — Только пингвины! Но здесь с ними небольшая проблема. Да и подохнет он от жары… Постой, а верблюд тебе зачем?

— Пока не придумала, — честно призналась Майя, — но нужен! Обязательно нужен!

И побежала воевать во двор.

Запомните: дочь определенно обладала даром предвидения — и верблюд ей пригодился! … Но что это я — снова опережаю события?! Запаситесь терпением: и об этом вы узнаете гораздо позже.

࿇࿇࿇

Еще через неделю на дощатой двери отдаленного сарайчика (там хранился хозяйский хлам) появился нарисованный мелом силуэт явно нехорошего человека. А в древесине — глубокие отметины от острого лезвия. Отметины вначале располагались хаотично, но с каждым днем точность бросков увеличивалась и большинство попаданий приходилось почти по центру. Короче, дверь была загублена!

Человек был почему-то изображен со спины: широкий ремень с патронташем, сапоги, некое подобие шляпы-стетсона, кобура и натуралистично прорисованные ягодицы… Я заинтересовался и подошел к дочке, увлеченно метающей нож с расстояния примерно в семь метров.

— Майка, все хотел узнать: а разве порядочно убивать со спины? Даже если это бандит-латинос или злой индеец?

Метелка снисходительно посмотрела на меня:

— Ты помнишь ковбойские фильмы, — она запнулась, припоминая, — с этими… с Уэйном и Иствудом, па?

— Уважаю: и первого, и особенно второго! Да мы ж вместе недавно «Хороший, плохой, злой» пересматривали…

— Во! И я их люблю! Кстати, фатер, а кто в фильме больше нравится?

— Мне? «Злой» — Туко-бандит, которого вешали в каждой деревне.

— А мне — «Плохой». Так… ой, забыла! Ага, вот! … Фогель в интернете нашел мне интервью с Иствудом. И знаешь, что он сказал?

— Не-а!

— «Джон Уэйн не может выстрелить в спину. А я — могу!»

И ребенок с такой силой, практически не целясь, запульнул лезвие в самый центр мишени, что оно пронзительно завибрировало.

— … Понял. Вопросов больше не имею.

И папа, без колебаний отправивший двенадцать лет назад к праотцам сразу четырех подлых личностей, двинулся обратно к веранде — подлить чайку. Вслед мне прохрипел страшный голос корабельного кока Сильвера:

— «Одни боялись Пью, другие — Флинта. А меня боялся сам Флинт. Боялся и гордился мной!»

Глава 12. «АНГЕЛЫ АДА»

Как вы могли заметить, зачастую я отвлекаюсь на малозначительные детали. Но сегодня, как и было обещано, вплотную подошел (а еще точнее — вернулся) к весьма знаменательному дню в истории нашего семейства.

Итак, на дворе стоял май; наступил день рождения Метелки… Нет-нет, я не оговорился: ее первый в жизни юбилей мы отпраздновали в январе, но она выпросила у родителей «еще-е один»… «Фатер, муттер, — нудила дочь с конца марта, — я же Майя! А будет май. Вот и давайте отметим! Чё вам, жалко что ли?!»

Короче говоря, день не предполагал ничего необычного, лишь маленькие, но приятные подарочки, — а кто ж не любит подарочки, особенно по второму разу! — и посиделки в узком домашнем кругу. Ничто не предвещало сюрпризов и прочих потрясений.

Широко разинув рот, я попытался разом заглотнуть огромный кусок праздничного торта. Фиг его знает, являлось ли это произведение искусства именно тортом или просто многослойным пирогом; ясно одно — его собственноручно испекла Полинка (вы только представьте эту картину: «Фогель на кухне»), и был он необычно вкусен! К сожалению, я не мог лично поблагодарить кондитера — она отпросилась по «страшно важным делам».

… И здесь я чуть не подавился от неожиданности! За забором внезапно загудели и взвыли с пару десятков сильных моторов — как будто все «Ангелы Ада» собрались единой бандой у наших скромных ворот.

Пришлось срочно дожевывать! Я кинулся ко входу (именинница ринулась следом — защищать папочку), распахнул калитку и обомлел! Перед нами расположился целый строй мотоциклистов: запыленных, явно усталых. В кожаной амуниции, наколенниках-налокотниках, сапогах и суперсовременных шлемах.

Они синхронно нажали на разноголосые клаксоны, подняли прозрачные забрала, и нашу округу огласил разноязычный хор:

— Happy birthday… Happy birthday, dear Maya, — выводила ближняя шеренга. Рядом тонким дискантом кто-то тянул по-польски: «Сто лят, сто лят!» Были слышны и другие пожелания, но их заглушал голос мускулистого человека, восседавшего впереди на мощном «БМВ». Он пел, а точнее — орал на немецком.

Все смолкли разом. Главный байкер легко спрыгнул со своего железного коня, стащил шлем и улыбнулся нам широченной и до боли знакомой улыбкой — он называл ее «улыбка капиталиста».

Это был наш лама.

Со второго сиденья на ошеломленную именинницу поглядывал донельзя довольный Штурмфогель.

࿇࿇࿇

Банда потихоньку «рассупонивала коней», освобождалась от шлемов и курток. Вскоре она превратилась во вполне приличных европейских мальчиков и девочек — смешливых, раскованных, свободных. За одним нюансом: почти все «мальчики и девочки» были моими ровесниками, либо чуть постарше или помоложе. Ибо нас навестила старая гвардия — первые ученики ламы, следовавшие за ним последние тридцать, а то и сорок лет. Троих я знал: верного секретаря и спутника ламы, щуплого и юморного Вацека, да двоих крупных, седых и коротко стриженных датчан, походивших на близнецов.

Наш учитель, умудрявшийся каждый год обогнуть земной шарик один, а то и два раза (каждый день он засыпал и просыпался в новом городе), почти полвека не имел ни отпусков, ни выходных. Исключение составляли несколько дней, которые он проводил в сопровождении ближайших друзей, преодолевая на мотоциклах бездорожье Альп и штурмуя крутые горные перевалы.

Когда-то в молодости его, профессионально занимавшегося боксом в спортивной академии, зазывали в команду гонщиков — он некстати попался на глаза тренеру, когда гнал на мотоцикле по кривым средневековым улочкам Старого города — с пассажиром и двумя ящиками пива! Так вот, единственным требованием было: «Команде нужен бесстрашный идиот, который не знает, где находится тормоз». Но всем нам страшно повезло: карьера гонщика не состоялась.

Справедливости ради отмечу, что за его широкими плечами были не только десятки тысяч километров, но и больше сотни прыжков с парашютом. Ибо наш учитель вел родословную от знаменитого скандинавского ярла начала первого тысячелетия, поэтому кипучая кровь завоевателей-викингов, пиратствовавших на Балтике и наводивших ужас на франков и бриттов, не давала ему поддерживать размеренный и «благостный» (то есть приличествующий «обычному ламе») образ жизни. И лишь ослепительно седой «ежик» и глубокие морщины выдавали настоящий возраст: скоро мы собирались всем миром отмечать его юбилей — восемьдесят!

Впрочем, даже сейчас, в своей армированной черной «кирасе» он был похож скорее на конунга, чем на ламу: не хватало только острозаточенного топора. Его же повседневная одежда — и это были камуфлированные штаны-куртка, тельняшка или футболка-хаки, а отнюдь не бордово-желтые «занавески» и прочие ламские юбки, — наверняка покоилась в каком-то из походных кожаных кофров.

Я, невзначай смахнув нечаянную слезинку (что поделаешь — с годами ваш рассказчик стал сентиментален, к тому же — однозначно не предвидел такого грандиозного сюрприза; еще точнее — нашествия такой оравы), торопливо подошел под благословение. Обычно мы легонько стукались-прижимались лбами, и лама прикладывал к нашим головам свой знаменитый гау. Но сегодня процедура затянулась: он последовательно задержал серебряную коробочку, инкрустированную кораллом, на моей макушке, у горла и сердца. Это была символическая передача потока благословений тела-речи-ума нашей непрерывной линии Кагью — и она всегда пробивала сверху донизу, как ток высокого напряжения.

Затем учитель всецело переключился на малолетнюю виновницу торжества. Он протянул руку (на запястье был намотан ремешочек от гау), но Метелка вдруг отпрянула… и унеслась в дом!

— Наверняка побежала за мешком для подарков, — съязвил я, — причем второй раз за год!

— А их будет много! — подтвердил лама и поискал глазами Фогеля. Тот, не мешкая, достал какой-то таинственный пакет. Завидя наши приготовления, «Ангелы Ада» тоже полезли по своим кофрам, притороченным к рамам, или принялись рыться в объемных карманах.

И тут мне предстояло еще одно сильное потрясение. Ибо пред нами внезапно материализовалось нечто неожиданное. «Неожиданность» была облачена в национальную одежду благовоспитанной немецкой девочки конца девятнадцатого века. Это подгадал толстяк Савелий, прислав подарок экспресс-почтой аккурат к январскому дню рождения. В посылке лежала краткая пояснительная записка: «сперли из музейных запасников».

Лиф маскировал пока отсутствующую грудь, из-под наглаженной плиссированной юбочки виднелись ослепительной чистоты гольфы (слава богу, сбитые коленки и ссадины на ногах были целомудренно прикрыты). Довершали картину старомодные черные туфельки с поперечными ремешками и блестящими желтыми пряжками… Я лицезрел свою дочь в юбке первый и предположительно последний раз в жизни, поэтому, признаюсь вам, слегка обалдел.

Ее привычный длинный хвостик был наспех закручен в две косички. Но и это не все: сбоку торчал кокетливый бантик… Вы слышите? Ба-антик! Скорее всего, на него пошел лоскуток из хозяйства Штурмфогеля.

Благонравная девица держал блюдо с огромным куском пирога и дымящуюся чашку с чаем. Грациозно изобразив книксен, она поклонилась и быстро-быстро прощебетала что-то на немецком.

При таком внезапном явлении, а также нежданных звуках родной речи учитель расцвел! Он принял блюдо, осторожно приложил его к голове. Демонстративно вдохнул — и даже прикрыл глаза от удовольствия: «а-ах»! — заманчивый запах выпечки, затем в один присест расправился с угощением и запил чаем. Вытер ладони прямо о комбинезон и расцеловал смышленую соплеменницу в обе щеки: «Данке!»

Та еще раз вежливо присела. Но тут же ее алчный взор обратился на «теть Полю», которая достала из пакета и передала ламе какой-то блестящий предмет. Он помахал им — чтобы все разглядели! — над головой, а потом, низко склонившись, обеими руками протянул Майе гау.

Именинница подпрыгнула от восторга! Однако дальше ей пришлось скакать, не переставая, ибо на нее надвигалась вся банда пропыленных-пропотевших байкеров! И каждый протягивал незатейливый, но занятный подарочек: начиная от мини-кувшинчика с ароматическим индийским маслом, каких-то перстеньков, висюлек-бирюлек (на запястья, шею, лодыжки и, как я подозреваю, даже в нос) и заканчивая пачкой благовоний, связкой разноцветных флажков-лунгта или коробкой сладостей.

Для полного счастья на нашу дочь набросили огромный венок из цветов, а потом покачали на руках.

Ошеломленные соседи высыпали из домов и с удивлением взирали на празднество. Стая мальчишек окружила мощную технику и с завистью разглядывала блестящие детальки — потенциальную приманку для их цепких воровских глаз.

Майя, визжа, взлетала все выше и выше… «Ура-а! Дайте мне парашют!» — вопила она на всю улицу.

Глава 13. ОХРАННИКИ

— Мда, без парашюта не обойтись, — лама непроизвольно прикоснулся к грудной клетке… Мы понимали, что имелось в виду: давным-давно, на восемьдесят каком-то прыжке он, принявшись медитировать прямо в воздухе, забыл о стремительно приближавшейся земле и рухнул на бетон — «запаску» удалось открыть лишь на высоте ста метров.

Кстати, узнав об этом, я был удивлен лишь одним фактом: бетонное покрытие почему-то не разрушилось! Ибо наш учитель действительно был сделан из легированной стали. Провалявшись минимум времени на растяжках, неугомонный «Терминатор» вновь пустился в путь: на переломы, костыли, титановые пластины и гипс он не обращал ни малейшего внимания!

Наконец-то из дома показалась Дашка. Как выяснилось, завидев в окне ораву гостей, она стала лихорадочно собирать на стол. Впрочем, особых не приготовлений не потребовалось: Полинка лихо вскочила на мотоцикл, уцепившись за спину какого-то мадьяра (я припомнил его спутницу — смуглую брюнеточку Жужику; для своих пятидесяти она была ужасно «секси»), и умчалась в ближайший ресторанчик — делать заказы.

Лама крепко обнял и расцеловал хозяйку. У него была профессиональная память на лица, поэтому он конечно же помнил, что много лет назад соединил нас вполне традиционным буддийским образом… Как вы сами понимаете, болтали они на немецком, поэтому суть разговора оставалась для меня загадкой, но даже издалека было заметно, что Дарья заметно покраснела от смущения. Впрочем, тут же выдала секрет: «Он поинтересовался, оправдываешь ли ты мои женские ожидания?»

Я хмыкнул и призадумался.

Предусмотрительные гости затарились основательно: крепкие, как несгораемые шкафы, парни дружно затаскивали во двор ящики с пивом и кое-чем покрепче; все это было доставлено на могучем квадроцикле — он стоял в шеренге последним. В кузове были навалены также горы неподъемных рюкзаков; один — с броским красным беджиком «Lama». Верный Вацек обвешался сразу тремя или четырьмя и поволок их ко входу.

И тут случилось нечто непредвиденное. Как я уже упоминал, своим обликом наш учитель нисколько не походил на ламу, равно как и вся банда — на благонравных буддистов. Но любопытная толпа — самые обычные соседи и прохожие, простые мужчины и женщины — подбиралась и напирала все сильнее. Признаюсь, меня это слегка беспокоило. Но опасения были напрасны: все их внимание было устремлено только на одного человека… Наконец, самый отважный зевака (явный воин-кхампа — рублеными чертами лица похожий, скорее, на американского индейца, чем на беженца-тибетца) подскочил вплотную… и уткнулся головой в кожаную куртку! Он просил благословения.

Ламу опознали безошибочно: издалека и с точностью в сто процентов! И осмелевший народ ринулся вперед… Абсолютно не удивившийся учитель вновь вытащил гау и принялся за привычную работу. Он слегка приобнимал очередного склоненного (некоторые преданно становились на колени) человека и с силой нажимал на его макушку серебряной коробочкой-гау. Губы безостановочно произносили мантры и благопожелания, а некоторым — в такой-то толчее и шуме! — он умудрялся отвечать на вопросы.

Наконец-то мы обнялись с Вацеком. Судя по общему ажиотажу и рвению, процедура рисковала затянуться минут на сорок и у нас появилась возможность отойти и без помех поболтать в сторонке.

— Я даже перестал удивляться, — признался он. — Вернее, первый раз для меня это было настоящим потрясением. Представь, Серж… 1986-й год, наше первое «секретное путешествие» по Тибету. Развалины древних храмов, уничтоженных уличными подонками-хунвейбинами, руины резиденции прежних Кармап — огромного монастыря Цурпху, китайские шпионы-осведомители на каждом углу, в магазинчике, столовой или гостинице. Местные жители, запуганные и задавленные новой властью за три десятка лет. Сплошные запреты! Словом, та еще картинка!

Мы прибыли в столицу, Лхасу, ну и конечно же двинулись к главному храму — Джокхангу, где еще хранилась священная статуя Джово. Там, в честь Нового года, собралась огромная толпа, состоявшая преимущественно из кхампов, — гордых, воинственных, с цветными лентами, вплетенными в косы. Похоже, лишь они еще не утратили чувства достоинства.

Прошло минут тридцать, и я понял, что нас тщательно изучают. Они надвигались все ближе и ближе. А потом… произошло примерно то, что ты видишь сейчас. Сам понимаешь, что все мы были одеты по-походному, ну а лама — в поношенной военной одежде со шведских армейских складов. Как опознали — клянусь, ума не приложу!

— Чудеса случаются…

— Ага. Что интересно, аналогичное творилось на протяжении всего маршрута, разве что люди приходили за благословением украдкой — ночью… И год спустя, когда мы приехали всей бандой восстанавливать Цурпху. А затем… затем мы попали в чудесное государство Мустанг. Ох, Серж, ты бы видел: нашу группу окружило целое племя женщин-кочевниц, настоящих дакини! Независимых, дивно красивых и при этом — буддисток-практиков. Веришь — сам бы там остался! Но увы: высокогорье не по мне, не выживу. К тому же, у них матриархат. И имеется дурная традиция брать по несколько мужей сразу.

Он неподдельно вздохнул.

— Да у меня тут тоже… матриархат, — признался я.

— Тогда начнем с пива?

И сердобольный Вацек достал несколько банок из походной сумки.

࿇࿇࿇

Без еды мы не остались и заодно сберегли Дашкины нервы. Не успел вернуться мотоцикл, как следом прибыл грузовой мотороллер из ресторанчика. Оставалась одна проблема: где разместить всю технику? Бросить ее на улице без присмотра было чревато; завести в наш маленький дворик — невозможно. Ставить охрану — значит обделить сторожа-добровольца, лишив его радости совместного пиршества и общения.

Но и эта задача была решена самым неожиданным способом. Когда все наконец-то зашли во двор, Метелка высунулась на улочку с подносом и принялась разбрасывать какие-то куски. Затем особенным образом по-разбойничьи свистнула… и с ближайшего пустыря к нам сразу же принеслась стая ее подопечных.

Псы собрались в кружок и жадно похватали ежедневное угощение. Майка нагнулась, погладила по загривку самую большую безобразную собаку и что-то прошептала. Та то ли осклабилась, то ли улыбнулась, согласно мотнула косматой головой и высунула длинный розовый язык. Потом стая послушно разлеглась полукругом, охраняя мотоциклы.

— И чтоб никуда! — строго приказала дочь и заперла калитку.

Глава 14. ПАН СЕКРЕТАРЬ

Итак, хитроумный план Штурмфогеля сработал. Оказалось, что наша скрытная подруга в течение месяца вела неимоверно сложные переговоры с Вацеком: он, как секретарь и кудесник-организатор любых поездок и мировых турне, должен был предпринять все возможное и невозможное, чтобы не только выкроить свободные сутки в поминутно расписанном графике перемещений их группы, но и оказаться в нужное время и в нужном месте — аккурат в липовый «день рождения» Майи… Но буддийские чудеса, как было замечено чуть выше, случаются постоянно, потому и здесь все срослось удачно. Полагаю, не последнюю роль сыграли неукротимая энергия «теть Полины» и невероятная отзывчивость Вацлава: тот слыл неисправимым дамским угодником и не мог устоять перед дикой смесью фаустпатронного натиска и мягкого женского обаяния.

Кстати, по этому поводу припомнилась одна давняя история: ее рассказывал мне сам Вацек. Как-то секретарь не смог раздобыть билеты на очередной рейс и вернулся к ламе весь расстроенный. «Невозможно», — повинился он. Лама взглянул на него и произнес всего одну фразу: «Вацек, запомни, в буддизме не существует слова "невозможно"!» … И билеты нашлись как по-волшебству!

… Наш дворик постепенно приобретал праздничный вид. Все трудились наравне. С неимоверной скоростью расстилались циновки и коврики, распаковывались ресторанные коробки и внушительные кастрюли (за них пришлось внести залог) — с тибетскими пельменями-момо с начинкой трех видов и мясным рагу под неизменным карри.

Рядом выросла внушительная батарея пивных банок. «Датское», — угадал я издалека. Высокорослая Дашка, взгромоздившись на стремянку, развешивала гирлянды лунгта, привязывая тесемки к хилым веточкам. Ее, как истинный джентльмен, где-то в районе длинных бедер бережно поддерживал маленький Вацек; он вожделенно взирал на немецкие груди под растянутой домашней футболкой и оголившийся пупок.

Одним словом, вскоре три наши милые дамы превратились в объект почитания всей мужской компании. Впрочем, они принимали ненавязчивые знаки внимания как должное. Особенно воодушевилась Майя: она успела посидеть на коленях практически у каждого гостя и гостьи, занимала всех разговорами, короче говоря — однозначно была королевой бала.

Лама разделся до плавок, опрокинул на себя полтора ведра холодной воды (ему ассистировала Полинка), слегка обсох и двинулся на разведку окрестностей. Ну а остатки воды, по общему согласию и под дружный хохот, вылили на сопротивлявшегося «пана секретаря»: его насильственно разоблачили и придержали двое дюжих поляков. Однако извернувшийся мангустом Вацек умудрился укусить одного из безжалостных экзекуторов за руку.

Вначале лама посетил дом: зашел в алтарную комнату и сделал три простирания перед тханками. Поцокал языком, когда экскурсовод-Штурмфогель рассказал ему об истории золотого отпечатка ладони Гуру Ринпоче, и тут же попросил снять тханку, после чего благоговейно приложил ее к голове… Замечу: многие взаправду считали, что наш учитель — одна из эманаций Падмасамбхавы, так что мы присутствовали при весьма знаменательном моменте.

Добравшись до объекта неоспоримой гордости Полинки — мастерской, он внимательно рассмотрел все статуэтки и изображения, а потом, словно уловив затаенное желание гончарных дел мастера, внезапно снял с шеи гау (с ним он не расставался даже ночью) и принялся освящать каждое изделие.

Покинув мастерскую, учитель внезапно остановился.

— Дордже Легпа, — указал он на дверь, — является охранителем всех кузнецов, гончаров и прочих ремесленников.

Расторопный Фогель принес из своих запасов маленький амулетик-сунгдю — изображение Асе, герметично запаянное в прозрачный пластик, и протянул его ламе. Тот, подобрав среди инструментов молоточек поменьше, прибил изображение Защитника над входом, что-то произнес, а потом прижал к нему свой гау.

࿇࿇࿇

Вацек слыл не только галантным ухажером… Вообще, скажу вам, он был феерическим человеком: внимательным к чужим проблемам, деятельным, энергичным. Это он вечно тащил на высоких перевалах чужие рюкзаки, это он разрешал множество сложных, а порой и критических ситуаций в многолетних странствиях с ламой, вел переписку и документацию. Наконец, он был непревзойденным рассказчиком: увлекательным и юморным… Как раз речь за нашим импровизированным столом зашла о защитниках, и Вацек припомнил весьма занимательную историю. Впрочем, «занимательной» она казалась лишь сейчас, ну а много лет назад — была смертельно опасной. Все мы слышали ее уже много раз, и посему история адресовалась в основном Дарье и Майке.

Метелка сидела меж ног ламы, тщетно пытаясь изобразить «позу лотоса». Она была увешана подарочными побрякушками и наслаждалась общим вниманием.

— В девяносто первом году наша маленькая группа была в Колумбии и планировала добраться до Каракаса. Сравнив цены на автобус и авиабилеты, мы поняли, что никогда не позволили бы себе потратить так много: ведь это были подношения наших учеников, и отправились наземным транспортом, хотя многие предостерегали от такой необдуманной поездки.

Где-то по дороге автобус остановили девушки с автоматами. Повстанцы, а еще точнее — откровенные бандиты-«леваки», ловили заложников. Окажись это «правые», мы могли лишиться только вещей и кошельков…

— Но «команданте», человечек в военной форме и с остроконечной бородкой, представился главой «отряда имени Симона Боливара», а это значило, что под угрозой были наши жизни: они безжалостно расстреливали любого подозрительного, а особенно — иностранцев, — пояснил Метелке лама. Та округлила глаза от ужаса и прижалась к нему поближе.

— Главарь обратился к нам с трехчасовой речью в стиле Фиделя Кастро, полной ненависти и угроз. Оказывается, белокожие «гринго» были виноваты во всех настоящих и мнимых бедах их многострадальной страны….

— А я тем временем поглядывал по сторонам, прикидывая: чье оружие можно отобрать при начале заварухи… — снова добавил лама.

— Но кто были эти «гринго»? — патетически воскликнул Вацек. — Мы! Местные сотоварищи по несчастью поглядывали на нас и вздыхали: «их обязательно убьют»…

Метелка аж икнула от волнения, хотя оптимистично ожидала хорошей развязки.

— Но тут случилось нечто странное. Во-первых, мы сидели не так уж далеко от команданте, однако он никак не мог сфокусировать взгляд на наших светлых европейских шевелюрах. Во-вторых, иссякший и подуставший от собственного красноречия начальник предложил: «А теперь задавайте вопросы!»

Из рядов заложников, сидевших прямо на земле, поднялся какой-то колумбиец… Высокий, грузный, бородатый, немного дикий.

— Можно вопрос, товарищ?

— Пожалуйста, товарищ! — обрадовался главарь.

— Скажи, почему у меня борода?

«Это был настоящий театр абсурда! — прервался Вацек и обвел нас глазами. — Мы — заложники; под дулами автоматов герильерос. Вокруг — далекая Колумбия… Идет "сессия вопросов и ответов". И кто-то спрашивает: "Почему у меня борода?" Даже команданте был удивлен».

— Не знаю, товарищ! … Почему?

— Потому что я не могу побриться. А знаешь, почему я не могу побриться?

«Мы смотрели на это, как на сюрреалистический пинг-понг», — еще раз прокомментировал рассказчик.

— Не знаю, товарищ, — вежливо ответил обескураженный главарь партизан.

— Потому что я не могу найти бритвенных лезвий. Но почему я не могу купить бритвенные лезвия?

— Не знаю, товарищ…

И далее последовал отважный, но и смертельно опасный ответ:

— Не могу из-за таких как вы, которые похищают людей и ставят их на колени.

Ситуация менялась на глазах. Команданте, не желая терять лицо, вступил с бородачом в пространную дискуссию. Но вскоре пришло сообщение, что вблизи появились правительственные войска. Нас отпустили.

Мы снова повстречали своего спасителя спустя два дня — в аэропорту, откуда нас эвакуировали. Этот высокий дикий человек был по-прежнему небрит. Он подошел поближе…

— Я задал этот вопрос специально: чтобы защитить вас.

Больше мы его не видели.

— … Какие классные у тебя друзья, — неожиданно шепнула на ухо Дашка. Я удобно лежал, примостив голову на ее бедро. — Наверное, в следующий раз, как соберешься куда-то сваливать, возьмешь меня с собой! Только обязательно!

Я пообещал и даже поклялся. А сам поискал глазами нашу дочь. Но увы: ее не было ни во дворе, ни в обозримом пространстве. Именинница внезапно растворилась, хотя только что — вот-вот! — сидела у ног ламы.

Но и он тоже бесследно пропал!

Пришлось подняться и неспешно двинуться на поиски. Дойдя до алтарной комнаты, я уткнулся в наглухо закрытую дверь. Сквозь нее доносились голоса и перезвон колокольчика.

На прикрепленном к двери листе бумаги прямым ламским почерком на трех языках было начертано: «Закрыто!» И рядом, небрежно и коряво, словно второпях:

«НИ БИСПАКОИТЬ!»

На тумбочке лежал красный фломастер. Я тщательно исправил аж три ошибки и вернулся к друзьям.

Глава 15. «БУДЬ У МЕНЯ ХОРОШИЙ УЧЕНИК…»

Тощий, морщинистый и седеющий Вацек был, как всегда, в ударе; смешные истории сыпались из него, как из рога изобилия. Но каждая мотивировала благодарных слушателей сделать для себя весьма серьезные выводы. Ибо за шутками и прибаутками скрывалась настоящая «речь Дхармы», таившая глубокий смысл.

Так случалось частенько. Наш лама работал двадцать четыре часа в сутки — как вы видите сами, ему не удалось освободиться от обязанностей даже на празднике, — и потому зачастую именно «пан секретарь» становился душой компании на подобных сборищах-посиделках: переключая внимание на себя, он пытался предоставить учителю хоть какое-то время для отдыха. Но это получалось из рук вон плохо: лама был «непрерывно действующим» в любую секунду дня и ночи. «У меня нет представления: это мое тело, — признавался он, — скорее, я ощущаю, что у меня имеется тело, а сам я — программа, которая обязана функционировать».

Впрочем, Вацек был славен — хоть и предельно скромен! — не только этим. В молодости (я видел старые фотографии, так вот: это был очень породистый восточноевропейский красавец-мужчина) он отважно сражался за свободу на улицах своего города, и ламе стоило большого труда скрытно эвакуировать бывшего студента через границу — всего за час до визита коммунистической тайной полиции.

Лет так шесть назад на одной из публичных лекций я попросил учителя рассказать что-нибудь о Вацеке — тот, как и всегда абсолютно незаметный, притулился в уголке зала с ноутбуком и сосредоточенно работал… Ответ ламы не заставил себя ждать:

— Однажды на свет появился добрый и сострадательный Будда во-от с таким носом и губами. Больше всего на свете он любил бег на длинные дистанции, преимущественно от родной полиции. Однажды он убежал настолько удачно, что полицейский участок случайно сгорел — вместе со всеми компрометирующими документами»…

Сам же Вацлав вспоминал о своих лихих днях так:

— В восьмидесятые страна стала похожа на тюрьму. Я был организатором и переводчиком первой лекции ламы. Накануне в квартиру вломились сотрудники безопасности и предупредили, что если они заслышат какие-то «политические речи», то я, сестра и мать будем арестованы. Это серьезные слова, и визитеры не шутили.

Мы ждали лекцию, первую лекцию буддийского ламы как глоток воздуха, как глоток свободы. Ждали две недели, потому что ему не давали визу… Лама приехал, хлопнул меня по плечу и сказал: «Обещаю, все будет хорошо!» И я был полон доверия.

Обстановка в стране была такой напряженной, что улицы заполонили спецназовцы, здоровые сытые парни из деревень. По слухам, им раздавали амфетамины, чтобы те, избивая людей, получали дополнительное удовольствие. Где-то притаились водяные пушки.

Он вошел в набитый зал университета, — не все хотели стать буддистами, но желали услышать послание из свободного мира, — запрыгнул и уселся на стол. Я вскарабкался и разместился рядом. Хорошо узнаваемые сотрудники в штатском заняли первые ряды.

И тут лама сказал неожиданную вещь: «Вам очень повезло здесь, в стране»… Полицейские согласно закивали: «Да-да, все правильно! Нам очень повезло!» Но учитель продолжил: «Потому что очевидно: в ней ничего не функционирует!»

И полицейские мигом схватились за карандаши. Было очень опасно!

«У вас нет блеска и отвлекающих моментов, которые имеются на Западе, поэтому, ничего не имея снаружи, вы можете сконцентрироваться на внутреннем. Сконцентрировавшись на внутреннем, вы найдете там непреходящие ценности… Поздравляю!»

И с этим выводом согласились даже полицейские. В конце концов, они тоже жили в этой стране.

«Я был полон доверия, — всегда повторял Вацек. — Я был полон доверия к нему с момента нашей первой встречи!»

࿇࿇࿇

Вацек действительно был предан нашему ламе, как верный пес… Сейчас он скромно сидел в центре компании. Смеркалось, холодало, и «пан секретарь» тут же накинул свою куртку на Дашку, а затем, чтобы согреть, приобнял сзади. Та удобно откинулась на него, а ноги вытянула в мою сторону, и я грел их руками. Обожравшаяся Полинка подремывала поодаль на спальнике.

Итак, речь зашла о преданности, и Вацеку припомнилась еще одна примечательная история.

— Первым испытанием Наропы был прыжок с высокой башни. Он стоял наверху со своим ламой, Тилопой. И внезапно учитель молвил: «Если бы у меня был хороший ученик, он бы прыгнул»… Чем это кончилось — вы тоже отлично знаете. Наропа прыгнул — таково было его доверие к учителю. Я напоминаю вам эту историю, чтобы убедить: «путь доверия» невероятно труден; «просто медитировать» — гораздо легче!

… Это снова случилось в Южной Америке. Мы были на узеньком мостике в горах — у высоченного водопада, называемого местными «Глотка дьявола». Вода падала с трех сторон, с высоты семьдесят или восемьдесят метров. Я продвигался первым. И, когда мы дошли до края, наконец-то глянул вниз… Но вдруг кто-то шепнул мне в самое ухо: «Если б у меня был хороший ученик…»

Вацек так изумительно преподносил каждую историю, так непередаваемо переживал ее заново и делился своими чувствами с нами, что сейчас хохотали даже те, кто слышал повествование в сотый раз! Но это был отнюдь не конец:

— Это правда! Правдивая история. Но прыгнул ли я? … Нет! Я решил, что это шутка ламы. Но была ли это шутка? Может, на 99,99% и была шутка…

Мы засмеялись еще сильнее. Общему веселью вторил чей-то звонкий голосок. Я оглянулся — к нам незаметно присоединились двое. Метелка напялила черную байкерскую куртку ламы; сам он по-прежнему щеголял в армейской футболке.

— Наропа преданно прыгнул, — продолжил Вацек под нескончаемый смех. — Когда он лежал и умирал, к нему спустился — сам он не прыгнул, а именно спустился! — учитель. Узрев валяющегося ученика, Тилопа удивился: «Что случилось?» Но Наропа мог только простонать: «Я страдаю!»

И тогда Тилопа произнес слова, которые изменили весь мир: «Ты страдаешь, потому что веришь, что страдание обладает независимым и абсолютным существованием. Поэтому ты такой тяжелый»… И в этом экстремальном переживании Наропа постиг — не «интеллектуально понял», а постиг на собственном опыте: страдание не имеет собственного существования. Он встал, отряхнул пыль и продолжил следование коренному гуру… Вот что можно сказать про Путь абсолютного доверия.

Вацек договорил последнюю фразу, оборвал сам себя и преданно взглянул на ламу, словно ожидая приказа на свершение аналогичного подвига. Но тот лишь сгреб двумя мускулистыми руками именинницу и подбросил ее вверх.

— Давайте поздравим нашу героическую девушку с буддийским Прибежищем, — торжественно произнес он. — Теперь мы будем звать ее Кхандро Дордже!

И блаженствующая от счастья Метелка продемонстрировала нам желтую ленточку на шее и цветную карточку с изображением Будды и своим новым именем.

Глава 16. НОВОИСПЕЧЕННАЯ КХАНДРО ДОРДЖЕ

Многоходовая комбинация созрела в голове дочурки моментально; скромно полагаю, что сообразительностью она уродилась в папочку. Было учтено и использовано все: «день рождения», благорасположение родителей и гостей, а главное — дефиле перед учителем, да еще в таком благопристойном виде… И, стоило нам отвлечься на байки Вацека, как она тихонько упросила ламу сделать ей самый важный подарок в жизни — Прибежище.

Как выяснилось позже, на все про все было потрачено не больше часа. Ушлая Метелка тайком затащила ламу в алтарную комнату, сама зажгла благовония и масляные светильники (мы опасались внезапного пожара, и эти самовольные действия были под строжайшим запретом); усадила дорогого гостя на самую-самую большую подушку… шмыгнула в соседнюю комнату, вытрясла из копилки карманные деньги, присовокупила к ним немудреное серебряное колечко и полудрагоценный камешек, потом стремглав вернулась, трижды распростерлась («по всем правилам», — важно объяснила она мне на следующий день) перед учителем на циновке. И высыпала в широкие ладони нехитрые подношения: это действо тоже было предусмотрено традициями.

Ну разве вы могли бы отказать такому сообразительному ребенку? И лама, тронутый и растроганный то ли таким напором, то ли нежным возрастом просительницы, то ли родственными германско-скандинавскими связями, а скорее — всей совокупностью, принялся за дело.

Дабы соблюсти полную секретность (то есть не выпускать ламу из комнатушки), но и не нарушить ритуал, Майя позаимствовала с алтаря тяжелые ваджр и дильбу — наследство Сергея… Церемония была завершена символическим отрезанием белобрысого локона с самой-самой макушки.

Как поклялась мне потом Полинка: «Веришь, ни сном, ни духом! Она сама все затеяла!»

Итак, у нашей дружной банды появился лишний повод для празднования. Но вначале гостей ожидал дополнительный сюрприз: мини-концерт, который устроила неугомонная Метелка. Она никак не могла успокоиться, поэтому минут десять, торопясь и посекундно сбиваясь, декламировала немецкие стишки. А потом, красуясь перед гостями, исполнила несколько диких и отважных акробатических кульбитов. В качестве бесплатного турника ей ассистировал лама.

В перерывах между антрепризами Вацек травил анекдоты. Наибольшее количество аплодисментов сорвал следующий:

— Одна польская мама порола двенадцатилетнего сына. Делала она это обстоятельно, размеренно; сын орал, плакал, извивался, но та продолжала экзекуцию.

«Сынок, знаешь, за что я тебя наказываю?»

«Да, мам, — скулил мальчишка, — за то что я курил!»

«Нет. За то, что ты куришь, а ведь учишься всего в пятом классе».

«Ма-ам! Но когда Лех Валёнса учился в пятом классе, он тоже курил», — нашелся школьник.

Однако мама не переставала методично хлестать его ремнем по заду… «Ты не забывай, что когда наш президент учился в пятом классе, ему уже исполнилось восемнадцать лет»…

Громкий хохот двух седых поляков, похоже, распугал всех окрестных птичек. Причем оба клятвенно подтвердили достоверность этой поучительной истории. Один из них подхватил эту тему:

— Некий господин решил заменить свой мозг на что-нибудь более подходящее. Врач в клинике предложил на выбор английский, французский и польский… «Наверное, я возьму польский»… «О, весьма любопытно, — ответил врач, — а почему?» — «Скорее всего, он еще не был в употреблении!»

Настал черед папиных талантов, и он, ничтоже сумняшеся, фальшиво затянул «О соле мио» — единственную приличную песню, которую я слегка знал. Под одежду была втиснута большая подушка: с ней я походил на Паваротти. Впрочем, ситуацию — вторым голосом — слегка подправила Полинка. Последний номер вконец поставил на уши благодарную публику — и тогда началась дискотека!

Мы развлекались до поздних сумерек. Наблюдая себя, пытающегося изобразить какие-то танцевальные па, как бы со стороны, я припомнил фразу из старой комедии об американской армии: «Майор, стиль "робот" уже давно вышел из моды!»

… Последними из-за стола, уже в предрассветное время, выбрались я и «пан секретарь».

࿇࿇࿇

Я выполз на запоздалый утренний обход. Ночью гости распрощались и, посигналив напоследок, умотали в гестхауз: такая орава все равно не смогла бы разместиться в нашем жилище. На ночлег остались только лама и Вацек: им уступили самую большую комнату. По моим предположениям, они еще спали.

Но, выйдя во двор, я опешил: в тени дерева в шезлонге сидел учитель и что-то сосредоточенно писал. У его ног расположился верный спутник; в качестве подставки для ноутбука он приспособил ящик… Короче говоря, оба усердно трудились.

Я подошел под благословение — в нем лама никогда и никому не отказывал. Затем выпрямился и с удивлением спросил:

— Неужели с утра башка болит только у меня?

Вацек только хмыкнул и картинно потер виски.

— Конечно болит, — подтвердил лама. Он подписывал адрес на очередном конверте. Рядом лежала целая стопка.

— И как вы оба можете работать? — еще больше удивился я, припомнив все многочисленные похмелья за годы своей непутевой службы.

— А тело постоянно приносит проблемы. Например, поутру голова раскалывается… Слабость, болезни, травмы, плохое настроение… Но работа не ждет!

Заполучив такое сущностное утреннее наставление, глава семейства пристыженно схватил метлу и с удвоенной силой принялся наводить порядок.

… Я был уверен, что проснувшись-позавтракав, наши гости быстренько распрощаются. Но ошибся в предположениях: лама явно не торопился и, как мне показалось, чего-то выжидал. Сам-то я был несказанно рад затянувшемуся визиту. Еще бы: когда нам доведется пообщаться вот так, наедине и в домашнем кругу!

Наконец-то на свет выглянула сонная Метелка. Торопливо, но вежливо кинув всей компании: «морген», она деликатно скрылась за занавесочкой и до нас донеслись звуки воды, выливаемой из ведра. Надо отдать должное, утренние сборы у нее были такими же быстрыми, как у мамы: дочурка, свежая и причесанная, присоединилась к нам минут через десять. Вначале ей пришло в голову слегка побеситься — это было бы чудесной заменой утренней гимнастике, но, скорее всего, Майка вспомнила, что теперь она взрослая девочка, да еще и с новым буддийским именем. И посему чинно села рядышком.

 Полинка и Дарья притащили чай, сладости и расстелили себе еще одну циновочку. Все семейство было в сборе.

Мы общались на английском, и в особо трудных местах на помощь Метелке приходила Полина. Вацлав, сохранивший в светлой голове остатки русского, который он в принудительном порядке изучал в коммунистической школе лет так пятьдесят назад, тоже старался подсобить, чем мог. Однако то дочка, то сам лама периодически сбивались на немецкий, и тогда я не понимал ни слова.

— Я хочу объяснить нашей новоиспеченной Кхандро Дордже суть принятия буддийского Прибежища, — внезапно произнес лама, — но, признаюсь, даже для меня это сложная задача…

Метелка приосанилась и напустила деловитый вид. Впрочем, ненадолго: коварный Вацек тут же исподтишка ущипнул ее за тощий зад! Майка дико взвизгнула, и это несколько снизило градус торжественности момента.

— Я не глупая! — возразила она с непередаваемым гонором.

— Тогда я начну с самого главного… Если не забыла, скажи, в чем мы принимаем Прибежище?

— В ламе, Будде, Дхарме и Сангхе. В даках и дакини, — отчеканила малолетняя Кхандро Дордже словно на экзамене. — Мне Штурм… ой, Поля еще год назад объясняла. Я помню!

— Совершенно верно, — подтвердил лама, — традиционно считается именно так: мы принимаем Прибежище в ламе, источнике благословений и наставлений линии передачи. В Будде и прочих просветленных существах, даровавших нам Дхарму; Защитниках и Охранителях, а также в Сангхе — друзьях на общем пути… Кстати, все, кто был здесь вчера, и есть настоящая Сангха…

— Жужика прикольная! — внезапно поделилась свежими воспоминаниями Майка. Вацек хихикнул откуда-то из-за широкой ламской спины: подвыпившая мадьярка изъявила вчера непреклонное желание «удочерить эту бандитку» и увезти ее в свою Обуду — хотя бы на годик. Я-то был «за» двумя руками, но скоропалительному решению воспротивилась Дашка; скорее всего, она просто пожалела «теть Жужу».

— Но я начну с самого верха: именно так принято объяснять в традиции Кагью. Мы доверяем просветленному потенциалу людей, их способностям постигать, изучать и практиковать и потому даем человеку не азы — к примеру, чтобы научиться читать, вначале нужно освоить алфавит, — а знакомим его с самой сутью… Если она оказалась слишком сложной (или наша Кхандро Дордже — пока что слишком маленькой), то ты не опускаешь руки, а делаешь паузу для осмысления или ма-аленький шажок назад — на предыдущую ступеньку. Совсем как в школе: когда тебе непонятны правило или формула, ты ведь не бросаешь учебу, а просишь учителя объяснить еще раз…

— Я не хожу в школу! У нас домашний колледж! — важно пояснила Метелка.

— Тем более, — обрадовался лама, — с такой-то семьей и такими-то талантливыми педагогами…

— И во-от таким широким ремнем! — показала руками Дашка. Впрочем, это была шутка.

— Хороший родительский ремень — залог качественного образования, — подтвердил гость. — Ну так вот, давай вернемся к Прибежищу. К примеру, ученики исторического Будды принимали Прибежище в нем самом — как в реальной личности. Но Шакьямуни умер в восемьдесят лет, оставив главные наставления, которые называются «Четырьмя Благородными истинами» и «Четырьмя Печатями», а также сотни других поучений, вошедших в многотомный Кангьюр. Их совокупность мы называем Дхармой.

Итак, исторического Будды уже нет в нашем мире. Ты принимаешь Прибежище в ламе, но и он смертен. Устные, письменные наставления, тексты практик, комментарии к ним тоже не являются постоянными: за два с половиной тысячелетия существования буддизма возникали и бесследно исчезали самые разнообразные школы и течения — не все они постулировали абсолютные и неопровержимые истины, а посему не выдержали проверки временем. В пожарах или из-за наводнений, сырости и жары безвозвратно погибли тысячи томов текстов. Из-за прерывания линий передачи учения — утеряны многие практики и сокровища-терма… Таким образом, ты можешь убедиться сама: Дхарма (в том виде, как ее представляют многие) тоже является непостоянной… Непостоянен Будда, непостоянен твой лама, непостоянна Дхарма… — теперь поразмысли и продолжи сама…

— Наверное… непостоянна Сангха? — пискнула Метелка и смутилась.

— Jawohl! Пройдет еще лет восемьдесят, и никто и не вспомнит не только мое имя, но и имена моих учеников. Уйдут из жизни все люди, которых ты знала. Как я уже сказал, линии передачи учения могут оборваться, а наша и другие школы — исчезнуть. И такое уже случалось! Во время мусульманского нашествия на исконно буддийские страны были уничтожены сотни тысяч лам, монахов и мирян-практиков, разрушены гигантские монастыри и библиотеки с многовековой историей…

Но у меня вопрос: когда ты сама разовьешь все просветленные качества и станешь буддой (а я в этом абсолютно уверен!), пригодятся ли тогда эти объекты Прибежища? И необходимо ли вообще принимать его в таких непостоянных вещах?

— Все равно стóит! — не растерялась хитрая Метелка. — Например в ламе… Сейчас же ты здесь!

— Где вы нашли такого умного ребенка? — внезапно обратился тот к Дашке.

— В парке… в кустиках! — хихикнула мама.

— Чудесное место! — сходу оценил учитель. — Так вот, все правильно: пока жив лама, пока присутствуют будды и прочие просветленные существа, пока есть Учение и Сангха, ими надо дорожить. Но есть и другие, главные объекты Прибежища, которые всегда существовали до этого дня и будут пребывать с тобой всегда. Их мы можем назвать абсолютными. Можешь поверить: ты неразлучна с ними и никогда не сможешь утерять впоследствии! А чтобы стало нагляднее, давай поступим так…

Лама покопался в карманах армейских штанов и неожиданно извлек стручок чили.

— Я очень люблю вот такой, огненного-горький. Но знаю, что не всем этот вкус придется по душе. Допустим, ты никогда не пробовала этот перец. И я предостерегаю: «Будь осторожна! А лучше — не ешь, иначе обожжешь весь рот». Как ты поступишь?

Тут наша Метелка бесцеремонно выхватила стручок из его рук, для приличия — чуть обтерла о рукав и принялась жевать, всем видом показывая, какое наслаждение доставляет сей продукт (если вы помните, «на спор» она поглощала его тоннами)… Из-за плеча ламы высунулась позеленевшая от ужаса физиономия Вацека: наверняка он впервые в жизни наблюдал, как маленькие белые девочки спокойно уплетают этот термоядерный овощ…

Тут даже сам лама забеспокоился.

— Стой-стой! Достаточно!

Но перец уже исчез во рту.

— Да она на нем выросла… вместо материнского молока, — кратко прокомментировала мама.

— Мда-а… Вижу, мой никудышный пример провалился…

Метелка незаметно сплюнула остатки в сторону, затем махом осушила глиняный чайничек прямо через носик и под занавес спектакля продемонстрировала скромную улыбку немецкой пай-девочки.

— Ну хорошо… Тогда давай так! Ты поверишь, если соседи скажут… ну, допустим, что сегодня ночью твой папа вместе с Вацеком… летали во-он над теми крышами?

Тут наш «пан секретарь», исполнявший функции второго переводчика-синхрониста, безудержно захохотал.

— Чушь! — безмятежно констатировал ребенок; на самом деле, на английском это прозвучало гораздо сильнее: «bullshit». — Он толстый. И утром с постели еле-еле встает! Куда ему… летать. А вчера (дочка запнулась, но потом все же выдала секретную информацию)… они вдвоем еще и напились!

— И вовсе не толстый! И иногда не ленивый! — запротестовал я и попытался втянуть живот.

— А когда ты читаешь в книгах, что Миларепа с легкостью перелетал со скалы на скалу?

— … Ну то Миларепа!

— А если б тебе сообщили, что летал я?

Дочурка скептически пожала плечами. Она не до конца верила в сверхъестественные возможности ламы.

— Я ж не видела…

— Правильно! А если бы увидела своими глазами? Смотри: вокруг глубокая ночь! Вот соседская крыша. Над ней парит папа. И Вацек!

Метелка издевательски хохотнула, не в силах представить такую фантастическую и одновременно комичную ситуацию. Но решила слегка подыграть:

— Могла бы и поверить. Но обязательно попросила показать: что и как? Или б решила, что фатер меня обманывает… и это фокус. Вон, в цирке тоже летают. Их еще называют… эти… иннюзонисты. Иллюзонисты!

— Ага! Ты уже нащупала правильную дорожку: не отвязалась бы, пока папа не показал тебе, как летать. Верно?

— Ох, не отстала! — успел быстро вставить я свои пять копеек.

Наша чересчур умная дочь кивнула, подспудно догадываясь, куда клонит лама.

— А в каком случае ты поверишь? Сразу, безоговорочно и навсегда?

На раздумье не ушло и секунды:

— Если бы я полетела сама!

Глава 17. ВНУТРЕННИЙ ГУРУ

Лама ударил себя по коленке. Наверное, ему первый раз в жизни попался такой находчивый ребенок.

— В точку! Ты поверишь в возможность полета только одним способом: если убедишься на собственном опыте.

— А где здесь Прибежище? — похлопала ресницами Метелка.

— А это и есть окончательное и абсолютное Прибежище, — заверил ее лама. — Смотри, как интересно получается… Исторический Будда две тысячи пятьсот лет назад даровал нам поучения, исходя из собственных открытий и личного опыта.

Первое: мы постоянно испытываем три вида страдания, так как не знакомы с настоящим состоянием счастья, которое связано не с внешними объектами: вещами, деньгами, обладанием чем-то привлекательным, а находится внутри нас. Мы называем его «блаженство ума» и «свобода ума».

Второе: у так называемого «страдания» (которое непостоянно и не имеет абсолютной природы) есть корни: это вера в собственное «я» и все, что связано с ним. На этой почве возникают мешающие и беспокоящие чувства: гнев, зависть, привязанность и прочее.

Третье: от страдания, то есть от представления об иллюзорном «я» и мешающих чувств, можно избавиться. Потому что на самом деле мы заблуждаемся, а наш ум есть Ясный Свет: он не был рожден и не может исчезнуть; он открыт и лучезарен по своей природе.

И четвертое: есть Путь, ведущий к Просветлению, — буддийские методы и практики. Мы работаем со своим умом и развиваем его лучшие качества.

(Метелка слегка приоткрыла рот: это обозначало напряженную работу ее ума.)

— И что же? Допустим, ты взяла умную книжку по Дхарме и прочитала обо всем этом… Второй вариант — об опыте Будды рассказал тебе я или другой лама. Ну или родители… Ты воскликнешь: «класс! как круто!» — но забудешь уже через неделю-другую. Так стоит ли принимать Прибежище в книгах? Стоит ли принимать его в чужих словах, образно говоря, «в свидетельстве соседей», которые якобы видели, что Вацек и папа парили где-то в небесах? Разумнее принять его в том, что ты реально постигла на собственном опыте. К примеру, ты наелась незрелых фруктов и у тебя заболел живот…

— Было такое, — замялась Метелка. — И меня тогда…

— Именно! И ты почувствовала на своей шкуре, то есть на собственном телесном опыте, что в мире существует хотя бы один тип страдания: страдание, связанное с болезнями, травмами, а также…

Тут дочурка продемонстрировала сбитые коленки и прочие синяки и порезы, покрывавшие ее руки и ноги. В ответ лама низко склонил большую седую голову, а затем задрал футболку, чтобы дочь могла ознакомиться со следами бурной жизни, которую он вел почти восемьдесят лет… Та поводила пальчиком по одному особо глубокому и опасному шраму меж его ребер и тихо вздохнула.

— Вот. Ты не только убедилась на личном опыте, что существует вид страданий, связанный с физическим телом, но и приобрела уверенность. Но в чем? Допустим, нельзя прыгать с высоты второго этажа, так как разобьешь коленки! И этот опыт и памятование о нем навсегда останутся с тобой. Его можно назвать еще и «внутренним учителем», который постоянно подсказывает: «лучше сделать так» или «не делала бы ты этого»…

Тут присутствующие обнаружили, что неугомонный секретарь почему-то зажимает рот аж двумя руками, а лицо его неестественно побагровело.

— Вижу, Вацек что-то хочет сообщить нам… наверняка важное! Давай, не стесняйся!

Секретарь бросил на шефа хитрый взгляд.

— Мне… чисто случайно… пришло в голову, что ты не завязал с парашютами даже после того случая. Ну, когда тебя собирали по кусочкам! — он саркастически хмыкнул. — Да и со второго этажа не так давно кто-то тоже прыгал… Прямо на руки учеников! И повезло, что тебя ловило человек тридцать.

— Поправка принимается, — кротко заметил лама, — не всех жизнь учит правильно… Но есть и другой вид страдания (он опять обращался к Майе) — страдание перемены. О нем тоже свидетельствовал Будда. И ты, я уверен, тоже имеешь соответствующий опыт. Допустим, родители всю весну заставляли тебя помогать по дому. Месяц, другой, третий… не было ни одной свободной минутки, чтобы поиграть с друзьями. А потом они объявили: «Все! Наступили каникулы!» И ты мчишься на улицу в поисках приключений. Представь: никаких забот! Никакой работы!

Майя мечтательно закатила глазки, но потом, вспомнив о суровой действительности, вздохнула еще раз: «Не… такого не бывает».

— Ну все же! Я уверен, что если предоставить тебе полгода полного безделья, о котором ты мечтала, то уже через пару недель оно начнет надоедать. Что скажешь?

— Случалось, — подтвердила за Метелку Полина. — У нее ж шило в жопе! Надоест с мальчишками бегать — сразу ко мне. И вертится вокруг: «чем помочь?»

— А ты когда-нибудь объедалась сладким? До отвала? До полного-полного счастья? — внезапно спросил учитель.

— Еще бы! — оживилась Майка. — Теть Ира в Израиле закормила! И тогда меня опять… О-ой… как сильно! — она смущенно приложила руку к животу. — И она давала какие-то таблеточки, черные…

— Одним словом, — подытожил лама, — даже самое-самое великое внешнее «счастье» обязательно сменяется разочарованием или страданием, потому что нам не дают покоя либо собственное несовершенное тело, либо беспокойный ум. И только удовлетворенность и стабильность ума помогут не страдать от самых разных вещей и ситуаций… Вообще, я не люблю долго рассуждать на тему страдания, как это делают «более традиционные» буддийские учителя, а предпочитаю говорить о состоянии необусловленного счастья… Запомни только одно, — тут лама надавил пальцем на кончик конопатого носа Метелки: в буддизме считается, что страдать — глупо! Невероятно глупо! Страдание означает, что ранее мы где-то совершили ошибку, то есть не прислушались к ламе или «внутреннему учителю». Но что мы делаем, когда совершаем ошибку?

— Обещаем: «я больше не буду», — так? — рискнула проверить Метелка.

— Кому?

— Маме!

— Ага, понятно! Папа тут явно не авторитет… сразу бежим к маме! — отметил лама. — А если мамы и папы нет рядом?

— Ну-у…

— Но из-за ошибки в первую очередь страдаешь ты! И мама с папой тут не при чем. И даже сам Будда не подбивал тебя, скажем, разбить соседское стекло, так что и перед ним вряд ли стоит оправдываться, верно?

— Выходит — себе? Себе и говорим?

— Ну да. Это ж твоя ошибка. Смотри: мы не переживаем, не каемся, но извиняемся (хотя бы перед самим собой), определяем причину промаха или явной глупости и впоследствии пытаемся не совершать их снова. Итог — бесценный опыт, который мы приобрели. «Бесценный» — если ты делаешь правильные выводы. А накопленный опыт ведет к мудрости.

И вот что интересно! Не знаю, поймешь ли ты меня сейчас, в этом возрасте, но хочу сказать: житейский, то есть «обычный» опыт, который мы нарабатываем, и житейская мудрость, которую приобретаем, все же не являются абсолютными. На них следует опираться, но нет никаких гарантий, что они окажутся действенными в любых ситуациях, в любое время и в любом месте.

Вот тебе пример: здесь принято разбрасывать мусор и плевать где попало! Никто не считает это неправильным: так делали и будут делать поколения местных жителей. Это ведь тоже можно назвать своеобразным опытом: «плевать на землю — можно!» Хотя это некрасиво! … Но стоит им попасть куда-то за границу, например в Европу или, скажем, в чистенький Сингапур, как они будут немедленно оштрафованы, хотя население того же Сингапура ни внешне, ни по восточному менталитету почти не отличается от непальцев, индусов и тибетцев. Однако там установлены совсем другие порядки и законы.

Поэтому нельзя использовать один и тот же житейский опыт везде и повсюду. Разные ситуации требуют разного подхода. Вот ответь, почему ты надела вчера это немецкое платье?

— Ну… чтобы порадовать всех… Гостей. Маму. Это ж подарок от дяди Савелия. Из музея…

— И это платье изумительно подошло ко вчерашнему празднику. Ты была просто великолепна! А что будет, если ты наденешь его для прогулки по городу?

— Не, не надену…

— А почему?

— Так оно не подойдет. Ему ж лет сто! А здесь все ходят иначе…

— Тоже верно! Поэтому я хочу навести еще на одну мысль: в обычной жизни никогда не будь «девочкой с одним платьем». Представь, что в твоем «гардеробе», то есть в уме, хранятся тысячи разных «платьев». И каждое пригодно для своего случая. С одним человеком надо вести себя так-то, с другим — совсем иначе… Что надевает медсестра, когда собирается на работу?

— М-м… Белый халат…

— А когда после работы идет на пляж?

— Купальник!

— А некоторые — снимают всё! — радостно подсказал Вацек.

— Правильно. Глупо идти на пляж в медицинском халате. А еще глупее — в больницу, но в бикини… Могут не понять! Это ясно?

— Конечно!

— Можно сказать, что до сих пор мы говорили про жизненный опыт. Он приобретается с течением времени. Например, вот с этой девочкой, — он указал на Полинку, — дружить можно… А вот с этим «мальчиком» — лама хмыкнул, а палец на сей раз был направлен куда-то за спину, — лучше не стоит…

Но есть другой опыт и другая мудрость, которые являются настоящими объектами внутреннего Прибежища. И они развиваются только в результате буддийской практики. Я не говорю: «они приходят к нам», — потому что эти объекты абсолютны и всегда были с тобой. Их невозможно «потерять» или «приобрести». Но обязательно нужны чьи-то умелые действия, чтобы указать на них. Твой глаз может видеть все вокруг, но не в состоянии узреть самого себя. Однако лама не заставляет искать что-то внешнее, но лишь дает зеркало и говорит: «Взгляни-ка внимательно. Исследуй себя! Что ты обнаружила? Что видишь?»

Попутно мы понимаем еще одну вещь: ты не можешь напрямую получить «волшебное зеркальце» — указующие наставления Дхармы — непосредственно от Будды Шакьямуни, Ваджрадхары, Тары или Авалокитешвары; единственный человек, который может дать их — лама. Точно такое же «зеркало» дал в свое время мой коренной гуру — Кармапа… Вот почему мы говорим, что лама является и буддой, и Дхармой. Лама является также Сангхой, так как он — звено в непрерывной линии передачи. А эта линия никогда не прерывалась, и она включает в себя всех просветленных существ.

Сейчас этим ламой оказался я. Возможно, со временем у тебя появятся также и другие учителя. Всех их можно называть «внешними гуру». Ну а тот лама, который дал прямые наставления о природе ума, считается еще и «коренным гуру»… Это понятно?

Метелка потрясла головой и украдкой взглянула на Штурмфогеля. Полинка обнадеживающе кивнула: «разберемся».

— Но в твоем уме появляется еще и «внутренний гуру» — результат практики и благих действий: щедрости, усердия, сочувствия. Это как если бы кто-то незримый подсказывал тебе, что происходит, и объяснял природу всех явлений.

 Семена буддийского опыта засеваются постепенно, а сам внутренний опыт начинает проявляться короткими вспышками — «ага!» — которые становятся все продолжительнее и чаще. И это чудесное явление мы называем «тайным гуру». Теперь все события не требуют анализа и разъяснения и вызывают немедленное озарение: «Вот в чем дело!»

Как результат, буддийская практика очищает наш ум, и проявляется его безграничное совершенство. Оно присутствовало всегда, но мы никогда не смогли бы постичь его, не будь искусных буддийских методов. Этот процесс можно сравнить с выдавливанием масла из семян, взбиванием молока — так мы тоже получим масло, или прессованием угольной пыли, пока она не превратится в алмаз. И на протяжении всего пути мы все чаще ощущаем, как проявляются у нас хорошие качества. Если мы правильно практикуем, то просто становимся лучше. И это легко определить даже со стороны. Надеюсь, что в первую очередь это заметят твои родители…

— Боюсь, что мы будем последними! — высказала вполне резонное сомнение Дашка.

— Детей надо хвалить! — парировал лама. Метелка, уловив нежданную поддержку, усиленно закивала — аж затрясся хвостик!

— Поскольку мы наконец-то можем посоветоваться с самим собой и доверять возросшей «буддийской интуиции», нас покидают два трудных господина. Одного из них я называю «Как», второго — «Почему». Ты все реже задаешь эти вопросы — хоть себе, хоть окружающим… Потому что с накоплением внутреннего опыта именно он подсказывает, как поступить в той или иной ситуации. И тогда постигается одна из самых важных вещей: ты — лично ты и ни кто иной! — выстраиваешь свою жизнь, продвигаешься к намеченной цели и полностью отвечаешь за себя… Только ты сама!

— И папу с мамой можно не слушаться? — у Метелки аж захватило дух, когда она представила такую волнительную перспективу.

— Можно! — громко подтвердил Вацек. Лама же засмеялся:

— Маму, папу и прочих замечательных друзей на нашем общем пути слушаться конечно же стóит: хотя бы потому что у них гораздо больше «обычного», то есть житейского опыта. Ну и в практике, как я полагаю, они пока разбираются получше. Но открою страшную тайну: их опыт — всего лишь чужой опыт. А у тебя будет уже собственный и неповторимый.

Однако не забывай: и папа, и мама, и все-все остальные живые существа несут в себе потенциал просветленного ума, то есть они — те же самые непроявленные будды, пока о-очень маленькие и незаметные. И было бы разумно лишний раз прислушаться к маме-будде или будде-папе… Вообще, Шакьямуни говорил, что не нужно дожидаться смерти, чтобы попасть в «чистые земли»; не следует отправляться куда-то, чтобы встретиться с другими буддами. Достаточно лишь протереть глаза! Потому что все уже находится прямо здесь: внутри и вокруг тебя.

У тебя — потенциал будды. У тебя — природа ума Будды, хотя многие, к сожалению, с нею попросту незнакомы. Кстати, вот почему надо относиться к своей жизни бережно и выстраивать ее правильным образом. Ты бы стала портить или уничтожать чудесный сад где-нибудь в «чистых землях»?

— Не-а…

— Так и здесь. Твой мир — пространство будды. Поэтому всегда представляй себя просветленной дакини (между прочим, «Кхандро» в твоем новом имени на тибетском означает именно «дакини»). И думай о жизни, как о саде. Неужели ты посадила бы в нем какие-то колючки?

— Нет конечно!

— А что?

— Что-нибудь полезное… Цветочки. Целебные травки.

— Тогда уверен, ты поняла меня правильно. Делай все, что тебе доступно: не слишком гордись, если получилось, не очень грусти, если не вышло. Но делай все возможное! Ведь мы непрестанно учимся в процессе самого действия.

И запомни: ты не одна на этом пути. Все мои ученики и ученицы начинали так же, как и ты. Но сейчас это настоящие бесстрашные львы. Они отнюдь не монахи и не монахини, обремененные сотнями ограничений и опасающиеся сделать лишний неосторожный шаг, потому что тогда их «накажет Будда» или они утратят свои обеты. У них есть главное — личный жизненный опыт, на котором строится дальнейшая буддийская практика. Они без тени сомнений и страха прыгают вместе со мной с четырехкилометровой высоты, гоняют на мотоциклах, ныряют в ледяную воду при минус двадцати градусах… Они своими руками строят, созидают, творят. А при желании — могут поучаствовать в конкурсе красоты и занять там первое место… или протанцевать полночи — совсем как вчера.

Но давай я добавлю еще пару слов и закончу. И мы перейдем к самому интересному! А то боюсь, что твои мозги сегодня могут закипеть… «Внутренний лама» никогда не размышляет и не тянет с ответом. Ты умеешь ездить на велосипеде?

— Конечно! — гордо ответила Майка. На самом деле, родительской заслуги в этом не было: Метелку обучала «теть Ира» — на более-менее безопасной израильской улочке в маленьком городке. Здесь же мы никогда не рискнули бы отпустить дочку одну, да и велосипеда не было; впрочем, как и вменяемых дорог в округе.

— А когда ты едешь по неровной или извилистой дороге, нужно ли задумываться: «Надо повернуть руль вправо? Стоп… нет, лучше влево!» — чтобы не упасть?

— Не-а! Оно… само получается! А когда училась и думала так… — падала. Часто!

— Это и есть работа «внутреннего учителя» на уровне тела: твой опыт и интуиция. И сейчас я покажу на деле, что происходит — но только совсем на другой скорости! Идем!

Лама резво вскочил на ноги и увлек за собой дочь. Они скрылись в домике и вышли к нам минут через десять. Лама был снаряжен в свои черные доспехи, на Метелке же мешком висела кожаная куртка (ее позаимствовали у маленького Вацека), торчали кое-как пригнанные наколенники и налокотники. Любопытные глазенки выглядывали из подшлемника.

— Мы быстро! — обнадежил лама.

Из-за забора донесся грозный рык двухсотсильного зверя, но его заглушил пронзительный девчоночий вопль восторга… «Ша-а-айзе!» — орала Метелка, стремительно уносясь вдаль.

࿇࿇࿇

Но «быстро» превратилось в целую вечность, и мы уже стали паниковать! Нас, как мог, успокаивал Вацек: он всецело доверял ламе.

Из трехчасового приключения Метелка вернулась с широко раскрытыми глазами. Почему-то молчаливая и необщительная. Мы так никогда и не узнали, где побывали они в тот день. И, лишь укладываясь спать, она жарко шепнула мне на ухо:

— Я летала на дракончике! И теперь, наверное, ничего не боюсь!

Глава 18. «СУГ ЗАИН», ИЛИ НЕПРИЛИЧНАЯ ЛИНГВИСТИКА

Если вы думаете, что наша жизнь была сплошным праздником, то глубоко ошибаетесь. На самом деле, текла она достаточно скучно и упорядоченно. Тем больше мы ценили такие вот неожиданные визиты и прочие развлечения. Был и еще один положительный момент: отлично осознавая, что держать главу семейства в узде, то есть в постоянной «завязке» больше не удастся, Дашка милостиво разрешила мне некоторые алкогольные возлияния, строго подчеркнув при этом три незыблемых правила: «Только с гостями. Или с нами. И не до уссаной смерти»… Что поделать — я покорно согласился.

Порядки, заведенные достаточно спонтанно и давно, позволяли поддерживать на плаву и в относительной остойчивости наш нехитрый корабль… Обычно мы вставали рано… ой, нет, — каждый поднимался абы как, но все равно до полудня. Как правило, первой вскакивала неугомонная Майя; едва протерев глаза, она бежала кормить своих любимиц-собак остатками от вчерашнего вечера, потом (вот же чудо!) — без напоминания занималась зарядкой и, если день считался «рабочим», с умным видом копошилась в учебниках и тетрадках.

Второй просыпалась Дарья. Вставала она на удивление легко: «на айн-цвай», как обычно говорил я. Больше всего педантичная немка Дашка любила бродить по рынкам и прочим магазинчикам, поэтому ежедневные, а посему необременительные покупки возлежали на ее плечах. Как правило, в качестве переводчицы и непревзойденного «сбивателя цен» ее сопровождала дочурка.

Ко времени их отбытия поднимался и я. Учитывая мою лень и возраст, это был тяжелый и утомительный процесс. «На раскачку», то есть чтобы просто отойти ото сна, мне требовался час или более. Я пил кофе, трижды курил, потом шествовал в соседнюю с верандой комнатушку: там беспробудно дрых Штурмфогель. Дабы призвать к порядку, я бесцеремонно сдергивал простыню и наслаждался недовольными писками: «ну еще полча-асика!» Если этот метод не действовал, то помогал легкий шлепок по голому заду: тут в меня обычно летела подушка или любой другой предмет, подвернувшийся под руку. Как вы конечно же наслышаны, Полинка была невероятно энергичным человечком, но она, как и я, являлась ярко выраженной «совой» и поутру ее мучили приступы дичайшей лени. Первые полчаса она ползала по дому как зомби — настоящий тибетский роланг! — но потом потихоньку приходила в нормальное рабочее состояние.

В это время я уже вовсю трудился на кухне. Глава семейства умудрился в молодости заполучить настоящее поварское образование, поэтому все кухонные заботы были только моими. Нет, конечно же вру: по мере возможности готовкой занималась и Дашка, но по общему семейному мнению, у меня получалось быстрее и вкуснее. Я частенько прилюдно изрекал прописные истины: «Повар обязан быть мужчиной! Надо любить, а не уметь готовить»… — и посему Дарья только радовалась избавлению от ежедневного стояния у примитивной плиты.

«Хоть этим твой непутевый дер фатер оправдывает свое никчемное существование», — иногда удовлетворенно говорила она дочери. Та, впрочем, всецело была согласна с мамой. Как-то, навернув третью тарелку первого, сытая Метелка констатировала: «Знаешь, па, а у тебя получше будет, чем у муттер». И, довольная, еле-еле выползла из-за стола.

Это было лучшей похвалой моим кулинарным способностям!

А вот мыть посуду, как вы и подозревали, не любил никто! Вследствие того, данная обязанность была возложена на безответную Метелку; впрочем, ей часто помогали то мама, то сердобольный папа.

Ели на нашем «корабле» всего два раза. Завтрака, как такового, не было в принципе, ибо проголодаться мы успевали не ранее трех-четырех часов дня. Ну а ужин, даже без гостей, зачастую растягивался допоздна: особых правил здесь не существовало — каждый накладывал себе, сколько хотел и когда хотел, а потом уходил с тарелкой или блюдом в облюбованное местечко — комнату, на уличную циновку или иной уголок маленького двора. Ну а общий совместный стол был предусмотрен, только когда к нам заявлялись гости.

Итак, сейчас я чистил овощи на кухне. Действовал я, кстати, молниеносно; да и вообще — готовка доставляла мне невероятное удовольствие. «Разделяй процессы, — учил шеф-повар свою дочь. — Пока варишь суп или тушишь овощи, попутно занимайся рисом. Еще не подоспело первое, переключись на второе… Так быстрее!»

А главное, я был очень аккуратным и чистоплотным кулинаром: на плите никогда не пригорало, на пол ничего не валилось — в явный укор Дашке и Полине, которые после хозяйничания на кухне оставляли груды очистков, ошметков и прочих липких непотребств! «Ну как нарочно!» — удивлялся я. Впрочем, Штурмфогель демонстративно презирал «трудовые вахты» у плиты. «Не женское это занятие!» — безапелляционно заявляла Полина Эдуардовна и удалялась в мастерскую, к своим раскаленным горнам и тигле. Вот там-то она была полностью при деле!

… Груда овощей приятно зашипела и зашкворчала на одной из сковородок. На другой в большом количестве жарился рис: наше семейство любило именно этот нехитрый рецепт. Хорошо промытые длинные зерна откидывались для обсушки, а потом выкладывались на сковороду с раскаленным маслом, засыпались специями и доводились до готовности. Главное тут было не упустить момент! Как-то этой ответственной операцией занималась Полинка, так вот, сковородку потом пришлось выкидывать! В ее оправдание хочу лишь упомянуть, что в сей день ей приходилось носиться туда-сюда, ибо в мастерской шел ответственный процесс обжига каких-то важных изделий.

Еще один опасный случай был связан с Дашкой: водный пар от плохо просушенного риса смешался с маслом, их смесь вспыхнула и ударила столбом пламени прямо в потолок! Хорошо, что не пострадала сама горе-повариха и не возник пожар, однако загоревшуюся занавеску пришлось выбросить на помойку.

Делать было временно нечего. Я присел на порожке дома и разложил перед собой небольшие листики: их по моей просьбе распечатал на допотопном принтере г-н Шарма. Мою голову никак не покидала затаенная мечта свалить в одиночестве в гости к Ирке, и посему я решил малость подучить иврит, который — вот же черт! — ни коим образом не лез в мои запыленные мозги. В связи с предполагаемым путешествием имелась, кстати, и еще одна интересная задумка, но это была страшная-страшная военная тайна.

Рядом лежали самоучитель и маленький словарик. Я, словно колоду карту, взял стопку бумажек, хорошенько перетасовал их, а потом принялся вытаскивать листик за листиком… «Хм-м… — вспоминал повар, — похоже на Хе… или нет, скорее Хет! Ага!» Затем жульнически перевернул листок в поисках подсказки… «Вот болван! Это вообще буква Тав!»

Я стал листать карточки дальше, пытаясь понять логику построения этого необычного алфавита — прообраза и до сих пор живого родоначальника почти всех остальных алфавитов мира, включая древнегреческий, латынь и кириллицу… «Хе, Хет, Тав… И почему они так схожи? И зачем понадобилась еще одна «т» — в виде Тет? И почему Тет так смахивает на букву «с», то есть Самех, а последняя — на конечную Мем? И для чего предназначены аж три буквы «к»?»

Вопросов имелось больше, чем ответов. А самой главной проблемой был тот факт, что в иврите вообще не существовало ни одной гласной, — только огласовки-некуд! — то есть замысловатые микроскопические наборы точечек и черточек, которые, увы, в обычных текстах вообще не приводились! И посему любые попытки чтения «с листа», даже имея перед собой подсказку — полный алфавит, вводили меня в полный ступор. «Ничего, привыкнешь… лет через пять», — обнадежила как-то Ирка. «Ага, только для этого надо перебраться жить к тебе, причем с вещичками, — парировал я. — Примешь?»

Но она почему-то категорически отказалась.

Тут мои лингвистические изыскания нарушило подозрительное потрескивание. Я метнулся в кухоньку, экстренно убрал с плиты обе сковородки и оставил их дозревать под большущими помятыми крышками. А сам вернулся к филологическим мучениям.

На грохот посуды (а еще точнее — на вкусный запах) прибежала дочь. В ее руках была замусоленная тетрадочка: по таким же стародавним витиеватым прописям меня учила любимая бабушка, и происходило это аж в прошлом тысячелетии! Метелка занималась русским языком в соседней комнатке и, судя по дичайшим каракулям (в одиннадцать-то лет!), с «чистописанием» дело обстояло примерно так же прискорбно, как у меня с ивритом.

Она силой заставила «дер фатера» подвинуться, с трудом втиснув рядышком свой тощий зад. Папа был большим и грузным, а дверной проем, как и все в этой стране, маленьким и узким.

— Словно курица лапой, — раскритиковал я, взглянув на страничку, покрытую прописными и строчными «р», «д», «ж» и «ф»… Это ж вроде как твой второй родной…

— Ну я в самом деле стараюсь, — расстроилась она. — Просто не получается! Сча… — дочка улизнула на секундочку и вернулась обратно с каким-то листиком. — Зато здесь как красиво!

Страничку покрывали изящные завитушки, в которых я, по обыкновению, не мог различить ни буквы! Первые две строки были начертаны точной и твердой рукой Штурмфогеля. В середине листа (знаки отличались как размером, так и стилем начертания) я опознал острозаточенный карандаш Варвары. Все остальное свободное место на бумаге было занято самой Метелкой, прилежно переписавшей то же самое раз по десять.

— Не, в самом деле здорово! — признал я. — И не поспоришь!

Майя довольно ткнулась в меня, вытерла нос о затрапезную папину футболку и полюбопытствовала:

— А у тебя? … А-а… поняла! — она заговорщически оглянулась по сторонам и понизила голос, — Ну так что: летим вдвоем к теть Ире? … Да?

«Ох и сообразительная растет дочурка, — с иронией подумал я, — не успел сам решиться, как уже догадалась». Но вслух произнес:

— Да я… одним словом, еще не собрался…

— Но обещаешь? Дай страшную пиратскую клятву!

— М-м… ну ладно, все равно не отвяжешься. Вот иврит только подучу! А пока не получается… Примерно как у тебя — с этими чертовыми прописями.

Метелка скептически хмыкнула. Я хорошо знал этот короткий едкий смешок: она в очередной раз сомневалась в папиных когнитивных способностях. Но тут же пришла на помощь.

— А что не выходит, фатер?

— Да не могу отличить одну от другой, — честно признался я.

— У-у, я тоже так думала! А потом теть Ира подсказала, как она учила — в ульпане… Вот смотри, — дочурка разложила карточки. — Это первая буква. Алеф. На что похожа?

Я напряг воображение… но увы!

Майка быстро приставила два указательных пальца к голове и слегка согнула их.

— Олень! — радостно произнес папа.

— Сам ты оле… — Метелка деликатно попыталась сдержать смех… — Бык! А почему бык или корова, па? Это были главные животные в жизни древних людей. Они давали мясо, масло, молоко, простоквашу, сыр, э-э… творог. Из шкур делали одежду, обувь и эти… бурдюки для воды и вина… А сухой навоз служил топливом. И даже лекарством — как в Индии… Теперь понял, почему они главные? Пока мы с Полинкой работаем, она мне столько интересного рассказывает! Короче, Алеф — самая первая буква. Но она — немая. У нее нет никакого звука.

— Угу, — туповато подтвердил великовозрастный ученик. — Постараюсь запомнить… Алеф! Немая…

— А вот эта? — дочурка подсунула вторую карточку. — Догадайся! Что было самым важным после быков и коров?

Я обессиленно пожал плечами. Метелка конечно же в душе поразилась отеческой бестолковости, но не подала виду.

— Мы где сидим?

— Дома. Вернее — у входа в дом…

— О, пап! Молодец! Дом и был самым важным после стада коров. Он защищал от солнца и дождя, в нем удобно обороняться от врагов! Видишь, вот фундамент, вот крыша, стена. Все вместе называется Бет, потому что «дом» значит «беит». Ладно… а вот подумай: что еще делали древние люди? Доили коров, строили домики, а потом?

— Скакали на чем-то! — вдруг осенило меня.

— Вот! А на чем?

— Ну… там же пустыня. Что там водилось? Лошади? Ослы?

— Ну какие ослы? — Метелка произнесла это слово с явным намеком и даже сарказмом. — Вер… вер-блю…

— Верблюды! — ляпнул я, обрадованный явной подсказкой!

— Угу! Вот он — верблюд! Видишь, повернул голову влево. А буква называется Гимель. Потому что верблюд — «гамаль».

— Уф… дай передохну! Что-то я сегодня устал.

— Не, давай еще несколько выучим! Вот вспомни букву Бет, ага? Покажи ее! — И дочка, как заправский игрок, раскрыла веер из карточек прямо перед моим носом. — Кстати, как «б» она читается только в том случае, если внутри стоит такая точечка. А без нее — только «в»! То есть Вет.

— Ну… вот она. Наверное.

— Помнишь, я сказала: «дом». А у дома есть крыша, фундамент, стены… Что еще?

Тут дочка с силой стукнула кулачком по порожку, на котором мы восседали.

— Дверь! — сходу догадался прилежный школяр.

— Правильно! Вот она и есть: Далед. «Дверь» — это буква Далед. Раньше ее вообще рисовали как настоящую дверь.

— Хорошо. Спасибо! Ну что, хватит?

Но неудержимую Метелку просто распирало от желания поделиться светом знаний с родным папочкой!

— Эта буковка называется Шин, если — фатер, смотри сюда, не отвлекайся! — если точечка пишется справа сверху. И Син — если слева. А знаешь, какая история с ними связана?

— Ну давай, поделись.

— У-у, это крутая военная история! Однажды… однажды израильтяне разгромили каких-то очередных врагов. И было это аж три тысячи лет назад. Они быстренько перекрыли все переправы на речке… ой, ну как ее?! Мы там с теть Ирой были!

— Иордан? — я помнил только одну реку Страны Обетованной, но здесь не ошибся.

— Во! Она! Враги пытались проникнуть через переправы, но израильтяне заставляли каждого подозрительного человека повторять одну и ту же фразу: «Дайте перейти этот водный поток». Простая фраза, да? Но это была военная хитрость! «Поток» на иврите будет… — она помолчала, катая и размазывая на непослушном языке трудное и малознакомое слово… Угу, вспомнила! «Шибболет»! … Он как раз и начинается с буквы Шин…

— И что дальше?

— А прикол, па, в том, что враги были из другого племени! И они вообще не могли выговаривать букву Шин! А говорили «с», «сибболет»…

— Короче говоря, никого не пропустили, так?

— Да ну-у! — дочурка бросила кровожадный взгляд. — Всех перерезали! Говорят, аж сорок две тысячи! Врут, наверное!

От своих мнимых лингвистических успехов я постепенно вошел во вкус этой занимательной игры:

— Ну ладно, а эта закорючка?

Тут дочурка почему-то отвела глаза и едва заметно хихикнула.

— А эту букву я запомнила самой первой…

— Почему?

— Да так… Теть Ира научила…

— Опять чему-то неприличному? — фыркнул я. — Да что ж за «тети» у тебя подобрались?! Что в Непале, что в Израиле. Один Фогель чего стоит!

— А скажи, на что похожа? Что было тогда у всех воинов? — допытывалась дочка. В качестве подсказки Метелка похлопала по кожаным ножнам, в которых терпеливо поджидал своего часа свежевыкованный «меч», то есть ножичек сантиметров на пятнадцать. С ним она не расставалась, а в постели — держала под подушкой.

— Ага, понял! Значит оружие.

— Точно. Меч! А эта буква называется Заин, — подтвердила она и опять отвела глазки, еле-еле сдерживая усмешку.

— Да, действительно: вот рукоятка, вот клинок, немного изогнутый… А чего краснеешь-то?

— Ну… мы пошли с теть Ирой как-то выбирать обувь. Она ходит, смотрит, меряет. В одном месте, в другом, в третьем. А у нее ноги, как сама жаловалась, «крестьянские» — трудно туфли подобрать. И продавцов стесняется, наверное…

— И вовсе нет, — запротестовал я. — Наговаривает! Просто за ними уход нужен. Вот лишний раз прошлась бы босиком по побережью километров так пять! И никаких проблем: камешки, песочек и морская вода все снимут-сотрут. А еще существуют разные кремы, притирания и мази, чтобы кожа была в норме. Твоя «теть Ира» вообще дикая в этом смысле: не могу забыть, как она средством от загара вместо умягчающего крема мазалась! Или как прыщик на лице прокалывала — это когда мы в Москве жили… — ох, маме только не говори! Ладно, и что же?

— Выбирает и везде под нос бормочет одно и то же… «Суг заин». Последний продавец за нами аж за порог бежал; скидку, наверное, предлагал. Я смотрю: туфли везде разные, а слово одно и то же: «заин»! Я спросила: «Плохая обувь, теть Ир? Не понравилась?» А та как захохочет! Тут к ней как раз на улице араб привязался: познакомиться хотел. Так она ему то же самое: «заин!» И попутно что-то добавила. Громко так! Араб аж отпрыгнул!

Короче, вечером все же сказала: «суг заин» — «низкого качества», что-то совсем плохое… Па, да ты сам спроси — она лучше объяснит, — тараторила Метелка, пытаясь соскочить со скользкой темы.

— При случае, — я погладил ее по лохматой макушке. — Ну что ж, дочь, папа (тут я солидно прокашлялся) просто офигевает: ты у нас растешь настоящим лингвистическим гением. Может со временем отдадим тебя в университет на филологию? Языки, переводы… Идет?

Белесая тощая девка пожала плечами:

— Пока не решила. Пиратом наверняка лучше…

࿇࿇࿇

Ночью, когда все уже спали, любопытствующий ученик отправил Ирке электронное письмо весьма краткого содержания. Оно гласило:

Метелка помогает с ивритом! По твоей методике за день(!) уже выучил аж четыре буквы: «бык», «дом», «верблюд» и «дверь»… Но есть непонятки с буквой Заин: дочурка упорно краснеет и почему-то ссылается на тебя. В чем тут прикол? Что она вообще значит?

Ответ пришел на следующее утро. Он был еще более краток и состоял всего из трех самых распространенных букв русского алфавита!

Глава 19. КРОВОЖАДНЫЙ ЛЮДОЕД И СКАЧКИ НА ВЕРБЛЮДЕ

С легкой руки Метелки, изучение иврита наконец-то сдвинулось с мертвой точки. Вскоре я достаточно быстро оттарабанивал весь алфавит; ужасно запинаясь, пытался читать «с листа» незнакомые слова и даже мог отличить «хатаф патах» от «хатаф камац». Однако, добираясь до буквы Заин, почему-то начинал неудержимо смеяться.

… Но я опять отвлекся. Итак, повторюсь, утро начиналось у каждого по-разному. Я стоял у плиты, Метелка либо занималась уроками, либо сопровождала маму в походах за провизией, а еле-еле проснувшаяся Полинка потихоньку приходила в себя и принималась месить глину и раскочегаривать свои печи.

После обеда мы лениво валялись во дворике, болтая на какие-то необременительные темы, или попросту дремали. Через час-другой Штурмфогель и Дашка уединялись в мастерской: одна лепила, другая разрисовывала уже готовую продукцию. Зачастую к ним подключалась и дочка (я уже упоминал о ее успехах в области подделки «под старину»). В это время глава семейства на скору руку грел ужин и ждал, когда вернется Метелка — на ежедневные «занятия по служебной и боевой подготовке». Их она страшно любила!

И «либэ фатер» старался всячески удовлетворять воинские инстинкты этой кровожадной валькирии! Мы изучали и часами закрепляли на практике самые неожиданные и подлые приемы самообороны. Мои прежние навыки попали на благодатную почву: вскоре Метелка научилась мгновенной нейтрализации противника с помощью свернутой в трубочку газеты, карандаша или авторучки, а также горсти обыкновенного песка, исподтишка брошенной прямиком в чужие глаза, — тут уж мне приходилось быть особо осторожным, чтобы вовремя зажмуриться и увернуться!

— Если будем гостить у тети Иры, попросим найти кого-нибудь, чтобы позаниматься Крав-магой, — опрометчиво пообещал тренер. — Тебе точно понравится!

— Вас ист «Крав-мага»? — мигом заинтересовалась дочь.

— Аналогично, только гораздо круче! Используется во всех подразделениях ЦАХАЛя, то есть израильской армии, в полиции и спецслужбах. Лично я не сталкивался, но, судя по описаниям, как раз похоже на то, чем мы сейчас занимаемся. Это бой без всяких правил и в самых непредвиденных ситуациях; точно так же используются любые подручные средства. Главная цель — выжить, а уж какой урон ты нанесешь противнику — его проблемы.… Жил в тридцатые годы прошлого века такой Ими Сде-Ор — он переехал в Палестину и столкнулся с постоянными нападениями арабских бандитов на поселенцев-фермеров из киббуцов. Нужно было как-то защищаться, зачастую без оружия — он и разработал систему Крав-мага.

— Не забудешь? — с надеждой спросила Майка, принимая боевую стойку… Особенно она любила прием, который назывался «добивание». Очередной супостат (в зависимости от настроения, мы воевали то против пиратов, то против подлых индейцев или дикарей-людоедов) вначале ловко ослеплялся неожиданным тычком двумя пальцами прямо в глаза, потом обездвиживался метким ударом «туда», а когда негодяй безвольно валился на землю, Метелка с разбегу падала ему на спину или грудь, стараясь окончательно выбить весь воздух из чужих легких, изо всех сил долбануть по сонной артерии и затем поймать «на захват» голову.

Но сегодня она так вошла во вкус, что сильно пострадавший людоед (как вы поняли, «людоедом» в тот день был я) рассвирепел не на шутку: поймал воительницу за ноги, связал их кстати подвернувшимся ремешком, подвесил на какой-то древний крюк вниз головой, сел рядышком и принялся, плотоядно облизываясь, точить о камень огромный кухонный нож.

Наконец дикарь проверил остроту лезвия самым простым и доступным способом — соскоблив несколько золотистых волосков с ее голени. Метелка истово верила всему, что с нами происходило, и находилась в тот момент конечно же не в тихом спокойном дворике, но где-то в дебрях страшных Андаманских островов. Поэтому она вопила, не умолкая (хорошо хоть соседи были людьми привычными). Тут были жуткие угрозы, чудовищные проклятия вперемешку с мольбами о помощи, заманчивые предложения «откупиться драгоценностями» и, как последний аргумент, сбивчивые крики «я невку-усна-ая!»

В это время дикарь умудрился на скору руку развести рядышком небольшой костерок. Он алчно прорычал: «давно я не закусывал белыми девочками», — и, радостно стуча кулачищами по волосатой груди, удалился в пещеру — «за огромным котлом».

Однако жуткий страх довел пленницу до того, что она, напрягая дистрофичный пресс, исхитрилась согнуться пополам и каким-то образом вывернуться из коварных петлей, опутывающих ее голые беззащитные ноги… Когда людоед вернулся, «сытный ужин» предательски сбежал, а сама Метелка затаилась на крыше мастерской и победоносно показывала неприличные жесты.

Я издалека обозначил руками: «сдаюсь». Это правило соблюдалось неукоснительно: без официальной «сдачи в плен» воинские действия продолжались по умолчанию, и, подкравшись к дочери, фатер сильно рисковал получить по голове чем-нибудь неожиданным и тяжелым. Затем я бережно снял ее с крыши и торжественно понес на руках — как настоящую победительницу этого страшного дикарского сражения.

С белой кожи ее щиколоток недели две не сходили багровые полосы — отметины от тугого и узкого ремешка; впрочем, для Метелки они были предметом гордости, а не огорчения. «В плену побывала», — коротко пояснила она опешившей «теть Варе», когда та возвратилась с дальней прогулки.

… Увы, но в тот день злоключения еще не кончились, ибо запасов энергии у дочурки было хоть отбавляй! Как вы помните, мечтой Метелки являлся «собственный верблюд», и вечером папе пришлось мужественно исполнить еще одну неблагодарную роль. Собравшееся за ужином семейство (Дашка, Полина и Варя) с нескрываемым интересом наблюдало, как голодный фатер вначале был поставлен на четвереньки, хорошенько взнуздан тем самым ремешком, а затем вынужден проделать пару кругов по дворику, да не один, а с наездницей, — и та подгоняла его самым простым способом — ударами босых пяток по толстым бокам. Бедный верблюд рычал, плевался и пытался вырваться! Под конец Метелка завела его в заросли и тщетно пыталась накормить колючками, но здесь загнанное животное взбунтовалось — сбросило наездницу на землю, злобно укусило ее за ногу, а потом жалобно попросило: «Мне б чего пожрать! А то в самом деле сдохну!»

— Все! Верблюдов — в стойло! — сурово приказала Полинка. Я повалился на циновку и жадно приник к первому попавшемуся блюду. Девки сочувственно хихикали.

— Ты, па, у нас бактриан или дромадер? — внезапно спросила Майя, желая блеснуть познаниями по зоологии.

— Я? Я — полный труп! — кратко объявил «бактриан» и продолжил громко чавкать.

Тут Штурмфогель отпросился «на минутку» — проверить электронную почту. Но где-то подзастрял, и мы стали слушать Варвару, которая, оказывается, неожиданно запланировала почти двухмесячную поездку по всяким древним местам. Она вооружилась картой и принялась прорисовывать предстоящий маршрут, комментируя: «Из Гатланга — в Татопани. Через Бримданг — в Туман, Лангтанг и Кьяджин-гомпу. Там и остановлюсь… А еще в планах Мустанг, тоже сплошные монастыри. Царанг — Ло-Мантанг, Гхар-гомпа, Гхилинг. Все это — на высоте от трех до четырех тысяч метров. И тоже где-нибудь застряну. Не люблю ощущать себя туристкой — мне нужно подзадержаться, пожить. Заодно позанимаюсь практикой… А то тут с вами, — она указала на измученного верблюда, — даже Стослоговую позабудешь»…

Метелка завороженно внимала рассказам Варвары; в хитрых холодных зрачках так и поблескивала надежда, что третья «тетя» все же расщедрится и возьмет ее в это невероятное путешествие! Но даже она осознавала, что почти два месяца будет явной обузой для человека, решившего наконец-то уделить внимание своим собственным делам.

— И когда собираешься, — поинтересовался я.

— Как получится…

— А вернешься?

— Ну куда ж я денусь, — успокоила Варвара.

Тут от крыльца донесся дикий топот. Мы обернулись. На порожках приплясывала Полинка: вначале она пыталась изобразить «Хава Нагилу», но быстро сбилась и перешла на какой-то местный национальный танец. «Сработало!» — звонко воскликнула она и с разбега приземлилась двумя костлявыми задними точками на мою изъезженную спину. Бедный верблюд только крякнул, но был накормлен, а посему не протестовал.

— Что там? Колись быстрее!

Лицо Штурмфогеля сияло:

— Во подарочек! Приняли!

— Стой-стой, объясни толком, куда приняли?

— В экспедицию! Международную!

— И куда же? Где-то рядышком?

— Да не поверите! — она перевела дух. — Далеко! На Синай!

— Что ты там забыла? Это не твой профиль…

— Ну и фигли? Надо ж и новое изучать! Там опять одни наши соберутся: я их по прежним поездкам хорошо знаю. Вот и позвали. Сказали… сказали, что я им приношу удачу! Вот!

— А что копать-то будете? Песок?

— Да там такие образцы протосемитской письменности нашли, закачаешься! Вот нас и созывают… экстренно! А то все растащат.

— Совсем сдурели! Это ж дикая египетская территория. Вокруг одни террористы, причем ползут со всех сторон. Бедуины, трафик оружия… Пальцев на руках не хватит, чтобы все банды перечесть! Вас выкрадут… в лучше-то случае.

— Не боись, прорвемся! — Фогель находился в таком вдохновенном состоянии, что переубедить его не представлялось возможным.

— И много яйцеголовых идиотов соберется?

— Человек сорок! Шесть стран — и из восьми университетов. Уверяют, что рядом какой-то ООНовский пост. И местная охрана… якобы.

— Вот они-то вас и продадут, гарантирую!

— Обещаю быть осторожной. В крайнем случае, ты ж приедешь и спасешь, да?

— Ага… Если только твои костлявые мощи смогу раскопать… в песках. Потом выдадим за древнеегипетские!

— Да кому мы нужны! … Ну ладно, побегу обратно: отписаться надо, обговорить. Сроки поджимают!

И Полинка радостно унеслась к компьютеру.

Мы только-только начали обсуждать последние тревожные новости, как Штурмфогель вернулся.

— Дашка, похоже, теперь тебя зовут! Ой, там шум такой, ничего не понять! Савелий Дмитриевич объявился! Орет, вопит… Как резаный боров!

И мы всей гурьбою двинулись в дом.

࿇࿇࿇

Видеосвязь традиционно была архиплохой: тормознутой и низкокачественной. Однако толстую рожу Савелия можно было рассмотреть, ибо она занимала практически половину экрана. Он пребывал в крайне приподнятом настроении, что, впрочем, легко объяснялось средней степенью алкогольного опьянения. В левой руке была всегдашняя пивная кружка («минимум литр», — прикинул я), сзади виднелись полки, забитые аппетитными потертыми фолиантами и кипами бумаг. Это и был его «домашний кабинет»; я знал, что он находится во флигеле старого фахверкового дома.

— Дашуня! Дашка-а-а, любимая девочка, — орал он. — А-а, Серый, давно не виделись! А это что за тощая девка позади маячит? Неужели моя заочная племянница так вытянулась! А нос, носик-то фамильный…

— Привет, дядь Савелий, — пискнула Метелка и вежливо помахала грязной ручонкой.

— Муттер, маму гони сюда срочно!

«Муттер» примостилась на краешке стула за ноутбуком; мы беспорядочно столпились сзади.

— Дашуня, нашел! — опять проревел рыжий толстяк. — Все нашел! Девяти лет не протикало, как наконец набрел я на один замечательный архивчик. Вся подноготная фамилии твоей как на ладони! Хоть генеалогическое древо вырисовывай — и этим тоже займемся! Так что готовься, готовься к дальней дорожке: теперь уж точно ждет гражданство. Самолет я оплачу… деньги — фигня, мусор, насрать! А для тебя ничего не жалко! Бумажек предстоит оформить множество, потаскаться по присутственным местам тоже придется, тут бюрократия жуткая, хотя и работает четко. Бросай все: мужа, семью… и вылетай. Оно того стóит!

Дарья не могла вымолвить ни словечка! За давностью лет обещания историка «слегка покопаться в архивах», чтобы разыскать ее корни и немецкую родословную, необходимые для подачи документов на гражданство, слегка подзабылись. Метелка тоже молчала. Но по приподнятым белесым бровкам и полураскрытым обветренным губкам можно было проследить весь ход ее корыстолюбивых мыслишек.

— Станете настоящими бюргерами, — продолжал радостно вопить Савелий, — мы с Серым будем шляться по пивнякам! Не все ж вам среди аборигенов прозябать. И Полинку приспособим — я ее на работу возьму. Переквалифицируется! Кстати, где она? Где эта рыжая мелочь с косичками? — грозно рявкнул бородач.

Зардевшийся Штурмфогель скромно просунулся меж нашими плечами.

— О! Вот и любимая ученица! На кой черт тебе этот пошлый Восток? Тут вокруг столько материала — закачаешься! Вышел из дома — вон он, древний пограничный вал за околицей. Порылся у соседки-старушки на чердаке — набрал артефактов выше крыши. Пора, пора тебе в люди выходить… О докторской еще не думала?

— Еще как! — доложила Полинка. — Почти закончила. Но направление менять не хочу, да и поздно. Пусть уж сорбы будут вашей законной вотчиной, угу? А у меня наработок тонны, я ж их не выкину!

— Ну ладно, разберемся, — обнадежил толстяк. — Главное — общее согласие. А давно «в поле» была? Или жопой на печке сидишь?

— Как раз собираюсь. Далеко! Зовут тут в чудесное местечко… на Синае, — поделился Штурмфогель, которого распирало от плохо скрываемой гордости.

— У-у, завидую! Если б не возраст, брюхо и лень, все б бросил и помчался. Да еще с тобой, мое золотце! Фогель-птичка! Ну ладно, дайте с Дашуней поболтать тет-а-тет. Пока еще трезв, хочу все растолковать, да пусть инструкции запишет. Я уже набросал кое-что… Так что до встречи! Люблю вас, мои родные!

Мы оставили Дашку у компьютера и, слегка ошеломленные всегдашним регбийным напором Савелия, выбрались во двор.

Смеркалось.

— Интересно, — внезапно молвила Полинка, — если Савелий Дмитриевич утверждает, что сейчас «он трезвый», каков же он тогда пьяный?

— Трезвым я его никогда не видел. Не доводилось.

Я приобнял Метелку и задумчиво сказал:

— Что же, дочь, похоже, мы с тобой остаемся вдвоем…

Та с надеждой посмотрела на «дер фатера», словно ожидая немедленного начала «страшных приключений» и прочих опасностей. Впрочем, они не заставили себя ждать.

Глава 20. ПОД ПОКРОВОМ НОЧИ

— В поход, в похо-од, — радостно напевала Дашка. На полу стояла большая спортивная сумка омерзительного желто-зеленого цвета. — Хоть от вас отдохну! Увижу Европу, обязательно заведу белого любовника… высоченного, молодого и состоятельного. Желательно — директора банка! О-о, будет катать на шикарном «мерсе» по автобанам, водить по дорогущим кабакам. А то здесь собачьей шерстью обрастешь: одни непальцы да тибетцы кругом… И все, как на грех, росточком ниже моих сосков!

Метелка завистливо наблюдала за мамой, раскинувшись на постели с потрепанной и замусоленной книжкой. На сей раз это был сборник детективов Честертона о приключениях патера Брауна. Я валялся рядом с самоучителем «Иврит за месяц» и лениво почесывал ей пятки.

«Тысячи рук леса были серыми, а миллионы его пальцев — серебряными. В сине-зеленом небе, как осколки льда, холодным светом мерцали звезды. Весь этот лесистый и пустынный край был скован жестоким морозом. Черные промежутки между стволами деревьев зияли бездонными пещерами неумолимого скандинавского ада — ада безмерного холода…» — самозабвенно шептала дочка.

Рядом с маминой сумкой раскрыл свою пасть хорошо знакомый нам старый и потертый рюкзак. Планы Варвары были не менее грандиозны. Она сидела, скрестив ноги, и разговаривала сама с собой. «Так, сначала попаду на посвящение Ваджрасаттвы. Потом обещали дать редкую передачу на Махакалу… Дальше уйду в небольшой ретритик», — предвкушала наша подружка.

До отъезда всех трех дам была еще уйма времени, но и Дарья, и Варя как-то спонтанно и одновременно решили сложить вещички загодя, словно это приблизило бы их к долгожданному отбытию. Никуда пока не собиралась лишь пофигистичная Полинка. Ибо к походам она всегда готовилась как бывалый солдатик, умудряясь собраться за час с небольшим, и я ценил это ее необыкновенное качество. Вот почему Штурмфогеля с нами не было. Он опять гремел чем-то тяжелым в мастерской; печи были раскалены до предела — за предстоящий свободный месяц предстояло разделаться с накопившимися заказами. Поэтому напряженные денечки предстояли всем нашим женщинам, ибо в этом сложном процессе собирались участвовать как Дашка, так и Варя. Метелка же традиционно была на подхвате. Глава семейства, как обычно, обеспечивал тылы — с той разницей, что и ежедневные закупки провизии теперь легли исключительно на мои плечи… Кстати, меньше всех в дальнюю дорожку торопился именно я: для реализации тайных планов требовалась длительная переписка, кое-какие официальные справки и масса иных приготовлений.

На улочке раздалось чье-то ленивое гавканье; его подхватило еще пара собак. Через минуту все смолкло.

— Вроде скребется кто в окно, — Дарья кивнула в сторону соседней комнаты.

— Да кто там может быть? Вечер на дворе! Это я: чешу пятки твоей дочери. Разве не слышно? Вон… грязь прям кусками отваливается.

— Стой… Вот, опять!

Теперь и я услышал тихое постукивание в помещении напротив. С улицы окно той комнаты было прикрыто мелкой, но густой растительностью, абсолютно не характерной для нашей местности. Зато там всегда царила тень.

— Значит это ее малолетние ухажеры — зовут на свиданку. Ничего, приспичит — дорогу найдут. Калитка-то открыта… Метелка, а еще лучше, выгляни и всех разгони; скажи, что уже поздно. Сбегаешь?

Та лишь потрясла головой и продемонстрировала нам разворот книги: она блаженствовала, дочитывая «Сломанную шпагу». Я скинул ее длинные ноги со своего брюха и лениво встал.

Соседняя комната была не освещена. Осторожно отодвинул занавеску… и внезапно обнаружил за полуоткрытым окном лицо нашего друга Лёни.

— Ты один? — без всяких там «здравствуй» поинтересовался он.

— Во-первых, привет! Во-вторых, издеваешься? У меня тут сборище девок!

Он затряс головой:

— Да понятное дело… Гарем! Не, я про посторонних: гостей, соседей и прочих.

— Никого. И не предвидятся. А что, ты забыл, где у нас двери?

— Помню! Но лучше дай-ка руку. Тут удобнее.

С этими словами он протянул небольшой, но туго набитый чем-то тяжелым рюкзачок. Затем уцепился за меня и ловко протиснулся в оконный проем.

— Так-то правильнее, — с удовлетворением отметил поздний гость.

࿇࿇࿇

Вид у Леонида был сильно замотанный и, по моим личным наблюдениям, встревоженный. Тем не менее, он как ни в чем не бывало раскланялся с Дарьей и Варей, нежно чмокнул Полинку (она зашла передохнуть и просто-таки истекала трудовым потом) и ущипнул за бок Майю. Та, как и всегда, оглушительно взвизгнула… Лёня никогда не заглядывал «на огонек» хотя бы без минимальных подарочков, вот и сейчас он водрузил на наши шеи по бордовому защитному шнурочку. «С последнего посвящения. Лама освятил их специально для вас…»

— Тебе воды нагреть? — перебила наши благодарности Полинка: она лучше других знала, как расположить к себе любого человека. Попутно щедрая душа отдала ему свою чашку свежезаваренного чаю. — Мыться будешь?

— Хорошо бы, — обрадовался Леонид. — И это… насчет набить пузо!

— Сейчас все будет! — я двинулся на кухню за ужином. Полинка же, подхватив гостя под руку, повела во двор. Поодаль, в темноте загремели тазики; я знал, что наши печи позволят нагреть воду достаточно быстро… «Странно, все очень странно. Пешком, почти ночью, да еще и в окно, — размышлял я, накладывая рис и овощи большим половником. — Словно скрывался от слежки…»

В кухоньке возникла любопытствующая Майя. И здесь в моей голове мелькнула одна неплохая идейка.

— Дочь, — сказал я ласково и вкрадчиво, — ты как-то обмолвилась, что мечтала стать разведчиком, так ведь?

— Не разведчиком, — поправила она, — а шпионом-диверсантом, фатер! Так круче.

— Ну хорошо, не спорю. Так вот, слушай мое сегодняшнее ночное задание…

Я прихватил Майку за плечико и поволок в неосвещенную пустую комнату. Осторожно выглянул в окно, осмотрелся по сторонам и прислушался. И затем повернулся к дочке. В полумраке было видно, как в предвкушении страшной тайны радостно горят ее глазенки.

Мы непроизвольно перешли на шепот.

— Первое. Переодеваешься в свой камуфляж, тот, который прикупили в Израиле. Ты еще в него влезаешь?

— Угу! — Майка ужасно обожала эту одежку и даже собственноручно, хотя весьма криво, пришила как-то на нее эмблему ЦАХАЛя.

— Волосы собираешь в пучок. На голову — натянешь мамину темную бейсболку. Так ты будешь меньше отсвечивать в темноте, плюс сойдешь за туземку.

Второе. Ныряешь сквозь забор к господину Шарме… Да-да, я в курсе всех ваших мелких фокусов: там проложены минимум два «потайных хода». Третье. Заходишь, вежливо кланяешься хозяевам и нижайше просишь поиграться с их выводком на улице. Доложишь, что ты сегодня надоела родителям до такой степени, что они временно выставили дочурку из дома. Поняла?

Майка непроизвольно вытянула длинные ручонки по швам.

— Четвертое, самое главное! Собираешь всю ораву и быстренько объясняешь им шпионскую задачу: потусоваться, пока совсем не стемнело, на улице. Кстати, можете подключить соседских ребятишек. А на самом деле, будете наблюдать, нет ли кого подозрительного возле нашего домика, да и в округе. Усекла?

— Яволь, либэ фатер!

— Ваша цель: не только обнаружить, но и подсчитать неприятельскую численность, записать особые приметы, запомнить общую диспозицию. Бегайте, кричите, носитесь… Велосипедов у них в семействе сколько?

— М-м, три найдется. Точно!

— Вот! Пусть трое старших разъезжают туда-сюда. Если заметите подозрительных личностей, хорошо бы проследить, куда они направятся потом. Только помни мои прежние наставления: недопустимо, чтобы один и тот же агент постоянно вел «клиента». Пусть устроят «хвост» и меняются, то есть катят друг за другом. У Шармы орава такая, что даже господь Шива может запутаться. Вот этим и надо воспользоваться. И еще: сама — дальше нашей улицы — ни ногой! Это приказ. На сей случай имеются подчиненные.

И последнее. Если возникнет что-то непредвиденное, опасность… допустим, злодеи сами к вам привяжутся, — не стесняйся, вопи во весь голос! Тебе заорать — раз плюнуть, а я тут же выбегу!

Метелка снисходительно посмотрела на меня снизу вверх:

— Фатер, ну ты даешь! Какая, нафиг, «опасность»? Там же мои собачки… Стоит только намекнуть!

— Извини, позабыл. В конце операции строишь и опрашиваешь весь личный состав. А вернетесь — личный доклад начальнику, то есть мне! Больше никому ни словечка… Кругом и шагом марш!

— А там точно злодеи? — уточнила она.

— Э-э… пока не уверен… — признался я. — Так… предчувствие…

Повторять приказ дважды не пришлось. Через секунду воодушевленная Майка занырнула в свою комнату, скинула с себя домашнее и принялась лихорадочно переодеваться. Нож уже болтался на ее тощей груди. Обычно она таскала его на поясе или за голенищем полусапожек, но сегодня предпочла повесить ножны на кожаном шнурочке.

Еще через пару минут во дворе, словно от ветерка, зашуршали кусты. Еле-еле слышно скрипнула доска. «Моя школа!» — с гордостью подумал я: дочурка почти что научилась передвигаться бесшумно.

Я собрал с пола разбросанные вещички и аккуратно повесил их на спинку стула. Удовлетворенно хлопнул в ладоши; пошел было к выходу, но вернулся и подозрительно обнюхал еще теплую футболку и замызганные шорты. От одежонки, как обычно, несло псиной. Я смял ее, скорчил недовольную мину и кинул мягкий комок в стоявшую в коридоре бельевую корзину. И решил на ночь покрепче запереть калитку: так, на всякий случай! Кстати, про окна я тоже не забыл.

Глава 21. КОЕ-ЧТО О ДХАРМА-БИЗНЕСЕ

— Ну так что приключилось?

Мы сидели в уютном полумраке дворика. Свежевымытый Лёня (собственных вещей у него почему-то не нашлось) после купания с удовольствием облачился в мою одежонку: рост у нас был почти одинаков, но вот комплекция… «Торговец Дхармой» был поджарым, подтянутым и тренированным, посему и рубашка, и штаны комично болтались на его теле. Впрочем, нас этот факт не смущал: вокруг все свои, кого стесняться-то?

Обрадованная неожиданным визитом Дарья беспрекословно выдала бутылку виски, и последняя стояла на столике ровно так, чтобы за ней не пришлось далеко тянуться. Поздний ужин скрасили также несколько бутылок пива — прямиком из холодильника. Соскучившиеся по вниманию редких гостей дамы конечно же мечтали присоединиться к сугубо мужской компании — потрепаться, пококетничать, одним словом — развеяться, но уступили моей слезной просьбе — дать нам «поболтать о женском», то есть наедине.

— О-о, братик, — уклончиво ответил он, — всего так сразу и не расскажешь.

Слабый ветерок относил в мою сторону мягкий дым его всегдашней сигары. Еще одну я катал по столешнице, не зная, закурить ли ее прямо сейчас или растянуть удовольствие после ужина.

— А ты попробуй, — так же неопределенно посоветовал я, — глядишь и полегчает. Ты ж не просто объявился, а за помощью!

— Старого оперативника не проведешь, так? — он набрал полные легкие дыма, а потом округлил губы и внезапно выдул мощную струю прямо мне в лицо.

— Ну так тридцать лет стажа, — благодушно подтвердил я сквозь кашель и чих. — Ты ж всегда заявляешься как питерский мажор: на такси, с подарками, да еще и вежливо предупреждаешь о визите — дня за три. А тут взгляни сам: по темноте карабкаешься в окно… Давай, облегчи душу!

— Ну тогда по третьей, и я начну.

Хозяина не пришлось упрашивать, и мы чокнулись тяжелыми маленькими стопочками.

— Совсем как тогда, в поезде, да?

— Мда-а, давненько это было. Лет десять? Больше? А помнишь, Серый, как нежданно познакомились — у Ильзы в магазинчике? Кстати, из последних новостей: перебралась в Индию. А из проверенных слухов: собирается замуж за тибетца-беженца; уж не знаю, чем он ее там соблазнил. Видом на жительство? Даже планируют построить дом где-то в северных штатах. Во прикольно!

— Сплетник ты, Лёнь. Причем старый! — я констатировал общеизвестный факт, поэтому он не обиделся. — Тогда давай нальем и четвертую: за эту холодную финскую девушку я точно с радостью выпью. Счастья ей! Заодно, кстати, посмотрим, на сколько ее хватит…

Мы выпили еще по одной, «за здоровье молодых». С улицы вовсю доносились визги и крики беснующейся детворы: это вступил в действие мой хитроумный контрразведческий план. Я сидел, весь расслабленный, однако подсознательно ожидал сигнала тревоги и разминал ладони, периодически сжимая их в кулаки. И был в любую секунду готов ринуться на помощь Майке.

— Повел я как-то очередную группу, — наконец-то решился Леонид, — совсем недавно. Группа подготовленная, и посему маршрут был из категории самых сложных, хотя отсюда — рукой подать. Другие гиды в такие места и носа не суют, но я-то человек привычный: каждый камень на пути знаю, а с любым встречным яком чуть ли не взасос целуюсь…

— И где шли?

— Да оно тебе, Серый, особо и не надо, — увильнул Лёня. — Но суть в том, что я, как ты знаешь, не упускаю случая по дороге что-нибудь прикупить. В Дхарма-бизнесе все сгодится! А чем глуше места, которые никто не успел окучить, тем больше шансов натолкнуться на какое-то редкостное чудо! Допустим, на старинную тханку, статуэтку. Впрочем, местные тоже не дураки, цены ломят — дай дорогу! Но все равно, настоящей ценности (по нашим западноевропейским каталогам) они знать не могут. А у меня, признаюсь, взгляд наметанный!

Короче говоря, добрались мы до одного заброшенного селеньица. Высота — ужас, даже моя голова кружится! И с кислородом проблемы. Как в таком высокогорье люди веками прозябают, ума не приложу! Разместил я группу на суточный отдых, а сам побрел общаться с местным людом, благо я наречия и диалекты хорошо знаю… Поселение, кстати, такое задрипанное, что народу — две коровы (одна оказалась трехногой) плюс человек пятнадцать, практически все в возрасте. Из молодежи — пару пацанов и девка постарше. Мне она почему-то приглянулась, но шансов, сам понимаешь, никаких!

— Корова или девка? Да ты любую готов оприходовать! Штурмфогель, кстати, это словечко любит до ужаса!

— Сам таков, — парировал он. — Серег, что интересно, сразу за их хижинками — крутейшая пропасть, затем речушка горная, а вот на соседнем склоне ма-ахонькие пещерки виднеются. Словом, практиковал там кто-то, правда давно-давно. Еще обнаружилась пара ступ — из плоских камней сложенных, да развалины: храм когда-то стоял. Я в бинокль пригляделся, и стало ясно, что ступы эти — сугубо бонские; есть у них определенные различия с буддийскими. «Ого, — думаю, — а место-то многообещающее! Наверняка повезет!»

— И ты что, прямо через ущелье на другую сторону полез? Один?

— Да ну, прекрати! Ты ж прекрасно понимаешь, что по прошествии веков они там все растащили. И любые вещички благополучно перекочевали в фамильные сундуки. Или на местный рынок.

Обычно бывает так: стóит местным завидеть белого человека, да еще и хорошо «упакованного», то есть когда заметно, что снаряжение качественное, экипировка дорогая, да бумажник толстый, то сами прут всем кагалом торговаться. Тащат порою полную чушь (им лишь бы продать), но я-то — человек тертый, сразу делаю каменное выражение лица и гордо руками показываю: «не пойдет! фигня!»

Тут они призадумываются (моя задача — создать должную паузу), а потом вся гурьба улетучивается. Но начинают появляться поодиночке. И вот здесь надо быть очень внимательным: может и повезти, а могут всучить такую подделку, что потом волосы будешь рвать на известном месте.

Так и здесь: прикупил я кое-что по мелочи. Интересное, конечно, но не ахти… А вот ближе к вечеру появился один любопытный типчик, днем я его не заприметил. Близко не подходит, но смотрит конкретно в мою сторону и делает странные жесты, типа «пойдем вот туда, за уголок».

— Пошел?

— Конечно же! Я б и побежал, но надо ж соблюдать достоинство белого колонизатора. Иначе цена сразу подскочит до заоблачных высот. Одним словом, долго копался в замусоленных парчовых накидках, снимая их слой за слоем, потом достал такой же древний шарф-хадак… Развернул. И я сразу, Серый, сра-а-зу понял, что в руки идет большая рыба. Но виду конечно не подал! Спрашиваю: «Что это? Откуда?» А он начал нести какую-то невообразимую муть. «Где отыскал?» — «Да фиг его знает. Не помню!» … «Твое?» — «Теперь мое».               

У меня вообще впечатление сложилось, что он не просто нашел эту вещичку, а где-то приворовал. Либо ее к рукам прибрали в отдаленные времена его предки-проходимцы.

Ну да ладно: начал я ее внимательно рассматривать, благо солнце еще не зашло. И чем больше смотрю, тем больше удивляюсь! Ну не видел я никогда такой штукенции! Веришь, клянусь: ни-ког-да! Пытаюсь добиться: «Так что это? Для чего?» — Жмет плечами. Физиономист из меня неплохой: вижу, вроде и сам не знает. Но древность этой находки — просто жуткая. Это я сразу прочувствовал.

И тут мы попали в патовую ситуацию. Ему однозначно хочется ее сбыть, причем как можно дороже. А еще точнее — отделаться! Мне, ясен перец, не терпится ее немедленно приобрести. Но как можно дешевле! И никто не желает уступать! Вот я и давлю на то, что вещичка эта — не поймешь что, да пригодна только чтобы кастрюли сверху ставить. Причем и он, и я понимаем, что это самая гнуснейшая ложь… Блеф! Уф-ф, давай что ли выпьем? На этот раз — за весь твой гарем, да?

— С радостью!

Я был жутко рад визиту Лёни, но еще больше — внеплановой возможности выпить.

— Чтобы не утомить, скажу: часа два торговались. Я уже уходить собрался, так он за мной кинулся. Лопочет: «Недавно были знающие люди, предлагали в шесть раз дороже!» Я лишь усмехнулся и вопросил: «А чего не продал? И где они, эти добрые и богатые покупатели?» И тут он так сокрушенно — и здесь я ему почему-то поверил! — говорит: мол, «денег у них на руках столько не было; распрощались, но пообещали через недельку вернуться. Правда, уже три прошло!» … Соврал?

Я лишь плечами пожал: «Ты мою конечную цену услышал». И обратно повернул…

— Добил?

— Ага, Серый, додавил я его! Тот аж чуть не плакал от жадности. Но ударили по рукам! Сумма, признаюсь, большая… А назавтра мы с этого места сдвинулись и дальше по горам побрели. Тяжко нам пришлось!

— Ну что ж, поздравляю с коммерческим успехом! А в чем проблемы-то? Когда начались?

Леонид тяжело вздохнул и показал пустую стопку. Я щедро подлил — и ему, и себе. И прислушался к шумам на улице. Все в порядке: детишечки продолжали буйные военные игрища.

— А проблемы, Серег, начались сразу же, — признался он.

Глава 22. ОЧЕНЬ ОПАСНЫЙ МАРШРУТ

— Как и сказал, ползли мы по маршруту тяжело и медленно. И, прикинь, буквально на третьем привале возникает передо мною этот самый непонятный хмырь, то есть мой продавец. Видок у него и ранее был довольно неприглядный, ну а при второй встрече выглядел он каким-то подавленным… и, я бы сказал, слегка побитым. Чуть не кидается в ноги и униженно просит, не поверишь, вернуть вещичку взад. И пук денег сует. Мне даже показалось, что денег было поболе, нежели я ему дал. Мол, ошибся он: семейная это реликвия, и крайне дорога его любимым бабушкам и дедушкам! Короче, сплошное вранье, я сразу понял. Очень уж он старательно глаза отводил.

Я смеюсь: «Все, парень, сделка состоялась. Назад ходу нет!» Тот чуть не в слезы. Веришь, час уговаривал. Пока я на него не наорал и из лагеря не выставил. Надоел он мне хуже горькой редьки!

Исчез куда-то. Вернее, затихарился, потому что объявился на следующей стоянке. И начал совсем другую пургу нести, малость с угрозами… Типа накажут его многочисленные божества всю нашу маленькую экспедицию, обязательно накажут! А меня — в первую очередь. Мне, конечно, его слова были пофиг, но дальнейшее направление движения я ему все же указал. Правда слегка… Сильно не рукоприкладствовал.

Лёня взял со стола еще две сигары, одну, вместе с карманной гильотинкой, протянул мне. Мы затянулись и помолчали, наслаждаясь бархатистым дымом.

— Эти самые «божества», похоже, начали зловредничать буквально на следующий день, — констатировал он. — Самые трудные места мы уже преодолели и всползли на обалденнейший перевал. Над ним, на самой верхотуре, что-то вроде каменной арки — как воротца в долину. Я был замыкающим группы: очень уж хотелось эту красоту запечатлеть с обеих сторон. И для себя, на память, и для нового буклета фирмы. Короче, отстал я слегка, достал «Никон», отдышался, прицелился… И тут, Серег… — ох, даже вспомнить страшно! — срывается и падает на меня с арки груда здоровеннейших камней! Как уцелел, не знаю. Наверное, инстинктивно среагировал на шум…

— Да ты ж у нас ни в какие «божества» не веришь, это факт! Тем более, в божества сугубо «местного значения»… В горах, Лёнь, наверняка это обычное дело, камнепады-то. Просто тебе, к счастью, повезло!

Он зубами откусил кусок некачественно обрезанной сигары и окунул ее кончик в виски.

— Согласен. Вот только за грохотом обвала я однозначно слышал слабые человеческие голоса. Эхо там, Серый, сильное эхо…

Лёня помолчал и на минутку прикрыл глаза.

— А проверить?

— Есть там кто или нет? С нашей стороны — точно нет: крутой обрыв. Зато на эту гряду можно запросто забраться с другой стороны. Я до сих пор то место помню, где тропки раздваиваются. Одна под арку вела, другая — на верхотуру.

Тут мои подопечные на выручку кинулись. Думали, меня уже в живых нет. Я им ничего говорить не стал; чертову арку миновали и вниз поплелись.

— Ладно. Валяй дальше…

— Валяю, — устало сказал он. — Как ты знаешь, я еще занимаюсь скалолазанием, вполне профессионально. Для меня какую вершину одолеть… это так, разминка и удовольствие. Ну и к подбору снаряжения подхожу ответственно: и сам выжить хочу, и за чужие ошибки и жизни расплачиваться не собираюсь. А тут наткнулись на один сложный склон. Ребята в группе все тренированные; решили мы его штурмовать. Каждый на своем участке, чтобы не мешаться, да и камень ненароком друг на друга не сбросить. И теперь прикинь… не, налей сначала! Ага, спасибо! Словом, оборвалась моя страховочка-то! Аккурат на середине опаснейшего подъема! Я зацепился кое-как, подтянулся. А то б летел метров сорок… не менее! Даже и хоронить не пришлось бы — на радость грифам! Мозги на камнях — самое им удовольствие!

— Веревку потом осмотрел? Или как там у вас снаряжение называется?

— Спрашиваешь! В первую же очередь. Так вот, она не перетерлась! Там конкретно прошлись ножом. Лезвие было тупым, поэтому резали дважды. Когда я это осознал, прям руки-ноги затряслись. Пришлось малость отлежаться после подъема да коньячку хлебнуть, хотя запомни: в условиях высокогорья голова от спиртного лопнуть может!

 Короче, впал я к концу пути в мандраж и любых пустяков побаиваться стал. Но группу все же довел… Ура, вот она, цивилизация! Распрощались. Все спутники очень тепло поблагодарили. А меня уже арендованный джип поджидал — до базы добраться. Новенький такой, блестящий, да и хозяин проверенный, давно мы с ним знакомы. Казалось бы, никаких проблем! Я денежку заплатил, ключи получил, вещички в багажник закинул, запрыгнул на сиденье и с места резво рванул. И что же? Дорога резко под уклон пошла, я на тормоз жму… а он в пол проваливается! За ручник — ноль эмоций! Общий смысл: затормозил только тогда, когда в груду щебня на серпантине специально врезался. Она меня и спасла! К счастью, машину не побил. Вызвонил хозяина, вызвал техпомощь. Те примчались — ничего понять не могут! Джип намедни обслуживание прошел; им тоже лишних проблем не надо, тем более — чужих смертей. Клялись-божились, что стояла машина на пригорочке, на самом видном месте и никто особо к ней не приближался. Но факт остается фактом — это было уже третье попадалово! Заметь — снаряды ложились все ближе и ближе…

— Серьезные люди тобою занимаются. И с хорошей технической подготовкой. Изобретательные!

— Угу, — подтвердил он. — И потому домой я добирался исключительно в больших компаниях, преимущественно на разбитых автобусиках. В тесноте — да не в обиде! И то опасался, чтобы в сутолоке  ножичком не пырнули. Под конец, будешь смеяться, пришлось освоить гужевой транспорт, лишь бы не в одиночку… Ну так вот: я на базе вещички сбросил, передохнул малость — около часика. И внезапно решил к тебе двинуться. Подумалось, может ты чего дельное посоветуешь, опыта-то много.

Прибыл к вам, хотел в городе подарочков набрать, да заодно по своим мутным коммерческим делишкам кое-куда зайти, почву прозондировать — уж слишком не давала покоя эта занятная штукенция. Иду по улицам, наслаждаюсь жизнью. Вроде как оторвался я от неприятностей. Ан нет: рано расслабился! Кривой переулочек и вон она, поджидает целая троица. Местное отребье, такие маму и родного ламу со скалы за деньги сбросят! Безо всяких там «дворовых предъяв» прут прямо на меня. Вроде доходяги, но пришлось поработать! Первого я вырубил сразу; похоже, он половину зубов проглотил. Над вторым потрудился ногами, но на редкость удачно. А третий замешкался. И неспроста — ножичек в кармане застрял, пока он его достать пытался! Последнего взял на обман, а то б мне точно не поздоровилось! Пока троица в себя приходила, посчастливилось: умудрился старое разбитое такси поймать. Вот меня водила без лишних вопросов к тебе и примчал… Короче, не до подарочков!

— А где сама вещичка-то? Покажешь? Любопытно взглянуть, из-за чего сыр-бор разгорелся…

Глава 23. ЯДОВИТЫЙ УКУС

Лёня воровато огляделся по сторонам.

— Ну что ж, пойдем!

В это время на улице разом взвыла целая стая собак! Затем ее огласили разноголосое гавканье и испуганные мужские крики. Я резко вскочил и кинулся было к калитке… но все обошлось. Она распахнулась, и с самым невинным видом во двор вошла дочурка. За ней хвостом следовала малышня. Один мальчуган нес старомодный футбольный мячик — наверное, еще времен английского колониального владычества; последний раз мы отчаянно играли им в футбол с командой г-на Шармы не далее как позавчера, причем агрессивная нападающая Майя умудрилась вывести нашего безобидного соседа из строя примерно на неделю, нарушив правила и лихо залепив ему острым коленом аккурат в крестец. Еще парочка мальчишек волокла с собой какие-то нехитрые орудия детских уличных войн.

В свое время я сподвиг Метелку изобрести и разучить несколько незаметных пассов, то есть язык жестов, и сейчас она продемонстрировала сразу два. Первый означал «все в порядке», второй — «не мешайся».

Я облегченно выдохнул.

Бедовая дочь камуфлированной пантерой проскользнула в потайной ход в заборе. За ней без помех в дыру нырнуло ее сопровождение. Младшему замыкающему повезло меньше всех: он запутался в коварной проволоке и долго бился в западне — как нильский сомик в сетях удачливого рыболова. Его извлекли братья.

Краем глаза я окинул окрестности и заметил, что трое велосипедистов поочередно исчезли за поворотом. Наша улочка опустела.

— Бандитская девочка! Видно с расстояния в милю.

— Так есть в кого, — с гордостью подтвердил я.

«Торговец Дхармой» сходил за рюкзачком. Мы уселись обратно за столик, и через минуту он осторожно подал мне нечто увесистое и плоское. Я придвинул переносную лампу поближе и принялся внимательно изучать артефакт. Лёня не лез с пояснениями, а, похоже, хотел, чтобы я вынес решение самостоятельно и без подсказок.

Так, в тишине, прошло минут пятнадцать. За это время мы уговорили еще по паре стопочек.

— Ну, что скажу, братик… Я хоть и не специалист по вашим окрестностям, но все же криминалист. Кто-то взял большой кусок глины, хорошенько вымесил ее, раскатал и сделал что-то наподобие плоской тарелки-медальончика, такие иногда на стены вешают. Пока глина была сырой, нанес несколько непонятных, но очень четких надписей-закорючек по периметру. Сверху изобразил божество или охранителя. А всю поверхность занимает… что? Что занимает всю поверхность? — спросил я сам себя. — Похоже, это карта… Карта? Тогда надпись, идущая по кругу, это наверняка подсказка. Но карта… какая-то она сомнительная, я бы сказал — схематичная. Похоже, непосвященных людей она призвана запутать, а отнюдь не навести на правильный след. Чуть ниже центра — однозначно помечено место, ради которого и создавалась вся эта… поделка. Затем изделие обожгли. И припрятали!

— Сипей Гьялмо, — подсказал Леонид.

— Что-что?

— Сверху — Сипей Гьялмо, охранительница бонских учений.

— А буковки?

Он пожал плечами.

— Загадка. Даже для меня. Поскольку я более-менее знаком с разными вариантами, смею предположить, что это образчик древней письменности Шанг-Шунга, существовавшей еще до того времени, как Тонми Самбхотха сходил в Индию и впоследствии изобрел новый алфавит.

— Может у Фогеля спросить? Или у Вари?

— Можно… со временем. Но чего-то я не хочу, чтобы о находке знал кто-то еще. Ты уж извини! Это не от недоверия… Всякое может случится, правда? Особенно, если учитывать случаи, о которых рассказал. Давай побережем девок, а?

— Согласен. Итак, подведем промежуточные итоги. Первое. Скажи, тебе в самом деле показалось, что этот хмырь хотел от нее избавиться? Или все же мечтал сплавить побыстрее да подороже?

— Подтверждаю. Вариант номер один. Хотя не отменяет и вариант два, ибо тут подзаработать все не прочь.

— Второе. Предположим, что это реальная карта, а не какой-то ритуальный предмет или, скажем, схематичное изображение мандалы какого-то божества. А почему б твоему продавцу самому ей не воспользоваться? Ведь карта — это только подсказка. А вот здесь, — я ткнул пальцем, — гарантированно лежит что-то ценное. Он «из тутошних»?

— Однозначно. Сужу по специфичному диалекту.

— Ага, значит с окрестностями знаком! И мог бы легко привязать схему к местности, так?

— Соглашаемся.

— Это «ценное» можно запродать за астрономическую сумму. Ладно, пусть выгодная сделка сорвалась. Но почему сам не стал возиться? В гордом одиночестве…

Вместо ответа Лёня кончиком карандаша указал на изображение Сипей Гьялмо.

— Видишь, Серег: это очень гневная и практически главная охранительница учений Бон. Однозначно боялся!

— Да ну-у… Бизнес есть бизнес! Ты ж сам говоришь, родную маму продадут.

— Нет, тут ты не прав. Одно — ширпотребные ритуальные предметы, четки, побрякушки. И совсем другое — это. Они ж суеверные до ужаса! Вот у вас в домике что-то пропадало?

— Не-а…

— А почему? Отвечу! Я примерно годик назад наблюдал, как соседские детишки вашу тханку Гаруды рассматривали. Они его опасаются!

— Лёнь, не наговаривай! Просто правильные соседи попались! Мы с ними дружим.

— Ну ладно, не спорю…

— Хорошо. Но я к чему наводящие вопросы задавал? Мне хотелось, чтобы ты подтвердил мои собственные выводы: это отнюдь не обыкновенный ритуальный предмет. Так? А конкретнейшее указание, где именно искать какое-то скрытое «терма земли», раз уж сверху не поленились изобразить Сипей Гьялмо.

— Возможно…

— Поскольку твой чувак из местных, он понимал, что речь однозначно идет не о драгоценностях, злате-серебре, которые, скажем, заныкал царь Сонгцен Гампо, а о «духовном кладе»… Размышляем дальше. Изображение охранительницы — для него как замóк, как дорожный знак: «дальше ходу нет». Последний зуб даю, в этих закорючках он тоже разобраться не в состоянии. Пока все верно?

— Так точно! А может и не понимал — кто знает…

— Это пока опустим! В любом случае, он предпочел синицу в руках, чем журавля в небе. А попутно груз с плеч скинул; не думаю, чтобы этот артефакт достался ему таким уж праведным образом. Судя по всему, в его жизни тоже начались проблемы, причем серьезные. Вот он от них и избавился! И подзаработал.

— Пока все правильно. Но вот тебе, Серый, встречный вопрос. А чего ж он тогда за мной поперся? И так упрашивал вернуть вещичку обратно, что аж даже больше бабок хотел отсыпать, чем получил?

— Потому что настоящую ценность этого терма представляли те люди, которые решили его раздобыть. Вот и слегка «поработали» с ним. Ты ж сам сказал, что выглядел он малость того… побитым, да?

— Верно. И как в воду опущенным. Но кто эти люди? Белые?

— Однозначно. К тому же, я тебе уже ответил — специалисты! Организованные, экипированные, со средствами. С хорошей горной подготовкой. С поддержкой местных бандитов. Разбирающиеся в технике, раз так умело машину «подготовили», что ты не подметил. У которых есть конкретная цель. И еще: которые не остановятся, чтобы из-за такой «бранзулетки» отправить к праотцам любого незнакомого человека. Вот я тебе их и охарактеризовал!

После моего оптимистичного вывода, Лёня, похоже, совсем сник.

— Мда-а… такие тоже встречаются. Даже вспоминать не хочется, но сталкивался. Типа наших «черных копателей». Это ж огромный международный бизнес, братик…

— Хм-м, стоп-стоп! А вот тебе обратная версия: возможно, я преувеличиваю, и все эти «специалисты» сильно ошибаются? То есть рассчитывают найти клад… а в реалиях там припрятан ветхий листочек с тремя строчками текста? И получается, что твой хмырь специально «выдавал дерьмо яка за золото»? Гляди сам: он понимает, что это указание на местонахождение терма, догадывается, что доступ к нему заказан; знает, что «стоимость» этого терма на «черном рынке» будет равняться нулю долларов, но пытается втереть глиняную штуковину как карту, ведущую к сокровищнице? … А?

— Тоже интересно. Давай примем как вторую гипоте…

Лёня не успел договорить! Ибо в этот момент я заорал на весь двор: «а-ай!» — и опрокинулся на землю вместе со стулом! Ибо рядом раздалось угрожающее рычание, а затем кто-то цепко прихватил мою голень острыми зубами!

Вместе со мною на землю полетела лампа, стопка, тарелка и полупустая бутылка виски. Впрочем, изящно изогнувшись, Лёня умудрился поймать ее и бережно прижать к груди.

Я лежал на спине, зажмурившись от страха, а кто-то жуткий и черный встал мне на грудь двумя лапами…

Да нет, это были вовсе не лапы, а маленькие грязные кулачки! Одним словом, это была Метелка, умудрившаяся незамеченной подползти к столику и достаточно сильно укусить мою голую ногу!

Сердце билось так ужасно, что я лишь смог пробормотать: «Виски папе! Срочно!»

Лёня отвинтил колпачок, и заботливая дочь бережно влила в мою широко открытую пасть три добрых глотка.

— Гораздо легче, — прошептал я и попробовал подняться.

Метелка вначале чмокнула меня в лобик, а потом стала изображать дальнейшую заботу, то есть попыталась вернуть непослушное стокилограммовое тело в вертикально-сидячее положение. Я поднял стул, оттер о рукав стопку, сел и отдышался. Дочурка старательно отряхнула мою спину.

— За тактико-специальную подготовку — «отлично»! За хулиганство — получишь по жопе! Ой, нет! Все равно молодец: это ж надо так подкрасться! Только напугала сильно.

Я вытер руки влажной тряпкой, налил немного виски на ладонь и аккуратно протер место укуса.

— Кто знает, может у тебя слюна ядовитая. Еще сбешусь!

Слегка подвыпивший Лёня хохотал так, что умудрился вылить на свои (мои!) штаны весь соус:

— Дылда, с вашим семейством никакого цирка не надо. И тебя можно использовать в качестве маленькой, но агрессивной сторожевой собачки. Хоть сегодня я буду спать спокойно!

Пока Лёня смеялся, Метелка умудрилась исподтишка подать мне еще один секретный знак — «вызываю на переговоры». И двинулась в сторону мастерской.

— Лёнь, — извинился я, — побудь один, а? Нам с дочуркой надо немного поболтать: наверняка о ее малолетних кавалерах. А потом продолжим…

Тот согласно кивнул и принялся оттирать соус салфетками. «Ну вот, совсем как в прошлый раз, — бормотал он. — И что ж мне так не везет?»

Глава 24. ГОЛОПУПЫЕ ШПИОНЫ

Мы уединились в мастерской и включили маленькую лампочку, чтобы не привлекать внимания. Даже при ее тусклом свете было отлично заметно, что мордочка Метелки щедро вымазана какой-то коричневой субстанцией.

— Ты где это так извозилась, дочь?

Она сполоснула ладошки в бочке с масляно-ржавой водой — именно в ней закаляли ее «боевой меч», потом умылась и протерла лицо полотенцем сомнительной чистоты и свежести: последний раз на моей памяти Штурмфогель вытирал им свои ноги.

— Это военная хитрость, — сообщила она. — Как у спецназа! У меня же кожа, фатер, белая. Любой заметит, тем более в темноте… Замаскировалась!

Дочь кивнула в сторону лотка с неизрасходованной за день глиной.

— Умно! Опять хвалю!

Метелка снова по-военному вытянула ручонки по швам перед старшим по званию и вполне официально спросила:

— Разрешите доложить?

— Докладывайте. Только давай без преамбул и своими словами. А то дядя Лёня без нас соскучится.

— О-о, фатер! Как круто прошло, — затарахтела новоиспеченная шпионка, — прям как в фильмах! Собрала я (она быстренько посчитала на пальцах)… аж четырнадцать человек! Мы от тети Налмы еще ребят пригласили… поиграться. Бегали мы бегали…

— И? Кого-то обнаружили?

— Да-а! Даже двоих! Точно не из местных: я специально ребят опросила. Оба белые. Не совсем, правда; как будто сильно загорели на пляже. Или откуда-то с юга.

— Как выглядели?

— Можно потом, па? Ты сам офигеешь! … Короче, один отирался у лавочки, где зелень продают. Только он без покупок был, да и в лавке никого не было. Чего б ему там стоять?

— Дело говоришь…

— Это с одной стороны дома. Другой — на выезде с улицы, у поворота. Там скамеечка, знаешь ее? Он делал вид, что газету читает. Да кто ж поверит! Во-первых, темнеет. Во-вторых, я заметила, что уставился в одно место, даже страницы не листал. Курил-курил и на калитку посматривал.

— Молодец! Наблюдательная!

Она достала из кармана измятую газету и завернутый в салфетку сигаретный бычок — коричневого цвета и с золотой полоской. А вот газета называлась «La Stampa» и, соответственно, была на итальянском языке. Я удивился, но не подал виду.

— И еще, — она протянула «сыщицкий блокнот». — Все, как ты учил: я быстренько зарисовала отпечатки его кроссовок. И даже измерила. Видишь, какой узор необычный. И на правой — трещина небольшая в подошве. Если что — завсегда узнать можно!

— Отлично! Тоже сгодится.

— Во-от… Играли мы совсем рядом. Половина поближе к одному хмырю подтянулась: еще человек шесть около другого крутились. А они сидят и сидят, никуда не торопятся. Вот я и подумала, что всю ночь здесь торчать собираются. А тебе ж надо было узнать, кто они, куда пойдут, так? Где остановились… Вот я и придумала! Сама!

— Да я и не сомневался! В папу растешь!

Это было высшей похвалой. Дочка надулась от гордости.

— Точно не в муттер, — скромно подтвердила она. — И я послала самого маленького, Тендзина, мелочь поклянчить. Первый дал — совсем немного, лишь бы отвязались. Жадный, наверное! Тогда я отправила еще двоих. Те тоже денежку просить стали. Типа «а нам?» Он вначале отвернулся… Па, ну ты ж наших пацанов знаешь? От туристов в городе никогда не отстанут! Окружили его втроем и стали за штаны дергать!

— Ну точно, точно моя школа контрразведки!

— Угу! А я, как самая умная, и близко не подходила.

— А пацаны?

— Через минуту Таши огреб подзатыльник. Не больно, но я заранее его подговорила, чтобы он кричать и плакать на всю улицу начал. Тут уж все туда ринулись: «наших бьют!» Визг, шум, ужас! Особенно девчонки старались, чтобы внимание привлечь… А трое на велосипедах в стороне болтались! Мол, другая совсем компания. Это тоже я придумала… Уже и соседи выглядывать стали.

Второй видит: дело плохо! И решил помочь. Хотя, па, они специально ведь старались показать, что друг с другом не знакомы. Сзади подбежал и ребятишек растаскивать начал… Толкался, орал, ругался!

— А ты… — я уже стал догадываться о прискорбном, но предполагаемом финале этой истории.

— Ага! — радостно подтвердила она. — И тут я спустила на них собачек! О-о, как они обрадовались!

Я затрясся от смеха, вообразив эту жуткую картину:

— Что, незваные гости обрадовались? Или пацаны?

— Не-а! Псы!

— Представляю! Ну хоть не в клочья порвали?

— Досталось! И они в ужасе сбежали. Деваться-то некуда! И отбиться нечем! И на помощь никто не придет! Рванули в переулок, друг за другом. Тут я новую команду дала: к ноге и заткнуться! Потом вдогонку трех велосипедистов запустила, но по очереди. А сама домой к Шарме вернулась: доклада ждать!

— Надо говорить «господин Шарма», — поправил я.

— Ага! Я так и называю… когда он рядом. У-у, он нас так встретил! Только спина еще побаливает. И ногу волочет. Но на меня не злится: «спорт есть спорт», — говорит. А я ж не нарочно! Покормил всех, пока ты с дядей Лёней выпивал. Я вам мешать не стала.

— Правильное решение. Нам поговорить нужно было.

— А через полчаса поодиночке вернулись велосипедисты. Намгьял, что самый старший, вообще молодец, па! Надо его отдельно поблагодарить!

— Хорошо, обязательно отметим: в приказе по нашему диверсионному батальону. А что он сделал?

— Ребята, меняясь, как ты и распорядился, довели до гостиницы. Кстати, недалеко остановились, я тебе потом покажу. Да ты и сам это место знаешь, возле второго рыночка… Намгьял у входа велосипед бросил, а сам в гостиницу проскользнул, чтобы разнюхать и разведать… Но не раньше чем свет в окне номера зажегся. Второй этаж, левое крыло.

— Разнюхал?

— У-у, еще как! — Метелка расстегнула липучку на одном из огромных карманов и бережно достала четыре полновесных листа формата А4, сложенных пополам. Это были слабенькие, но вполне читаемые ксерокопии.

Я обомлел!

— Постой-постой, а это откуда?

Она улыбнулась самой хитрющей улыбкой.

— Тайна, фатер! Я свои источники не выдаю!

Я больно ущипнул ее за костлявый бок.

— Не-не, так не пойдет! Старший по званию должен знать о ходе всей операции, а также о наиболее отличившихся агентах.

Метелка расплылась еще больше.

— Дело в том, па, — она перешла на таинственный шепот и выдержала зловещую паузу, но потом не выдержала и прыснула. — Дело в том, что хозяин гостиницы — младший брат господина Шармы! Мы туда чай бегаем пить. И если поссать приспичит. Добрый-добрый такой! И я ему пару раз в холле полы помогала мыть. И дворик подметала. А ты, между прочим, его дочку компьютеру обучаешь… Не, не помнишь?

— Дечен? Тощая, совсем заморыш, да? Но умненькая!

— Ага! Вот Понлоп для нас и расстарался! Он, когда в гостиницу на постой пускает, всегда с документов копии снимает. Видишь, пригодились! А это, — она наконец-то отдала бумажки, — копии с копий. Смотри, фатер, какие бандитские рожи! Но я их обхитрила!

Я подхватил дочь за поясной ремень и поставил на ближайший ящик: похоже, тот самый, с которого меня не так давно нежно целовал малорослый Фогель. Обнял и восхищенно воскликнул:

— Ты самая чудесная шпионка в мире! Во-всяком случае, самая красивая — точно! Правда, есть еще одна: твоя любимая «теть Ира» — и она когда-то очень сильно помогла! — но та только исполняла мои команды. А ты глянь какая сообразительная, самостоятельная. И организатор отличный, и командир! … И вообще — расчудеснейшая дочь!

Метелка зарделась.

— Так что беру свое предложение насчет филологии и прочей университетской болтовни назад. Мы тебя в «Шин-Бет» пристроим! Если, конечно, Иринка поспособствует. Должна ж она за семнадцать лет обрасти хоть какими-то связями? Ибо нельзя, чтобы такие таланты пропадали!

Серо-голубые глазки распахнулись ну о-очень широко. Дочурка однозначно заинтересовалась этим многообещающим заявлением.

— А что такое «Шин-Бет»?!

— ШАБАК — израильский аналог ФБР, — пояснил я. — А в награду за доблестную разведку обещаю — сегодня же! — посвятить еще в одну страшную тайну. И даже попрошу о помощи!

Метелка радостно спрыгнула с ящика и попыталась изобразить нечто среднее между гимнастическим пируэтом и ударом ноги в чью-то бандитскую челюсть. Увы, пируэт не удался: она угодила в свежеобожженную глиняную поделку и разбила ее на мелкие черепки.

— Прям сча? — заинтриговано спросила дочь.

— Минус двенадцать долларов. — «Дер фатер» сокрушенно подмел черепки, сгреб в совок и постарался замаскировать их в корыте с отходами гончарного производства.

— Ла-адно! Вычтешь…

— Тайна — чуть позже! — обнадежил я. — А сейчас валишь обратно к господину Шарме; они все равно поздно ложатся. Но, когда заслышишь двойной свист, летишь во дворик со всей бандой. Будем отмечать особо отличившихся!

— Ой, па! — внезапно припомнила дочь. — Прости, совсем забыла! Понлоп еще сказал Намгьялу, что прибыли они утром, поселились в одном номере, но к ним уже дважды заходил какой-то иностранец. Важный такой. Понлоп говорил, что скорее всего американец: «вау, вау, упс-с». Но откуда взялся — не знает. Заказал обед и страшно ругался, когда Понлоп кредитку не принял. Не принял, но фамилию-то на карточке запомнил. Вот она!

И дочурка сунула мне обрывок гостиничного счета.

Глава 25. «КАКИЕ ОМЕРЗИТЕЛЬНЫЕ РОЖИ!»

Лёня терпеливо дожидался меня за столиком; правда, удобства ради, он успел перебраться в старое раздолбанное кресло. Я не торопился делиться с ним ценной информацией, а лишь молча опустился рядом.

… Фр-р-р! — Метелка пронеслась между нами и затерялась в темноте.

Он протянул полную стопку. Я с достоинством принял заслуженное подношение и так же молча выпил.

— Итак, что мы имеем на сегодня? — «торговцу Дхармой» страшно хотелось продолжить прерванный разговор.

— «Не мы, а вы имеете», — ответил я тоненьким голоском Георгия Вицина… Держа на руках такие козыри, то есть неожиданные результаты предварительного расследования, мне хотелось немного помучить гостя ожиданием. — А вы, если суммировать, имеете сплошные проблемы, которые, к сожалению, свидетельствуют об одном: кто-то, в количестве нескольких неизвестных, очень хочет убрать конкурента и завладеть этой штуковиной. И даже предпринимает для этого вполне весомые шаги… Не так ли?

Он понуро кивнул и тоже выпил. Я снова помолчал, предоставляя Лёнчику время разобраться с невеселыми мыслями.

— И ты наверняка мечтаешь, чтобы твои проблемы превратились в мои? Вернее, в проблемы всего нашего небольшого семейства. А?

Тот вздохнул.

— Ну-у, Серый, я б так не сказал, но…

— Да ладно, давай без околичностей. Я ж ясно вижу, как ты решил скинуть эту штучку здесь. Так?

— М-м… ну, ты ж человек и в самом деле опытный, поэтому… Словом, да! Так оно и есть. Каюсь!

Я указал ему на бутылку. Малость обнадеженного Леонида не нужно было просить дважды. Мы выпили еще по одной. В пепельнице стремительно росла горка жирных сигарных окурков.

— Ладно, — сжалился я, — садись поближе, подвинь лампу. И давай посмотрим некоторые документики.

Он недоверчиво взглянул на меня, но с готовностью передвинулся на полметра.

— Какие омерзительные рожи, — процитировал я старичка-археолога из «Джентльменов удачи» и протянул ксерокопии. На них, правда с ужасным качеством, были изображены два парня средиземноморской наружности, 28 и 35 лет. Если верить паспортным данным — грек и итальянец. На обратной стороне листов — распечатаны странички с последними визами; кстати, география их путешествий была весьма обширна.

— Откуда, Серый? И вообще: ты честно завязал со старой работой? Или втихую открыл детективное агентство?

— Секрет фирмы, — уклончиво сказал я. — И, что интересно, имеется еще один. Судя по описанию, заказчик. Скорее всего — американец. Вот на него пока ничего нет, кроме фамилии, если она, конечно, настоящая. Ни о чем не говорит?

Лёня повертел клочок бумаги, что-то соображая. И отвел глаза в сторону.

— Не припоминаю, разве что… Да нет. Нет!

Я четко отследил его неуверенность и посему твердо и строго сказал:

— Братик, давай-ка без надувательства! Если пришел за помощью, выкладывай начистоту. Мне ж с этим всем разбираться, не тебе. Тем более, взгляни сам, каким жирным куском информации я только что поделился. Колись!

«Торговец Дхармой» вздохнул и неохотно признал:

— Ну да, слыхал. И даже пересекались. Мой бизнес… он такой. Знаю, что туристами не занимаются, а исключительно скупкой и перепродажей. Рыщут повсюду, целенаправленно. Главное, знают — где и что искать, наверняка их кто-то шибко умный консультирует. Один раз я увел у них из-под носа хорошую партию ценных старых побрякушек. В другой раз — уже они меня обули. Но я — вот как на духу! — всегда старался держаться в рамках местных законов: зачем мне лишние проблемы? А эти… они совсем отвязанные. И наверняка скупили на корню всю местную таможню, раз дела у них идут неплохо.

— Это ближе к теме! — подчеркнул я. — Все сказал?

— … Ну да, похоже.

— А этих двоих знаешь?

Он еще раз вгляделся в ксерокопии.

— Этих — нет.

— Тогда запомни хорошенько. И держись на расстоянии.

— Ладно. Но ты так и не…

— Это дело десятое, — оборвал я. — А теперь прикинем: похоже, это хорошо организованная международная группировка, изрядно проспонсированная и экипированная. Отлично информированная, да еще и с подвязками у коррумпированных чиновников. И которым — кровь из носа! — необходимо завладеть твоей штукенцией. Причем любой ценой. Уж не знаю, какова причина, но такая уж их задача. Понял?

— Еще бы!

— Отлично. Теперь давай малость отвлечемся, ибо любой чужой труд должен быть оплачен… У тебя есть мелкая наличка в долларах?

— Издеваешься? Конечно! Всегда ношу, тем более мелкую. А кого собрался подогреть? Информаторов?

— Тогда дай-ка мне, скажем, долларов пятьдесят, а еще лучше — сотню! Не жалко? Поверь, они еще будут отработаны, причем сполна.

Друг с готовностью исполнил мою просьбу.

— А теперь, не сочти за труд, свистни-ка, Лёнь, пару разиков. И громко! А то мне зубы не позволяют.

Он издал два громких свиста.

Через минуту-другую у нашего столика, возглавляемая Метелкой, выстроилась разномастная гурьба из мелкорослых пацанов и девчонок. Лёня широко открыл глаза и изумленно спросил:

— Твоя агентура?

— Угу, — подтвердил я, вставая. В моей руке была пачка денег. Дочурка что-то скомандовала, и ребятишки комично вытянулись в ожидании награды.

— Ну, кто тут самый отличившийся? — строго сказал я.

Метелка вытащила из неровного строя смуглого и чернобрового паренька; тот стеснялся. «Намгьял, — доложила она, — который в гостинице был».

— Переводи, — приказал начальник: — нашему героическому Намгьялу объявляется поощрение… и выдается денежная премия.

С этим словами я щедро отстегнул аж десять долларов. Тот, не поверив счастью, долго рассматривал непривычную бумажку, а потом расплылся в улыбке и поклонился.

— Встать в строй, — распорядился я. — А кто огреб подзатыльник… виноват — получил ранение в бою?

Метелка ткнула пальцем, и строй вытолкнул чумазого пацана.

— Таши? — переспросил я. — Ему тоже благодарность от командования и премия за ранение! Молодец!

Так были награждены все бойцы нашего доблестного контрразведовательного подразделения. Я оглядел их, затем громко и важно произнес:

— Благодарю за службу! И помните: вы еще понадобитесь! Так что дисциплину не ослаблять! Все доклады — через нее, — тут я указал на подбоченившуюся Метелку. — Разойдись!

Дочка перевела мои команды. А я нетерпеливо потянулся за бутылкой.

Глава 26. НАШИ ХИТРЫЕ ПЛАНЫ

Ребятня улетучилась. Метелка терпеливо ожидала у столика дальнейших распоряжений. Я восхищенно погладил ее по голове.

— Вот, Лёнь, какая смена выросла! Оценил нашу работу?

Он энергично закивал, но сразу подавился выпивкой. Нельзя заниматься двумя делами одновременно!

— Майка, теперь слушай следующие указания. Все они очень важные. Вначале, и это самое главное, — я взял пустую бутылку за горлышко и слегка покачал ей над столом, а потом поставил на землю, — тайно проникаешь в мамины запасы и воруе… одним словом, тащишь нам еще одну. Только объемом поменьше — будет не так заметно. Времени почти одиннадцать, а мы того… ни в одном глазу!

— Па, завтра ж болеть будете, ужас! — сходу оценила наш питейный потенциал сердобольная дочь.

— Возможно. Но и дядя Лёня не каждый день приезжает! — отбрехался я. — Тебе что, ему бутылки жалко?

Майка горестно вздохнула.

— Второе. Завтра же заведем сторожевую собачку — маленькую, но голосистую. Обстановка на фронте сложная, забор у нас никакущий, а с калиткой любой дурак справится.

Метелка, не веря ушам, радостно подпрыгнула. Ибо давно выпрашивала у всего семейства «во-от такого песика».

— Ищешь в своре самого ласкового щенка: чтоб поменьше кусался, но погромче лаял. Займешься этим прямо с утра. Сначала попросишь у Фогеля что-нибудь едкое и пахучее — намазать, дабы блохи сбежали. Только не давай ему шерсть вылизывать! Отмоешь, соорудишь из остатков моего старого ремешка ошейник. А потом его хорошенько откормим.

И третья задача поступит после обеда; вначале нам с Лёней отоспаться не помешает! Так что приступай к выполнению основного приказа. Потом мыться, ужинать и спать!

Мои отрывистые и четкие распоряжения не нужно было повторять дважды, и вскоре вторая бутылка контрабандой перекочевала к нам на стол. Чудо-дочка даже забрала с собой использованные тарелки и через пару минут вынесла блюдо с чем-то непонятным, но вкусным: это расстаралась Дашка. Вежливо пожелала доброй ночи и унеслась в домик.

— Майка, ты самая лучшая! — крикнул «дер фатер» вслед: любимых и послушных детей надо было почаще хвалить.

— И крутая! — громко добавил гость. А затем придирчиво рассмотрел бутылочную этикетку.

— Лёнь, — сказал я после паузы, — поскольку командование операцией целиком перешло в мои надежные руки, хочу дать два ценных совета. Первый — распрощаться с этой штуковиной хотя бы на время. Скажи, она тебе сильно нужна? Ты ж наверняка сбагрить ее хочешь, да за большие деньги?

Тот замотал головой.

— Не-не, поверь: уже ничего не хочу! Когда собираются пришить, нафиг эти бабки! Жизнь дороже!

— Отличное решение! — подбодрил я.

— Забирай с концами! Выкинь, подари кому или в музей сдай. Продавать не рекомендую: сразу засветишься на местном дхарма-рынке. И тогда точно крайним окажешься.

— Выбрасывать не буду. Но есть у меня одна идейка…

— Какая?

— Не-е… С тобой принципиально не поделюсь! А то как поймают в темном уголке да прижмут к стенке, ты ж первым сдашь… Ладно, шучу!

— Вот-вот! — неожиданно согласился Леонид. — На кой черт мне лишняя информация!

— Теперь второе. Предлагаю (а еще точнее — почти настаиваю) организовать твою экстренную эвакуацию. Так и быть, тряхну стариной: давненько подобные операции не проворачивал! Залечь тебе надо — недельки на три, чтобы слежку отсечь. Может слетаешь куда по делам?

— Пожалуй… Думаю, пора старушку-Европу навестить, тамошний офис. А потом потихонечку вернусь.

— Угу. А я постараюсь здесь все хвосты подчистить. Пока не знаю, как именно, но сообразим… со временем. Кстати, доложусь попутно о нашей обстановочке. Варя через несколько недель собирается в путешествие — по окрестностям и далее. Возможно, в ретрит где-нибудь засядет. Месяца на два пропадет, а то и дольше.

— Во молодчина!

— Фогеля на раскопки зовут — в международную экспедицию. Видел, какой радостный ходит? Ну а Дашка уже билеты купила: улетает примерно в то же самое время по личным делам. Куда — дело десятое, но общий смысл таков: где-то дней через двадцать я останусь на хозяйстве в гордом одиночестве… Нет, не один — Метелку на меня бросают. А наши с ней планы — отбыть в Израиль; не сразу, а когда срастется. Короче, где-то через месяц-полтора здесь точно никого не останется. Понял?

Лёня что-то прикинул в уме и даже посчитал на пальцах.

— Диспозиция ясна. Слушай, Серый, а у меня тоже появилась одна неплохая идейка. Устрою-ка я себе после Европы маленькую передышку. А вам с Дылдой — ох и вытянулась она; ну точно в подоле скоро кого-нибудь притащит! — сделаю чудесный подарочек…

— Накличешь, — поплевал я через плечо. — Рано еще мне быть дедом!

— Не зарекайся, — съязвил Леонид. — Ну так вот… Твой день рождения я, увы, пропустил. Поэтому предлагаю замечательный презент, если, конечно, твой личный график позволит, — пройтись, не спеша и втроем, по одному изумительному маршруту. Уровень сложности небольшой; надеюсь, что вы с дочуркой осилите!

— Она-то точно! Но меня лучше поберечь!

— Ладно. Но обещаю: такие красоты и великолепие редко где повстречаешь! А увидишь — не забудешь!

— Я только «за»! Метелка тоже обрадуется: она любит приключения.

— Вот и здорово! И еще… — Лёня сходил в дом и вернулся с каким-то устройством в чехле. — Вот тебе второй подарочек. Думаю, вскоре пригодится, а может и выручит, да не раз! Это спутниковый радиотелефон: после похода турист забыл в нашем офисе. Местный представитель оказался парнем честным и мне вернул. Я созвонился с хозяином, а тот уже в Европу укатил. Хотел переслать почтой, но щедрый клиент сказал: «оставь себе!» Из Швейцарии, они там все богатенькие. Кстати, предупредил, что тариф оплачен аж на полгода вперед.

Я с любопытством рассматривал трубку.

— Так что бери, Серый, пользуйся! Нам теперь постоянно на связи надо быть. Работает как обычный телефон; аккумулятор просто офигенный, зарядка стандартная. Однако есть отличие: вот здесь, видишь, красная кнопочка. Нажмешь, пойдет сигнал «SOS». Усек? Но только в экстренном случае — когда возникнет реальная угроза жизни. А попусту не играйся! И Майку обязательно обучи пользоваться.

— Спасибо, Лёнь! Дорогой подарочек…

— Зато бесплатный, — отмахнулся он. — Ах, да, забыл… — и он протянул глиняное изделие. — Словом, теперь оно твое, идет?

— Я ж пообещал…

— А что с моим предполагаемым побегом? Как ты его обозвал, «эвакуацией»?

— Угу. Завтра организуем, ближе к вечеру; когда проспимся… А теперь — наливай!

Глава 27. ВЫНОС ТЕЛА

Проснулись мы, как и было спрогнозировано, после полудня. И разбудило меня чье-то громкое повизгивание. Выглянул во двор: девки сидели на корточках и возились с чем-то маленьким и пушистым. Рядом стоял большой таз с мутной водой.

Я достал из сковородки кусок мяса и вышел на солнышко. Черный комок опрометью кинулся ко мне с тоненьким тявканьем и обнюхал ноги.

— Хорошо отмыли? Блох нет?

Метелка послушно закивала и показала коричневую бутылку с косо наклеенной этикеткой.

— Я выпросила щеночка у самой-самой большой собачки, — доложила сметливая дочурка. — И теперь она от нашей калитки ни-ку-да не уйдет!

«Дер фатер» тоже присел на корточки, чтобы не пугать крохотного пса, и осторожно погладил за ушами. Тот опрокинулся на спину и, извиваясь от удовольствия, подставил детское толстое пузо. Пришлось чесать и его. Затем новый член семейства в прыжке поймал кусок мяса и принялся жадно рвать его маленькими, но острыми зубками.

— Нарекаю тебя Тузиком, — громко сказал глава семейства, встал и немедленно пошел мыть руки — от греха подальше.

Лёня еще спал. Я аккуратно подергал его за плечо.

— Уже выселяют? — вяло пробормотал он, цитируя Кикабидзе.

— Нэт, — ответил я с армянским акцентом за Фрунзика Мкртчана, — «в этой гостинице я хозяин»… Слушай, наверное, поступим так: еще денек перекантуешься у нас. На улицу и во двор не выходи, сиди здесь. А я тем временем договорюсь… о путях эвакуации. Ибо тщательно и без спешки спланированная операция — залог успеха!

Произнеся эту банальность, главнокомандующий отправился на деловые переговоры к соседу-учителю. По дороге он не без удовлетворения отметил, что стая бродячих собак, подопечных Майки, передвинулась поближе к дому. То и дело кто-то из псов поднимал голову и оглядывал окружающее пространство: не крадутся ли вчерашние возмутители спокойствия?

Впрочем, все было тихо. Или так мне казалось.

࿇࿇࿇

Опыт, как говорится, не пропьешь! И посему, как и всегда, моя очередная операция была обставлена по высшему разряду. Вначале двое соседских мальчишек изрядно расширили одну из дырок в нашем совместном заборе, чтобы в нее мог пролезть Лёня. Чем он и воспользовался; ночь ему предстояло провести у соседей.

В семь утра у чужого входа протарахтела и заглохла небольшая моторикша. На ней Понлоп (если вы не забыли — родственник г-на Шармы) обычно возил продукты для своей гостиницы. Но на сей раз ей предстояло доставить иной груз: субтильные братья, кряхтя, вытащили из дома и закинули в кузов большую квадратную корзину, заполненную грязным бельем. Наверняка они собирались отправить его в стирку.

Пожалуй, нет нужды упоминать, что под несколькими донельзя вонючими и грязными тряпками скрывался наш друг Леонид. «Ничего, жить захочет — потерпит!» — злорадно подумал я. И еле заметно помахал рукой тяжело уползающему в горку драндулету.

Глава 28. МЕРТВЫЙ ЛИСТ В МЕРТВОМ ЛЕСУ

Вечером того же дня мы скрылись с Метелкой в мастерской. Все работы были закончены, и она пустовала. От остывающих печей исходило ровное тепло.

У дочурки было превосходное настроение, и она прикрывала рот ладошкой, чтобы не засмеяться во весь голос.

— Чего ты так подленько хихикаешь?

— Да я с дяди Лёни… Воображаешь, па, как ему ехалось в этой корзине! Я его сама маскировала. Эти тряпки, фатер, наверное с седьмого века не стирали! Они специально собрали старое барахло в кучу и обрадовались: «давно хотели выбросить!»

— Мда… Короче, с полным комфортом отбыл Лёнчик. Кстати, ты у дяди Понлопа не спрашивала — как там наши негодяи?

— Конечно! Говорит, вчера целый день просидели в номере, зализывали раны… Даже просили его купить йод и бинты.

— Хорошо им досталось! Глядишь, сбесятся — после укусов-то. Собачки здесь просто ужасные — зараза на заразе! А американец не появлялся?

— Пока нет. Но Понлоп за ними в любом случае присмотрит. И мальчишек я попросила. А у входа целый пост организовала.

— Отлично! На карманные расходы мы им подкинем… Щеночек, кстати, не самый гадкий оказался. Средней пушистости. Какая порода хоть?

— Тибетско-непальская… дворовая. «Подзаборная элитная», — вновь хихикнула дочь.

— Оно и видно, что будущий медалист… Ты гляди, руки мой получше и почаще! Да внутрь не пускай. И где гадить — тоже покажи! Ткни носом пару раз, думаю, что быстренько поймет. Еще попробуем в городе отыскать какое-нибудь средство от глистов. А может и прививки организуем.

— Фогель уже обещал, он кое-какие аптеки знает. А завтра я ему из ящиков конуру построю: между входом и домом.

— Кому? Фогелю? Я сам давно собирался!

Метелка перестала сдерживаться и зашлась в беззвучном смехе.

— Не-а… Песику! — выдавила она.

— Хорошо, займись. Помогу. Ну а теперь, — я протянул Метелке глиняную поделку, — вот тебе обещанная тайна. Чтобы все стало ясно: именно из-за нее Лёнчика пытались пришить на последнем маршруте целых три или четыре раза. И за нашим домом следили по той же причине. Понятно?

Метелка аккуратно провела пальчиком по изображению, но от комментариев воздержалась.

— Твоя задача: запрятать! Надежно, но так, чтобы можно было быстро изъять. И ни словечка маме, Полинке и Варе! Даже мне ничего не докладывай: если вдруг случайно возьмут в оборот, боюсь выдать, где она хранится. А с тебя спрос маленький — вряд ли кто допрашивать станет. Ясно?

— Это типа тебя пытать будут, па? Как на войне?

— Ну да, все может быть. Люди ее ищут очень серьезные. И мерзкие — ты сама видела. Так что обещаю: все по-настоящему!

Метелка, похоже, только обрадовалась предстоящим опасностям. А может представила, как жестоко пытают ее папочку, — кто знает. Потом задумчиво нахмурила бровки и огляделась по сторонам.

— Не-е, — предостерег я, — только не здесь. И не в доме. Сразу найдут!

Она завернула вещицу в чистую тряпку. И внезапно ткнула меня кулачком в толстый живот; кстати, это был любимый жест Фогеля.

— Сделаем! — заверила дочь. И обнадеживающе улыбнулась.

࿇࿇࿇

Как вы, наверное, сразу догадались, конурой для новоиспеченного сторожа пришлось заниматься исключительно главе семейства. Ибо с раннего утра все дамы, включая Метелку, продолжили возню в мастерской, желая побыстрее разделаться с накопившимися делами и сбагрить с рук многочисленные сторонние заказы — их должны были забрать буквально на днях.

Впрочем, «дер фатер» не протестовал. Вот только новонареченный Тузик непрерывно мешался под ногами, будто осознавал, что ему строят персональное жилище. Вскоре он весь извалялся в опилках и прочем строительном мусоре. Его удалось отвлечь только костью: щенок с упоением зажал ее зубами и залег на самом солнцепеке.

Я разломал несколько убогих деревянных ящиков на доски, аккуратно извлек гвозди и зачистил самые опасные занозы. В сарайчике разыскал старый-престарый лист оцинкованного железа; там же на глаза попался рулон замшелого войлока, чему я весьма обрадовался. Итак, конура являлась весьма замысловатой конструкцией, состоящей из четырех опорных столбов и щелястых досок. Зато внутри она была обшита плотной материей: так было и мягче, и теплее, ибо войлок практически не пропускал воздух. Поверх деревянной крыши — прибита оцинковка, предохраняющая от непогоды. В качестве подстилки я использовал старую куртку Майи — пусть псина помнит запах хозяйки! — а вход наполовину завесил брезентовым полотном — от ветра. Рядом с конурой поставил два надежно-устойчивых металлических блюда: для еды и воды.

Я был без понятия, до каких размеров мог вымахать наш питомец, и потому воздвигал конуру «на вырост». Так что кубатура оказалась вполне приличной, и в ней можно было разместить аж семь таких Тузиков (или двух Фогелей с Метелкой впридачу).

В это время, заинтригованные постукиванием в соседском дворе, сквозь забор бесшумно прошмыгнули позавчерашние герои, то есть чумазое семейство г-на Шармы. Признаться, я никогда не мог подсчитать их точную численность, поэтому обходился одним-единственным определением: «много». Завидев нового члена семьи, они восторженно окружили щенка и принялись гладить и тормошить это пушистое чудо. Обалдевший от такого внимания пес, как и вчера, завалился на спину и блаженно поскуливал.

Итак, настал исторический момент водворения Тузика в новую квартиру, но мне хотелось, чтобы эта ответственная задача возлегла на Метелку. Я приоткрыл шаткую дверь мастерской и крикнул: «пора!» В ответ раздалось ужасающее шипение раскаленного металла, который окунали в воду, а также многоголосый хор, в коем я мог разобрать только отдельные неприличные словечки типа «отвянь!» Навстречу вырвалось облачко раскаленного пара, и мне пришлось исчезнуть.

Я дошел до домика, взял тарелку с засахаренными фруктами и раздал их малолетней банде: те принялись наперебой совать сладости щенку. А сам присел рядышком и во благе закурил.

Через пять минут дверь мастерской распахнулась. Раскрасневшиеся грязные девки выползли на свет из царства Гефеста, отирая пот. Как обычно, самой перепачканной оказалась Полинка.

— Принимайте работу! — деловито доложил я. — Метелка, займись-ка вселением: пусть знает свое начальство!

Дочь разогнала докучливую малышню, тянувшую ручонки к короткой теплой шерсти, подхватила щенка, ласково почесала за ушами и посадила в конуру. И еще раз погладила псину. Тузик с интересом осмотрел роскошные покои (вряд ли у его многочисленных бездомных предков имелись подобные апартаменты), обнюхал старую куртку и улегся, положив маленькую круглую голову на правую лапу. Майя сунула ему под нос полуобглоданную кость, а Полинка — налила свежей воды в миску. Варвара — та торжественно надела щенку на шею собственноручно изготовленный ошейник (увы, на него частично пошел мой любимый старый ремень), а Дашка сбегала в мастерскую за красками.

Весьма скоро над входом в собачьи хоромы появилась аккуратная надпись готическим шрифтом:

«ВЕРНЫЙ СТОРОЖ ТУЗИК»

… Наши трудолюбивые дамы не покидали мастерской до темноты, а я привычно управлялся с повседневными кулинарными обязанностями. Большой обед, он же ужин, поспел ровно к тому времени, когда на улице послышались возбужденные женские голоса и шум воды: сегодня они мылись вчетвером. Я закончил таскать во дворик кастрюли-сковородки и посуду в тот момент, когда из-за задрипанной полупрозрачной занавесочки, отделявшей в конце веранды импровизированную душевую, сверкая голоднючими глазами, вывалила полуголая трудовая смена, небрежно прикрывавшаяся полотенчиками.

— Я готова прикончить даже тибетского яка! Целиком! — разоткровенничалась донельзя замотанная Полинка; с ее мокрых волос вовсю текли крупные капли. — И еще чем-нибудь подзакусила!

— Подзакусить можно папой, — с энтузиазмом подхватила Метелка, выжимая свой роскошный хвост. Злопамятная дочурка наверняка намекала на недавние злоключения в плену у дикаря-людоеда.

И они гурьбой ринулись к накрытому столу.

… Вечерело. По обыкновению объевшаяся Майка через часок задремала, приткнувшись к надежному папиному плечу. Остальная компания сыто и вяло расползалась по комнатам, и посему посуду предстояло мыть мне одному. Я взял сонный трупик на руки, донес до постели и кое-как стащил с него уличную одежду. Рядом вовсю сопел Штурмфогель.

Дочь благодарно приоткрыла один глаз.

— «И если ему надо спрятать мертвый лист, то он сажает мертвый лес», — сквозь сон пробормотала Метелка.

Хитрющий глаз подмигнул и закрылся.

«Честертона начиталась», — подумал я и бережно укрыл дочь легким индийским покрывалом.

Глава 29. УБИЙСТВО

Он валялся в придорожной пыли, раскинув ноги и закрывая голову руками, словно еще пытался защититься от смертельных ударов. Рядом подсыхала лужица крови. Старенький грузовой мотороллер (возможно, его единственная собственность) с проколотыми шинами отлетел далеко в кювет. Вокруг было раскидано нехитрое содержимое багажного отделения: тряпки, мелкие запасные части, да небольшая пластиковая канистра с топливом.

Двое низкорослых полицейских пытались отогнать с места происшествия любопытствующую толпу. Еще трое — делали замеры на местности и деловито фотографировали следы на гравии и песке. Дорога хоть и проходила в самой оживленной части города, считалась второстепенной (по причине своей разбитости), поэтому движения на ней почти не наблюдалось. Впрочем, хороших дорог тут не имелось вовсе.

Это был его второй рейс за день; он и оказался последним. Вначале рассыльный из маленькой фирмочки, куда мы поставляли продукцию, весело посигналил под окнами ранним безоблачным утром. Собачья стая пару раз гавкнула — так, скорее для проформы, но наш понятливый питомец тут же перехватил сигнал тревоги и залился непрерывным тоненьким лаем. «Молодец!» — погладил я его. И закинул в жадно распростертую пасть кусочек пастилы, которую только что собирался сожрать сам.

Все изделия давным-давно были готовы, переписаны и упакованы, поэтому процесс погрузки прошел достаточно быстро. Второй раз он появился у нашего домика перед обедом. Мы пригласили его в дом (не рассчитываться же на улице), и посыльный отслюнявил Полинке стопочку крупных купюр, а потом еще и протянул пригоршню мелочи. Это была плата за наши трудовые подвиги, продолжавшиеся где-то с неделю. Затем по-обезьяньи прыгнул на сиденье, еще раз посигналил и вскоре исчез за поворотом.

— Майка, — крикнул я сквозь неплотно закрытую дверь мастерской, — хватит возиться! Айда на рынок — за покупками. Мне одному скучно…

Метелка высунулась из щели и клятвенно заверила, что вот-вот освободится, но ей нужно «доделать одну жутко важную штуку». Через полчаса она отмылась, переоделась и теперь стояла у калитки «по форме номер пять» — так я называл самую приличную из ее одежек. Как-никак, мы шли «нá люди», то есть в город, а я не хотел бродить по рынкам с перепачканной оборванкой, даже если она и приходилась мне родной дочерью.

«Туз, охранять!» — повелительно крикнула Майка щенку; тот заискивающе завилял куцым хвостиком. Затем она цепко ухватилась за папину руку и потащила его за покупками. На них, кстати, ушло не так уж много времени; как я уже упоминал, Метелка была непревзойденным специалистом по сбиванию цен, да и общаться с продавцами с ее помощью было куда как легче.

Итак, мы уже закупились и теперь выбирались из многолюдной пестрой толпы. Тащить основную часть пакетов предстояло конечно же мне, поэтому я решил срезать часть пути, пройдя через пустырь, какую-то очередную свалку и скопище развалюх, которые считались здесь «домами».

— Па, там, наверно, праздник какой-то, — воскликнула Майка, завидя плотную толпу прямо по курсу. И мигом унеслась вперед. Я неторопливо шел следом.

Но это оказался отнюдь не праздник, и через минуту она стремглав бежала обратно.

— Фатер, фатер… — Метелка на миг захлебнулась от возбуждения. — Там сегодняшний посыльный… мертвый! И мотороллер валяется рядом. Пойдем, пойдем быстрее! — она дергала меня за руку.

Но я остановился и прихватил ее за шиворот.

— Ты что, его опознала?

— Конечно! Лицо… одежду и даже мотороллер.

— Фу-ух, — выдохнул я, — значит нашему Лёнчику очень крупно подфартило, что успел убраться… Стой! А есть ли смысл светиться? Все равно ж полиция к нам нагрянет. И поди объясни, что мы делали на месте убийства. Да и рано тебе на трупы глазеть! Это моя работа.

— Па-а, — умоляюще заныла дочурка, — а как же это… расследование? Они ж без нас не разберутся…

— Нет! — отрезал я. — Не суйся!

Метелка уставилась на непонятливого родителя умоляющими глазами. И тут во мне наконец-то проснулся оперативник и криминалист.

— Ладно! Давай поступим так: я покручусь в толпе, понаблюдаю. А ты, только не привлекая внимания, пошныряй по окрестностям. Они ж наверняка оставили какие-то следы, верно? Запоминай все, даже мелочи! Когда покажу условный знак, потихонечку расходимся, то есть растворяемся. Встретимся во-он у той лавочки, идет? И поделимся информацией.

Окрыленная Метелка деловито натянула поглубже свою поношенную бейсболку и окольными путями двинулась к месту происшествия.

࿇࿇࿇

Да, это несомненно был он. Я успел разглядеть лицо, искаженное ужасом, и проломленный чем-то тяжелым череп. Еще через пять минут убогий обломок бывшей человеческой жизни сообразили накрыть дерюжкой.

Я протиснулся сквозь толпу на обочину, где валялся искореженный мотороллер, и сделал вид, что завязываю шнурки. На самом деле, я внимательно рассматривал шины. Они были изорваны в клочья, но на каждой виднелось по два однотипных прокола. Отследив направление отпечатков протекторов, я вернулся примерно метров на десять против предполагаемого движения и там, в пыли, сразу же обнаружил неприметную полосочку, перечеркивающую дорогу. Ага! Именно здесь они и уложили «ежа» — стандартное средство полиции, используемое во многих странах мира для принудительного задержания автотранспорта. Судя по ширине, на сей раз устройство было самодельным, но действенным!

Метелка незаметно шныряла где-то на периферии, достаточно далеко от трупа. Я расширил диапазон осмотра, но не приближался к дочери… «Вот здесь он пытался встать после падения. В этом месте к нему подбежали сразу двое — это видно по глубине отпечатков обуви: ступали на носок. Тут завязалась короткая потасовка — парень наверняка был сильно оглушен или даже травмирован падением, но все же пытался отбиться. А вот четкие ямки от его коленей»… Я отошел еще дальше и просканировал взглядом всю обочину. «Угу, точно! Вон она, монтировка, зарылась в пыли; ее выбросили сразу после убийства. Интересно, остались ли на ней отпечатки пальцев? И наткнутся ли на железку тупые полицейские?»

Рядом с посыльным валялась сумка, вывернутая наизнанку. Из нее веером высыпались деньги, что однозначно доказывало: не они были причиной преступления. В вещах, вывалившихся из багажного отделения, тоже изрядно покопались. «А зря, — размышлял я, — могли бы и прихватить хотя бы самые крупные купюры! И тогда, глядишь, сошло б за ограбление. Значит, не такие уж они и профессионалы; во-всяком случае, соображают плохо».

Я выждал еще десять минут. Затем нашел глазами дочку и невзначай скрестил два пальца. Этот условный знак означал: «срочно сваливаем!» … И неторопливо, не оборачиваясь, двинулся прочь.

Глава 30. СЛАДКИЙ, КАК МЕД

Всю дорогу Метелка тараторила, не переставая. И хотя позади нас валялся труп, создавалось впечатление, что это был счастливейший день в ее «сыщицкой карьере».

— Они приехали на джипе, па!

— Откуда знаешь?

— А я ж была на дальней обочине, где кусты. И там пряталась их машина. Больша-ая! — тут она сделала четыре широких шага: — во-от такое расстояние между колесами… И еще! — Майка покопалась в походной сумочке и вытащила любимый блокнотик — непременный атрибут любого уважающего себя детектива, — вот, зарисовала, как их… узоры…

— Отпечаток протектора, — подсказал я.

— Ага! А ширина — ну просто огромная! Я замерила!

— Может квадроцикл, а не джип?

— Не, па. Когда они стояли, колеса отпечатались — там ямки были. У квадроцикла размеры меньше — и по длине, и по ширине.

— Молодец, догадливая! — мою талантливую дочь трудно было перехвалить. — А еще что скажешь?

Она достала спичечный коробок и продемонстрировала два окурка.

— Видишь, первый совсем как тот, что я подобрала у лавочки на нашей улице. Но он один, больше не было. А это значит, что бандит перекурил и сразу к дороге пошел. А вот этих — штук восемь валялось: водитель сидел в машине и ждал. Нервничал или чего-то боялся… Фатер, ты вот дымишь, как паровоз, так скажи, за сколько минут обычно сигарету приканчиваешь?

— По-разному. Парочка, если не торопясь.

— Во! Но все подряд он выкурить не мог; наверняка делал перерывы. Восемь сигарет — уже шестнадцать минут. И между ними… минут по пять. Итого (она стала загибать пальцы) — пятьдесят получается. А то и целый час ждали… И это значит…

— Понял. За час многие мимо могли проехать, хоть и дорога не особо оживленная. И кто-нибудь из водителей или пешеходов…

— … обязательно их запомнил! — радостно завершила дочь. — Типа «чего это они в кустах прячутся? да еще и двое на обочине стоят, выжидают»! А если кто-то видел…

— То может при надобности опознать в полиции. Так?

— Угу! Па, и последнее. Один из них был обут точно в те же кроссовки, что и тогда, на лавочке, когда их собачки подрали! Все совпадает: трещина, размер…

— Запомним! Значит и в самом деле одни и те же личности. Подтверждается.

— А у тебя что?

— Двое однозначно поджидали его на обочине по ходу движения. Когда заметили, быстренько растянули поперек дороги специальную штуку, она состоит из стальных сегментов с шипами. Мотороллер проколол оба колеса, водитель кувыркнулся через руль. Потом на него напали. Пытался защититься или убежать — один фиг добили. Проломили голову стальным прутом, я его видел. Попутно разворошили сумку и багажник. Деньги не забрали. И посему наверняка искали нашу вещичку. Факт!

Метелка взглянула на меня, а потом неожиданно произнесла:

— Какой вы умный, Ватсон!

Польщенный таким признанием своих скромных способностей, я парировал: «Ладно, Дылда, только не зазнавайся», — и попытался подкрепить отеческое наставление легким пинком под зад. Майка подло увернулась, перенесла вес тела на левую ногу и попыталась отплатить коварным ударом правой, да еще с разворота. Но я тоже был не лыком шит и посему лишь отстранился, бросил пакеты и принял защитную стойку. Не встретив ожидаемого сопротивления, она крутанулась вдоль оси и, потеряв равновесие, внезапно рухнула прямо в пыль.

Я поднял ее, тщательно отер влажной салфеткой перепачканную мордашку и спросил:

— А нашим-то сообщать будем?

Дочурка отряхнула свежезасранную «парадную одежду» — увы, мигом переставшую быть таковой.

— Фатер… я так думаю, что полиция все равно узнает, на кого он работал и где забирал товар. Начнут допрашивать хозяина, тот скажет, что два рейса в этот день он сделал к нам. Обязательно придут домой. Поэтому давай маме расскажем… чуть-чуть, угу? Чтоб не напугать!

࿇࿇࿇

Это был самый важный, самодовольный и представительный полицейский чин в мире. Маленький, кругленький и, судя по всему, очень хитрый. Его лицо то и дело озаряла снисходительная улыбка. На переносице плотно сидели небольшие дымчатые очки. Китель был разукрашен бессчетными эмблемами, знаками отличия и прочими наградами и походил на опереточный жандармский костюм времен Австро-Венгерской империи. Количество регалий должно было свидетельствовать о безупречной мужественной службе на благо государства или, как вариант, о многочисленных услугах, оказанных вышестоящему начальству.

Впрочем, он был предельно вежлив и корректен. Практически подобострастно раскланялся с главой семейства, выразил почтение всем женщинам, ласково потрепал Метелку по голове и даже не отказался от обязательной в таких случаях стопочки виски; а затем не отказался еще дважды.

Мы уселись тет-а-тет за столиком во дворе. Полицейский отлично владел «пиджин инглиш», и потому нам не потребовалась помощь ни Полинки, ни Варвары. Любопытствующая Метелка долгое время крутилась неподалеку, потом, словно ненароком, подобралась ко мне, опустилась на землю и прижалась спиной к папиной ноге. Она усердно подслушивала чужой разговор, хотя делала вид, что играется с планшетом, — мол, «обычный милый ребенок, что с него возьмешь».

Итак, г-н инспектор не преминул еще раз выразить почтение «господину полковнику в отставке», который осчастливил его замечательный город самим фактом своего проживания. Он заверил, что ему выпало невероятное везение общаться с таким многоопытным и заслуженным коллегой из далекой северной державы… Да-да, он конечно же наслышан о крепких деловых связях «господина Пилатоу» с правительством его маленькой, но прекрасной страны (откуда он узнал о нашей дружбе с Леонидом, я не мог и представить). Да-да, он несомненно знает об огромном вкладе «госпожи доктора Полли» (здесь полицейский сделал паузу, пытаясь освоить непривычную фамилию «Витлоу») в научные исследования, позволяющие ознакомить весь цивилизованный мир с историческим и культурным буддийским наследием их древнего государства. (Тут, как на грех, Штурмфогель продефилировал мимо нас в своих знаменитых пижамных штанах, перепачканных глиной и прочим дерьмом)… И он несомненно преклоняется пред умелыми «мастерицами по камню и металлу», которые «вносят столь ощутимый вклад в скудный бюджет его развивающейся страны».

При слове «вклад» моя рука непроизвольно потянулась к карману. Он тут же отследил движение, слегка улыбнулся и, как бы невзначай, покачал головой. Деликатный намек был понят и принят.

После всех славословий в наш адрес инспектор выдержал приличествующую паузу, дабы все присутствующие (то есть мы с Метелкой) могли оценить степень уважения и признательности к столь выдающимся гостям его страны. И наконец-то перешел к главному.

Итак, не может ли господин полковник помочь следствию и поделиться своими посильными соображениями по поводу этого трагического и прискорбного происшествия, а также, при желании, предоставить иную (он подчеркнул эти слова: «при желании» и «иную») информацию?

Я не ударил лицом в грязь и был столь же витиеват в своем вступлении. Впрочем, меня хватило ненадолго, ибо я боялся рассмеяться. И вскоре, поскольку предварительный этикет был соблюден, мы быстро сбились на обычный деловой жаргон двух бывалых полицейских.

Да, конечно же знаком с этим человеком. Он забирал у нас готовые изделия и передавал их заказчику, проживающему по адресу… Как звали? Виноват, запамятовал. Расчет производился на месте. Количество изделий, наименования фиксировались. Поступления ежемесячно оприходывались, расходы на материалы также учитывались и вычитались (в ведении нехитрой бухгалтерии — на всякий случай — нам помогал неутомимый г-н Шарма), так что многоуважаемый господин инспектор может ознакомиться со всей интересующей его документацией и с самим производством.

При словах «документация» и «бухгалтерия» полицейский многозначительно улыбнулся и снова слегка покачал головой; сие движение однозначно означало: «нет-нет, этого не потребуется». Но ему доставило бы невыразимое удовольствие хоть краем глаза взглянуть на нашу знаменитую мастерскую. Если, конечно, это возможно.

Мастерская, как вы уже знаете, почти пустовала — практически вся продукция была вывезена. Поэтому я слегка повысил голос и позвал: «Фогель!»

Из дверей мигом высунулась рыжая голова Полинки.

— Господин доктор (я сознательно не переходил на русский), будьте добры, ознакомьте многоуважаемого господина инспектора со своими владениями.

С этими словами я поднес высокому представителю власти еще стопочку виски, не отказав в такой малости и себе, любимому.

На экскурсию-осмотр мастерской ушло не менее получаса. И, смею вас заверить: г-н инспектор вернулся оттуда отнюдь не с пустыми руками. В подарок ему достался невероятной красоты глиняный чайничек в комплекте с тремя изящными чашечками и блюдечками: куда там местным халтурщикам!

Мы снова уселись во дворике… Нет-нет, конечно же он понимает, что это не банальная взятка, а дружеское подношение для любимой жены инспектора, которая будет счастлива подавать в этом замечательном сервизе самые дорогие сорта чая для всей семьи. И для самых уважаемых гостей. Да-да, именно так!

Тут он стал серьезным… Все же не будет ли у господина полковника каких-то особых соображений по поводу этого вопиющего инцидента?

Я развел руками и изобразил живейшее огорчение. Увы, г-н инспектор, для г-на полковника это беспричинной убийство также является полной неожиданностью и даже загадкой. Однако он будет рад и счастлив оказать местной полиции любую посильную помощь. Если, конечно, что-то вспомнит или узнает.

Формальности были полностью соблюдены. Г-н инспектор встал и одернул без того безупречный мундир. Нам, доводя правила гостевого этикета до логического завершения, пришлось проводить его до калитки. Здесь он помедлил, обменялся непривычным для местных жителей твердым и сухим рукопожатием и на прощание настойчиво вложил в мою ладонь элегантную визитку, украшенную бесчисленными золотыми вензелями. Лицевая сторона карточки была на английском и явно предназначалась иностранцам, оборотную покрывала неудобоваримая местная вязь.

«Вам она наверняка понадобится в дальнейшем, — загадочно произнес он. — Обязательно понадобится»… Затем инспектор еще раз взъерошил дочуркину шевелюру. И показалось (да, наверное только показалось), что его правый глаз столь же загадочно подмигнул. И не мне, но Майке.

Собаки отпрянули от входа и разбежались на безопасное расстояние: полицию здесь уважали и боялись даже животные. Калитка захлопнулась. Мы вернулись к столу.

— Как-то странно он себя вел, особенно в конце, — поделился я с Метелкой. И обнаружил, что та беззвучно хохочет.

— Ладно, жопа, колись, кому он так хитро подмигивал?

— Фатер, — призналась дочка сквозь довольный смех, — да это ж старший брат господина Шармы! Я у него дома с ребятней тусуюсь. И это его жена мне кусок расчудесной кожи для ножен подарила. Во вы с ним комедию разыграли!

Я был сражен наповал!

— Врешь!

Но Метелка лишь оскорбленно потрясла хвостиком.

— Вот это родственные связи! Похоже у Шармы целый мафиозный клан! А ты тоже хороша: предупредила бы! Глядишь, я б ему что-нибудь толковое подсказал. Как-никак коллега! Или он и так все знает?

— Почти! Не знает главного — из-за чего весь сыр-бор… А догадываешься, почему он в курсе?

— Ну?

— Наш лазутчик — Тендзин, ну тот, который у бандитов деньги клянчил, его родной сын! То есть племянник господина учителя. Самый любимый племянник.

— Точно мафия! — подтвердил я. — Голопупая! Класс!

— Это не все, па. Я тут подумала и решила…

— Мда, с тобою не соскучишься!

— Отвянь, — отмахнулась она, — дай договорю. Потом хвалить будешь! Ты ж в курсе, что для иностранцев местные дети, да и взрослые, все на одно лицо? Короче, Тендзин, как самый неприметный, и двое его братьев, сыновья г-на инспектора, получили от меня новое задание! Как увидят джип с тем американцем, сразу втихую проколют все четыре колеса. А разыскать машину помогут полицейские — они его сыновей хорошо знают. И пусть еще наши бандиты попробуют найти фирму, которая бы шины заклеила или поменяла!

— Бессмысленно! Они бросят машину и возьмут новую: купят, а скорее всего — напрокат.

Метелка бросила на любимого «дер фатера» знаменитый ироничный взгляд.

— Ох, плохо вы знаете местных, Ватсон… Ой, как плохо!

Я промолчал, ибо был занят важным делом: сохранял контакты г-на инспектора в спутниковом телефоне.

Глава 31. МЕЛКИЕ ДИВЕРСИИ И КЛАССНЫЕ ПАКОСТИ

Раннее ласковое утро застало героиню нашего повествования во дворе. Привычно облившись из ведра, она восседала на циновке и, задирая то одну, то другую ручонку вверх, придирчиво разглядывала подмышки: много ли новых волосков выросло за ночь? Ибо даже в малом Метелка желала походить на своего кумира — «теть Полю».

Но ее исследования прервал негромкий заговорщический свист из-за соседского забора. Кто-то чумазый пробормотал сквозь прореху в изгороди сверхважное сообщение, и через секунду Майя уже стояла у моего лежбища и дергала «дер фатера» за большой палец ноги.

Тот приоткрыл глаза.

— Накинь чего-нибудь, не тряси надо мною бюстом! — сонно попросил я. — Что вообще случилось? Опять сражение?

Метелка просто-таки лопалась от важных новостей, но внешне не подавала виду.

— Пойдем что ли пройдемся, па? — достаточно безразлично предложила она. — Недалеко, пару кварталов…

— Вот так сразу? Дай хоть умыться и приодеться… А что там? Дешевая распродажа гигиенических прокладок? Тараканьи бега с высокими ставками?

— Увидишь, — неопределенно пообещала Майка.

Уже через пять минут дочурка нетерпеливо тащила меня по известным только ей закоулкам. Наконец мы уткнулись в тупичок, заваленный барахлом позапрошлого века.

— А теперь пригнись и понаблюдай во-он за той улочкой, — скомандовала она.

Я выполнил ее приказ и осторожно выглянул из-за забора. Посреди проезжей части, перекосившись, стоял джип приметного синего цвета. Все четыре колеса были варварски прорваны неизвестным острым предметом. Вокруг, как водится, собралась темноликая и разномастная толпа, причем никто из присутствующих не горел желанием помочь трем «пострадавшим», с мрачными злыми рожами стоявшим рядом. Наоборот, местный люд возмущенно шумел, размахивал руками и чего-то настойчиво требовал.

— Попались! На минутку бросили машину: им, видишь ли, парковаться недосуг было. Зашли в аптеку, наверное йод и бинты для двух хмырей подкупить… и все! — она злорадно хлопнула ладошками. — Влипли!

— Та-ак! Отлично! А чего народ от них ждет?

— Во-первых, требуют немедленно убрать машину — она ж все движение перегородила. Только попробуй такого монстра отбуксировать! А во-вторых, компенсации за убытки. Вон сколько мотороллеров и автомобильчиков заблокировала! А ведь каждый едет по делу, торопится, везет какой-то груз. «Время — деньги!» … И это тоже я придумала! — бахвалилась белобрысая «женщина-воин». — Сейчас Тендзин с братиками шныряет по толпе и незаметно настраивает ее на дальнейшие действия. Морды может и не набьют, но бока изрядно намнут. И раскошелиться придется! … Уй-й, как сильно придется!

Я постарался хорошенько запомнить три недовольные нездешние рожи. А толпа все напирала и напирала, и передние (самые агрессивные) ряды уже приходилось отталкивать. Вообще, на Востоке любая толпа может вести себя абсолютно неадекватно, поэтому нашим злоумышленникам трудно было позавидовать в этой критической ситуации.

— Качественная работа! — не поскупился я на выражение признательности. — Вечером выстроишь в шеренгу всю банду — получат заслуженный гонорар за диверсию. Причем вдвойне, с учетом участия в реальных боевых действиях. Не беспокойся: Лёнчик мне денег подкинул! И неотрывно пусть следят, а при случае — пакостят дальше. Ага?

— А как бы ты им насрал, фатер? Подскажи!

Я призадумался.

— В данных условиях надо вывести их из себя. Пусть нервничают, психуют и, как следствие, совершают ошибки. Выводить лучше всего бытовыми-житейскими мелочами, чтобы не догадались, что им противодействуют.

— Как Карлсон — домомучительницу?

— Ага! К примеру, заявились они в кафешку или ресторанчик. А официант все не идет и не идет. Они начнут возмущаться. А тут еще появляется хозяин, извиняется и нижайше просит их перебраться за другой столик, мол «этот забронирован, вы по ошибке сюда сели». Тут их точно прорвет! Если идут по улице, пусть каждого облепит толпа ребятишек-попрошаек: клянчат, канючат, дергают за одежду… Ну, не мне тебе объяснять! Это ж возможно организовать, да?

— Еще как!

— Следом в гостинице припишут лишний нолик к счету — и пусть скандалят! В крайнем случае, владелец, как ты там его назвала — Понлоп, да? — извинится: «управляющий напутал; он уже наказан!» Двинутся машину ремонтировать, покупать или на прокат брать: «ох, извините, все сотрудники заняты, шин такого размера к нам давно не поступало, а все авто забронированы на месяц вперед. Такое уж время — наплыв туристов, не вы одни здесь, сами понимаете!» Вот так у них день сплошных неудач пройдет, другой, а потом сами на стенку от злобы полезут. И вроде никто в их бедах не виноват.

Все это — запоминай, дочь! — элемент психологической войны. Называется «приведение противника в неустойчивое состояние духа». Надо б тебе при случае Сунь Цзы изучить, «Искусство войны», чудеснейший трактат! И в обязательном порядке — «Тридцать шесть стратагем». Лично я их почти наизусть помню! Обе книги у меня в электронном виде хранятся; как вернемся, скину на твой планшет. Изумительные вещи: первая создана аж две с половиной тысячи лет назад, примерно во времена Будды Шакьямуни, да и вторая тоже древняя. По ним не одно поколение гениальных полководцев и шпионов выросло: обе как раз о том, как выиграть войну хитростью и уловками, не вступая в военные действия. И это — высший уровень!

— Класс, Ватсон! Тьфу, вот привязалось… извини, фатер! — восхитилась дочь. — Отличные пакости! Я обязательно запомню! А еще сама придумаю и постараюсь организовать: народу у нас хватит. Кстати, теперь у каждого мальчишки в кармане лежит визитка г-на инспектора… Забыла предупредить — он не просто рядовой инспектор, а самый-самый главный! И, случись чего, любой пацан на него сошлется: просто сунет карточку, от него сразу отстанут. Или окажут любую помощь. Во какие у нас с тобой знакомства полезные!

࿇࿇࿇

Поздним вечером я застал дочь за увлекательным занятием: она изучала «Тридцать шесть стратагем» и, не отходя от кассы, делала выписки в свой сверхсекретный «сыщицкий блокнот».

Глава 32. ЗАХВАТ

Первой из родных краев отбывала Дашка. Всю неделю до отъезда она жила в плохо скрываемом предвкушении дальнего полета и последующего изучения своего предполагаемого «генеалогического древа». Ее нетерпение подогревал Савелий — теперь он связывался с нами практически каждый день: радостно орал в микрофон-петличку, тряс какими-то стародавними бумажками и совал их прямо в камеру. Увы, но интернет-связь была все такой же отвратной, поэтому разобрать что-то из мешанины невнятных сбивчивых воплей и размытых картинок было невозможно.

Итак, мы поехали в аэропорт. Следуя советам сразу двух путешественниц со стажем — Полинки и Варвары, Дашка запаслась минимумом вещей. «Савелий Дмитриевич тебя всем обеспечит, — твердо пообещал Штурмфогель. — А вечерние платья и туфли с радостью купят предполагаемые блондины-любовники!» И посему Дарья отбывала с одной спортивной сумкой. Впрочем, она все равно была плотно набитой и тяжелой — наше семейство не поскупилось на многочисленные подарочки семейству рыжебородого толстяка.

— Пивом не злоупотребляй, — давал я последние наставления, — по ночам старайся не шляться. Хозяевам не надоедай. Помогай при случае его жене; надеюсь, что вы подружитесь… А о нас с Метелкой можешь не беспокоиться — я за ненаглядной дочкой всегда присмотрю…

— Или она за тобой, — скептично перебил Фогель. Но Дашка нас почти не слышала: мысленно она была уже далеко — за тысячи километров, в самом-самом центре Европы. Я хорошо понимал ее без слов и потому деликатно заткнулся.

До отлета оставался час. Мы расцеловались, весьма быстро попрощались (никто из присутствующих не любил долгие и обременительные проводы-расставания) и спровадили Дашку в зону для пассажиров, клятвенно пообещав «дождаться отлета». А сами расселись где попало, пытаясь скоротать ожидание необременительной болтовней.

Через некоторое время Метелка, жадно опившаяся минералкой (три утренних чая были не в счет), отпросилась «по маленькому». И исчезла в недрах аэропорта. Когда минуло минут пятнадцать, глава семейства забеспокоился и привстал.

— Куда задевалась эта засранка? — негромко спросил я. — Провалилась в дырку? С нее станется! Ни минуты без приключений не протянет.

Впрочем, она была уже рядышком. «Срочно на переговоры!» — продемонстрировала Майка наш тайный жест и повела меня поближе к зоне вылета. Штурмфогель в это время вступил с Варей в жаркую дискуссию о монастырях Бутана, и спорщицы не обратили на наш уход ни малейшего внимания.

— Па, — дочка дернула мою руку, — только не волнуйся! Ты ничего не заметил?

Я попытался повернуться, чтобы отыскать глазами Дашку.

— Не-не, не так быстро. Сделай вид, что расплетаешь мой хвост. Но смотри не на маму, а прямо в зал, ага?

Она достала из сумочки кокетливую оранжевую расческу, увы — с тремя или четырьмя обломанными зубьями, встала ко мне спиной, и я, стащив резинку, принялся возиться со спутанными белыми волосами. И внезапно замер, приоткрыв рот от удивления!

— Вот это да-а… Вот же долбаный сыщик твой папа! Совсем потерял квалификацию. Ну а наблюдательность — точно! Это ж наши бандиты! Один притулился у стойки. А вот и второй, поодаль: делает вид, что разглядывает табло. А самое плохое, что они отбывают одним рейсом с нашей мамой! … Фигово, дочь, совсем фигово! Вызвать Дашку? Давай снимем ее с рейса и посмотрим, что они предпримут? Ведь наверняка постараются ограбить или… — черт! — ее по дороге. Скорее всего, думают, что наша вещичка у нее в сумке.

Мои пальцы дрожали от волнения, но я все же аккуратно вычесал весь хвост и водрузил резинку на место.

— Не-а, па, — спокойно произнесла Метелка, развернувшись ко мне, — я лучше придумала! Мы сейчас их ликвидируем! Хватай телефон и вызывай господина главного инспектора. Только срочно! Пообещай, что заполучит как минимум две трети банды убийц. А доказательства мы предоставим!

Я поразился скорости мышления малолетней сыщицы! И, стараясь не выдать возможным соглядатаям свое нетерпение (кто знает, может кто-то сторонний следил и за нами), достал телефон. Вежливо поздоровался, выразил глубочайшее сожаление, что отрываю г-на главного инспектора по пустякам, трижды напомнил об обещании сотрудничать со следствием и лишь потом четко изложил суть происходящего. И нижайше попросил об экстренной помощи.

В ответ я получил аналогичную порцию непревзойденной восточной вежливости. Господин главный инспектор, похоже, никуда не торопился. Даже голос у него оставался прежним: мягким, вкрадчивым и сладким. В нем не ощущалось ни нотки волнения.

— Многоуважаемый господин полковник в отставке, я несказанно рад, что криминалист подобного масштаба в трудную минуту все же вспомнил о местных коллегах, — наверное, мне лишь показалось, но в интонациях проявилась легкая нотка сарказма, — и, замечу, неоднократно высказал надежду на плодотворное сотрудничество… Но, смею заверить, его беспокойство является беспочвенным, ибо власти нашей небольшой страны всегда стоят на страже интересов, благополучия и даже самих жизней многоуважаемых западных гостей со столь безупречной и заслуженной репутацией.

«Боже, когда ж он закончит?» — исстрадался я.

— Нижайше прошу извинить за такое недостойное умозаключение, но вы слегка недооценили бдительность и профессионализм коллег, — тут уровень иронии на секунду-другую возрос. — Дело в том, что сейчас — прошу заметить: именно сейчас! — я направляюсь в аэропорт в составе специальной группы. И мы появимся в нужный момент — уж прошу не сомневаться в нашей оперативности. Попутно заверяю: все закончится благополучно!

В конце этого нелегкого разговора господин главный инспектор значительно повысил градус вежливости и добавил пару-тройку изысканнейших благопожеланий, после чего откланялся, сославшись на «служебную необходимость».

Я облегченно вытер пот с лица. Объяснять Метелке суть разговора было излишне, ибо во время звонка дочурка превратилась в одно большое ухо. Я тут же дернул ее за левую мочку.

— Твоя работа?

— Не-е, — хитро протянула она. — Я ж еще ма-аленькая! — и показала руками от пола — насколько. — Просто была в гостях… недавно. И решила поделиться всем, что мы накопали. Он же наш коллега, правда? Видишь, как пригодилось!

Я нежно погладил ее по мгновенно покрасневшему уху.

— Выходит, он тоже их вел?

— Угу. С того дня он и взял их «под колпак». А еще у него имеются все мои показания, записи и наброски, например, отпечатки этого… тьфу, забываю… протектора. И про трещину на кроссовке он знает — тоже срисовал. И сканы паспортов скопировал. А сигаретные окурки — спрятал в специальный контейнер. О-о, как он меня благодарил, па! Ну а остальное дополнила разведка, то есть сыновья и прочие карапузы.

࿇࿇࿇

Итак, господина главного инспектора я явно недооценил. А зря! Ибо операцию провели так, как построил бы ее я сам… Никакой показухи, воя сирен, сверкания мигалок! Никаких мундиров! Просто сначала в зале слегка прибавилось пассажиров — невысоких, но жилистых пареньков в «гражданке» — скорее всего, они припозднились с прибытием к рейсу. И это не вызвало подозрений. Минут пятнадцать все было спокойно: новые «пассажиры» лениво фланировали по залу; наверное они, в ожидании самолета, искали себе местечко поудобнее. Потом одновременно в разных местах возникли две короткие и беззвучные схватки… так, секунд на шесть-семь. Этот подход был целиком оправдан: не факт, что двое убийц, заметив полицейских в мундирах, не попытались бы захватить заложников. И главное — таким заложником могла оказаться Дашка!

Кто-то, видать начальник опергруппы, на миг предъявил опешившим пассажирам удостоверение, произнес несколько фраз на разных языках и вежливо откланялся. На английском я разобрал только «преступники международного масштаба» и традиционное «благодарим за сотрудничество». Двоих намертво скрученных бандитов вытащили из зала; на их головы уже успели напялить матерчатые черные мешки. И все стихло! Лишь где-то вдали на миг промелькнуло довольное, но по-прежнему невозмутимое лицо г-на главного инспектора. Слабо блеснули дымчатые очки в золотой оправе. Он помахал кому-то в зале, не удивлюсь, если именно нам. И исчез в темном коридорчике.

Глава 33. «НА ЖИВЦА!»

Без Дашки наш маленький домик опустел практически наполовину. Фогель в одиночестве грустил в недрах Гефеста, мрачно гремя железом. Варвара молча валялась в отдельной комнате с книжкой. Я традиционно домывал посуду, Метелка же отсутствовала весь вечер. Наконец она вихрем ворвалась в прихожую.

— Фатер! Нас зовут, срочно! На всеобщий военный совет. Но только обязательно двинемся тайными тропами, ага?

Я вытер руки и повесил мокрое полотенце на веревку.

— Это как? Сквозь забор? Смеешься?

— Ничего, пролезешь! — она нетерпеливо дернула меня за руку. — У господина Шармы собралась вся банда. Во главе с господином главным инспектором. И дядя Понлоп тоже там. Бежим!

Мы вышли во двор, и я попытался одолеть самую большую из дыр в многострадальном заборчике. И предсказуемо застрял. Метелка, пыхтя, пыталась протолкнуть меня сзади, но тщетно! Осознав всю бесперспективность попыток, она негромко свистнула четыре раза. Через минуту со стороны соседского двора ко мне просунулись тощие смуглые ручки; судя по сосредоточенному сопению, из проволоки, спутанной с ветками, меня извлекало минимум трое пацанов. Вскоре я с минимальными потерями умудрился преодолеть этот смертельный капкан, отдышался, привел в порядок пострадавшую одежду и вошел в гостеприимный дом г-на Шармы. Метелка торжественно сопровождала меня сзади.

Все семейство, включая многочисленную детвору, было в сборе. Нас усадили на самое почетное место в местной иерархии — между хозяином и г-ном главным инспектором. И вначале хорошенько накормили. Как всегда голодная Метелка, не стесняясь, трижды попросила добавки. Я смущался: «ох, подумают, что держу дочурку впроголодь», — но от стыда, увы, сам нажрался до отвала!

Наконец мы перешли к главному. Экс-полковник снова избрал этот тошнотворно-сладкий восточный тон, но был априорно не прав. К счастью, мне помог г-н главный инспектор (я наконец-то запомнил его имя: Пунцог), и мы, как в прошлый раз, разом перешли на привычный полицейский жаргон.

Итак, деловитого и вдумчивого Пунцога — я уже успел убедиться в его профессиональных качествах! — интересовали практически все известные подробности. Тут я с удовольствием предоставил слово героине этого дня — Метелке, и дочь тараторила на непонятном языке минут пятнадцать. Пунцог благосклонно покачивал головой, улыбался, изредка что-то переспрашивал. Как настоящий профессионал, он не делал записей, целиком полагаясь на память. И это я тоже оценил.

Затем настал мой черед. Свидетель как можно подробнее рассказал предысторию, а потом и историю злоключений Лёни в горах. Добавил свои умозаключения. И подтвердил, что готов ответить на любые вопросы г-на главного инспектора.

Пунцог достал папку и выложил на стол многочисленные бумажки, ксерокопии и зарисовки, сделанные дочуркиной рукой.

— Итак, подтверждаете ли вы следующее? Первое. Неизвестный артефакт был приобретен вашим другом, господином Пилатоу легально — в неустановленное время, в неустановленном месте и у неустановленного гражданина. За плату. А продавец расстался с ним сугубо добровольно.

— Подтверждаю. «Пи-ла-то-вым», — по слогам поправил я.

— И, если доверять словам вашего уважаемого друга, на него было совершено целых четыре покушения?

— Так точно! В искренность его слов я тоже всецело верю.

— И после чего двое неизвестных личностей предпринимали попытки слежки и возможного проникновения на территорию вашего жилища, которые, впрочем, закончились для них весьма плачевно? — спросил он, с трудом сдерживая усмешку.

Я подтвердил и это.

— Находясь под впечатлением от четырех покушений, г-н Пилатоу временно покинул страну с вашей непосредственной помощью?

Тут г-н Шарма начал безудержно смеяться. Он произнес пару фраз, адресованных семейству, после чего захохотали даже малые детишки. Скорее всего, речь шла о позорной эвакуации перепуганного Лёни в корзине с грязным бельем.

— Совершенно верно, господин главный инспектор.

— И затем неизвестными злоумышленниками была предпринята, увы, успешная попытка убийства посыльного, регулярно забиравшего у вас заказы для хорошо известного в городе бизнесмена Н.? При этом вы подтверждаете, что курьер не был посвящен в историю с неизвестным… хм-м… изделием?

— Так точно! — снова ответил я на военный манер.

— И вы случайным образом оказались с дочерью на месте убийства, лично собрали необходимые улики, после чего по доброй воле предоставили неопровержимые доказательства местным правоохранительным органам? Которые впоследствии и провели все необходимые оперативно-розыскные мероприятия, позволившие установить, разоблачить и задержать злоумышленников?

… Я наконец-то начал понимать, к чему именно клонит г-н главный инспектор! «Ох, умница! Ох, молодец!» — восхищенно думал экс-полковник. И постарался оправдать его ожидания:

— Абсолютно правильно! Я свидетельствую, что практически всю работу по изобличению и задержанию части преступной группировки провела именно местная полиция, возглавляемая уважаемым г-ном главным инспектором. А операция изначально проходила под его непосредственным наблюдением и контролем. Что, несомненно, свидетельствует о высочайшей квалификации как его самого, так и подчиненных. Именно благодаря их самоотверженной службе — я чесал как по учебнику! — злоумышленники были обезврежены и задержаны на территории местного аэропорта — в момент, когда пытались покинуть страну; возможно — с опасностью для жизней остальных пассажиров. И именно благодаря профессионализму полиции и ее руководства, была предотвращена попытка теракта или захвата заложников.

Подумал и добавил:

— Все вышесказанное может быть подтверждено официально в рамках ведущегося расследования.

Здесь г-н Пунцог удовлетворенно улыбнулся и выключил диктофон, который не был замечен мною ранее.

Все в комнате заметно расслабились. Тут г-н Шарма, не принимавший участия в разговоре, как-то неуверенно, но достаточно громко кашлянул и просительно взглянул на жену. Потом перевел взгляд на меня и г-на главного инспектора. Жена еле заметно кивнула в ответ. Через минуту-другую на столике предсказуемо появились две большие бутылки виски… Я лишь вздохнул: похоже, после нашего знакомства (и при моем деятельном участии!) г-н Шарма спивался.

Вся детская орава была выставлена в соседнюю комнату; с места не стронулась только Майка… Ну еще бы! Кто б посмел выгнать из-за стола такую ценную свидетельницу и практически руководителя этого расследования! Тем более, сегодня она исполняла еще и роль переводчика.

Через час мы перешли на более приятные темы. Но мне не давал покоя один вопрос, который я не замедлил высказать.

— Господин Пунцог, а как вы поступите с предполагаемым руководителем преступного сообщества? Мои предположения: либо он попытается затаиться, либо покинет страну. Хотя…

Мой вопрос был не ко времени: г-н главный инспектор как раз лихо опрокидывал очередную стопку. Глоток виски угодил «не в то горло», и полицейский закашлялся. Я деликатно смолк, а единственная среди нас непьющая (слава всем буддам и боддхисаттвам!) Майка с интересом наблюдала за его мучениями.

Он достал платок, вытер выступившие слезы. Помолчал. И развел руками:

— Никак.

— Но мы же располагаем почти неопровержимыми доказательствами… Дадите уйти?

Пунцог снисходительно и с удивлением посмотрел на непонятливого г-на полковника в отставке.

— Нет. Не дам. Но предоставлю ему полную свободу действий. Нам важны его связи. И наверняка он осуществит и другие попытки завладения этим… э-э (как я понял, полицейский сознательно не касался главной темы — нашего артефакта)… этой вещью. Поэтому живите, как жили. Но сохраняйте бдительность и осторожность. Ибо я надеюсь — преступники вскоре вновь объявятся.

— Понятно, — сказал я на своем родном языке, — «на живца» ловить будете! — и повернулся к Метелке, ожидая точного перевода.

Но он не потребовался!

Лицо главного инспектора расплылось в широченной улыбке:

— Именно так, мой дорогой друг, — произнес он на хорошем русском. — Помедлил, довольный, а затем повторил: — Да-да, на живца!

Глава 34. «ПАДШИЕ ЖЕНЩИНЫ» И «ЗЕЛЕНЫЙ КОРИДОР»

Я был ошеломлен! И посему, как за спасательный круг, судорожно схватился за стопку. Майка, похоже, находилась в аналогичном состоянии, разве что, как вы сами понимаете, любой алкоголь был ей категорически запрещен!

— … Но как?! — только и смог выдавить обескураженный полковник после изрядного глотка.

Он улыбнулся еще раз.

— Я закончил университет в вашей гостеприимной стране, дорогой коллега, — с нескрываемым удовлетворением произнес г-н Пунцог. — Специальность: «преподавание русского языка в качестве иностранного». Но мой уважаемый дедушка был военным, а затем занимал видный пост в местной администрации. Мой не менее уважаемый отчим всю жизнь служил полицейским. И посему на семейном совете они твердо решили: два учителя (тут он указал на г-на Шарму) в династии — явный перебор! Так я и попал в нашу славную полицию.

࿇࿇࿇

Чьи-то добрые ручонки предусмотрительно расширили проход в заборе, вот почему я преодолел его практически без проблем. Но несколько последующих метров Метелке пришлось бережно поддерживать и направлять подвыпившего папочку, чтобы он не зацепился о какую-нибудь особо опасную проволоку.

Верный пес Тузик преданно тявкнул откуда-то из темноты, что означало: «Хозяин, я здесь! Я на страже! А случится беда — всех покусаю!» — и мы остановились у конуры — подлить ему водички. Я, как водится, мигом закурил.

— Меня сегодня переиграли по всему статьям! Причем дважды! — нетвердо, но с каким-то удовлетворением сказал я. — Старею?

— Фатер, да я сама офигела, — радостно признала Метелка. — Веришь — не знала!

— Короче, «два — ноль» в пользу господина инспектора. Кстати, не подскажешь, почему у братьев так все запутано? Насколько я еще могу соображать, Шарма — индуистская фамилия или имечко, так? А вот Пунцог и Намгьял… — те точно тибетские, не?

— Ой, па, да у них все перемешано — ладу не дашь! Тем более, они братья-то сводные. Первый глава семьи, видно, был с индийскими корнями. То ли умер, то ли еще чего. Тут знаешь какие имена прикольные бывают: «Будда», «Лама»… Да-да, сама слышала!

Она до краев налила воды в плошку, потом присела на корточки и стала гладить Тузика. Тот сразу подставил ей набитое брюхо.

— Фу-у, — внезапно скривилась она, — чем это от тебя несет? Сигаретой?

Тут я спохватился и понял, что зажег ее обратной стороной. Мерзкий запах и вкус горелого фильтра мигом протрезвили меня. Я выплюнул окурок и затоптал его в песке.

— Гадость какая! … Знаешь, о чем подумал, дочь? Может на этот рейс был заявлен еще кто из банды, кого мы не знаем. И он или они могут запросто перехватить нашу маму даже по прилету. Давай-ка сейчас свяжемся с дядей Савелием, но только чтобы Варя и Фогель ни о чем не проведали. Косвенно намекнем на ситуацию и попросим встретить прямо в аэропорту, ага?

— А за теть Варю не боишься? Да и за Фогеля тоже…

— В том смысле, что и за ними могут увязаться?

— Угу.

— Кхм… — я попытался проанализировать ситуацию, — может и так случиться, но, скорее всего, бандиты уверены, что артефакт улетел с Дашкой. Однако мы ж тоже не лыком шиты! Да, дочь? Пока твои «тети» здесь, ты организуешь за каждой хвост, только надежный — из пары-тройки толковых парней. Случись кому выйти в город — пусть неотступно ходят следом. Если что — поднимут тревогу…

А вот потом… — я задумался, — ну, допустим, Фогель попрется в свою синайскую экспедицию через Индию (тут без вариантов). Тогда попросим господина Пунцога подключить кого-нибудь для сопровождения. Учитывая всегдашние трансграничные полицейские связи, наверняка ему и в Индии пособят — при пересадке. Он ведь лицо заинтересованное, да? И посему Полинку в обиду не даст! Ох, до чего ж хитрющий тип этот инспектор!

С Варей ситуация посложнее. Надеюсь, мы постараемся спровадить ее из города потихонечку, чтоб никто не узнал. И в этом нам поможет уже проверенный мафиозный клан «Шарма».

Метелка слабо хихикнула откуда-то из кустов. Оказывается, я разглагольствовал сам с собой, а она улизнула в дальний угол по одному неотложному вопросу.

— А сами, когда вернется Лёнчик, смоемся в поход. Затем, когда наши дела на официальном уровне утрясутся, тоже улетим… Решено?

Дочуркино лицо снова проявилось в темноте. Она застегнула пуговку на шортах и с силой ударила меня по ладони:

— Дай пять, па!

Мы не стали вызывать Савелия по видеосвязи. Улучив момент, когда компьютер не был занят, я засел за клавиатуру.

«Трезв?» — таково было мое обычное приветствие. Компьютер помолчал пару минут, а потом выдал:

«Как всегда! А ты сомневался?»

Еще бы! Конечно же я сомневался!

«Слушай, дружище! Тут просьбочка от нашей мишпахи… Не в службу, а в дружбу! Можешь послать кого-нибудь в аэропорт — встретить Дашку? Возникла одна неожиданная ситуация; в подробности вдаваться не буду. Короче говоря, было б здорово, если за ней присмотрят. А то боимся, что по дороге потеряется!»

«Ы-Ы!» — эти буквы недовольно расползлись аж на две строчки. — «Обижаешь, брат! Я не только сам встречать собирался, но целый "зеленый коридор" организую — для такой гостьи-то! Ты просто не в курсе (а мне все недосуг похвалиться), что средний сынуля — ему уже за тридцать! — у моей благоверной служит аккурат в аэропорту. Короче, твой брат-полицай! Приедешь, обязательно познакомишься! Кстати, пиво лакает (тут компьютер ненадолго заткнулся; скорее всего, Савелий потянулся за кружкой)… словом, почти как я. Надежный парень!»

«Здóрово! Я и не предполагал. Тогда передавай привет коллеге. Да и всем остальным… Только вот что: лучше бы вы Дашуню вывели как-нибудь незаметнее, допустим, через служебный выход, понял?»

«Не проблема! И даже доставим на спецмашине с мигалкой, идет? С полным почетом, как Индиру (тут мой друг вставил короткое неприличное междометие) Ганди… А что везете-то? Золото, бриллианты?»

Савелий всегда отличался понятливостью и сообразительностью.

«Да не… Ничего криминального. Просто сама Дашка дороже нам всего золота и бриллиантов, понял?»

«Еще бы! Но вообще-то, тут тако-ой роскошный нелегальный канал организовать можно! — Савелия внезапно потянуло на шутки. — С чистым криминалом вязаться не будем: я предлагаю дела поинтереснее… "Живой товар", уразумел? Под видом всяких горничных, официанток и бэбиситтеров будем импортировать восточных падших женщин… желательно помоложе! Гарантирую — пойдут нарасхват! А бабки делим пополам! Так что хорошенько обдумай мое коммерческое предложение, угу?»

Тут поближе к экрану просунулась любознательная Метелка.

— Па, «падшие женщины» — это проститутки? — заинтересованно осведомилась она. (Как вы видите, ее знания об окружающем непростом мире росли не по дням, а по часам.)

— Типа того! — быстро ответил я и весьма невежливо отпихнул дочь от компьютера.

Глава 35. ВОЙ

«У-у-у! У-у!» — донеслось сквозь сладкий сон спустя пару часиков после отбоя. Громкий тоскливый вой сопровождался чьим-то тоненьким поскуливанием, и шли эти звуки явно не с улицы.

Сегодня Майка перебралась на мамино место, но ее часть постели пустовала. Я чертыхнулся и вышел во двор, накинув куртку на левое плечо.

Было полнолуние. Возле конуры восседал Тузик: он вытянул шею и уставился на огромное ночное светило. Рядом виднелось подозрительное темное пятно — явный источник непонятных звуков; в полусумраке белели лишь волосы.

Я поднял чей-то тапок, валявшийся у входа, и запустил его наугад. Вой прекратился.

— Слушай, жопа, ты в своем уме? Третий час ночи! Чего не спишь?

Тапок полетел обратно. Я ловко поймал его и, раз уж наклонился, аккуратно расставил всю обувь на крыльце.

В ответ донеслось:

— Учу его…

— Чему?

— Ну-у… Быть одиноким волком. Выть! Смотреть на луну. Прикинь, как там здорово!

— Ясно. Общество подпольных лунатиков.

— Да не, па. Просто стало грустно: мама уехала. Ему тоже тоскливо. Вот и сидим…

— И орете на всю улицу, угу.

— А знаешь… Я спала-спала, и тут, ой… какой сон приснился! Ты не поверишь!

Я подошел к конуре и опустился рядом с Метелкой. Дотронулся до замерзших рук и немедленно отдал свою куртку.

— Короче, идем мы по каким-то горам. Вокруг никого! А тут пещера: высоко-высоко. Я сразу стала наверх карабкаться, а ты внизу остался. По-моему, еще дядя Лёнчик с нами был, не помню.

— Ну куда ж без него! Думаю, это наш будущий поход приснился…

— Да погоди, — нетерпеливо перебила Метелка. — И там была она!

— Кто «она»? Мама?

— Не-а! Марицейя, вот! Красивая-красивая! А выглядела — ну точно как Полинка. И улыбнулась! Я сначала опешила, а потом подумала: чего вдруг, это ж охранительница! Позвала ее: «ОМ МАРИ…» — как ты учил, — сделала простирания, а потом мудру подношения.

Тут Метелка соединила пальцы и продемонстрировала несколько изящных движений.

— Нет-нет, вот так будет точнее, — поправил я. — Хороший сон! Говоришь, как Полинка? И чем закончилось?

— И она что-то собиралась сказать, честно! Но тут… вот облом! — она ткнула меня пальцем в бок, — ты так внезапно захрапел на всю комнату, что я проснулась!

— Не наговаривай! — возмутился я. — Никогда не храпел!

— Это потому что сам себя не слышишь, — усмехнулась дочь. И издала несколько отрывистых волчьих воев различной тональности. Щенок оживился и тоже заскулил.

Я на секунду зажал ей рот. Но Метелка сразу же отбилась.

— А ты попробуй, па! Слабо? Только надо обязательно глядеть на луну — так тоскливее… Ну давай, не стесняйся! Это ж здорово!

Я чувствовал себя последним дураком. Затем зачем-то огляделся по сторонам. Поднял голову, широко открыл глаза… и тихонько завыл. Впрочем, многолетнее курение давало знать, и вой походил на предсмертный хрип кабана, подстреленного на охоте.

Воодушевленная Метелка сопроводила этот хрип несколькими изощренными трелями, причем каждая была громче предыдущей. Безумную ночную картину дополняли сумасшедше яркий диск луны и писклявый скулеж: щенок был просто зачарован спонтанным концертом и решил не отставать от хозяев. Самое прискорбное, что с улицы уже начала вторить наша бдительная охрана — стая бездомных собак.

— Это вы? — донеслось с порожка. Мы пристыженно смолкли, а третий участник концерта завилял хвостиком и преданно затявкал.

На крыльце стояла сонная Варвара. В руках она — на всякий случай! — держала увесистую палку, которой иногда подпирали двери изнутри.

— Мы-мы… — успокоил я. — Сидим… разговариваем.

— По-собачьи? — удивилась Варя.

— Ну… это с тоски. Дашка уехала… и прочее. Что, перебудили всех? Извини…

— Меня — точно! А вот Полинка даже на другой бок не повернулась.

Это было чистейшей правдой. Фогель отличался завидной способностью мертво дрыхнуть в любых ситуациях. «Хочешь есть — ешь. Хочешь спать — спи. Но только не суетись понапрасну», — любила цитировать Полинка дзенскую поговорку, особенно в те моменты, когда, обожравшись, падала на циновку «вздремнуть пару часиков» — прямо во дворе.

— Короче, подумала: «Волки в городе! Надо обороняться!»

— Мы старались, — сконфуженно признал я. — Да ты взгляни, какая дивная луна! Так и тянет… повыть.

— Может лучше чайку заварю? — деликатно перевела разговор Варя. Скорее всего, ей не хотелось связываться с этой непредсказуемой семейкой и достигать ее градуса сумасшествия. — Теперь точно не засну.

— Не, я в кроватку! — неожиданно воспротивилась Метелка. — А вы хоть всю ночь сидите.

С этими словами она подставила лоб (если быть точным — конопатый прямой нос) для традиционного «ночного поцелуя». И удалилась.

Разочарованный щенок непочтительно повернулся к нам задом, заполз в конуру, зарылся в куртку и заснул.

Глава 36. БРЕВНО ПО ПРОЗВИЩУ «БУДДА»

Чай прибыл через пятнадцать минут. За это время я успел отлить в давно облюбованном нами с дочкой углу дворика, вынести бдительным уличным сторожам остатки от обеда-ужина и постелить поверх циновок пару покрывал. Было холодно, и я накинул куртку, которую вернула Майка. От нее ожидаемо потягивало псиной, зато мне сразу стало теплее.

Варя тоже приоделась и теперь напоминала маленького бурого медвежонка. Она поставила на покрывало поднос с чаем и портативным светильничком. И уселась рядом.

Я разлил чай, по-братски поделил засушенные фрукты и внезапно засмеялся.

— Ты чего?

— Да вспомнил одну прикольную историю, мой лама рассказывал. Как раз про всякие извраты, называемые «чайной церемонией».

— Ну поделись…

— Однажды Шестнадцатый Кармапа был со своей тибетской свитой в США, в гостях у какого-то дельца, который вот-вот собирался подписать приличный чек — в качестве спонсорской помощи Кагью. Ну и бизнесмен решил «блеснуть» — то есть принять таких важных лам по высшему разряду. Для чего устроил чайную церемонию. Дальше цитирую (мне так нравится эта история, что я запомнил ее практически дословно): «Когда минуло полчаса, а он все полоскал и полоскал крохотные чашки и переливал воду туда-сюда, но чай так и не появился, то ламы один за другим принялись хохотать. Даже Кармапа накрыл голову накидкой. Лица хозяев вытянулись, и чек подписан не был. Но что мы могли поделать? Не все понимают высокое искусство приготовления чая».

— Угу, — поддержала Варвара, — я тоже в молодости, когда мечтала стать «правильной буддисткой», сильно заморачивалась с этими «церемониями». Покупала дорогущий чай, выбирала самую изысканную посуду, другие причиндалы, долго-долго, как ты только рассказал, переливала из пустого в порожнее, потом «старалась ощутить вкус» и прочее. Мой вывод: фигня все это!

— Полностью согласен, Варь! — Вот мне нравится пить чай, а не процесс его выбора, приготовления, скрупулезного обсуждения вкусовых качеств, сравнения с другими сортами, подготовки посуды и сопутствующей чепухи. И я, поверь, не испытываю особого вкусового оргазма от его стоимости, «элитарности», «изысканности компании», в коей я его употребляю. Мне кажется, все это — полная показуха… Тебе еще, да?

Я подлил чай и с удовольствием сделал еще пару глотков.

— Ну и глобально: по поводу изощренно-вымученных чайных церемоний… — будто бы это «буддийская практика», «повышение сосредоточенности», «концентрация» и прочие духовные штучки-дрючки. На самом деле — это еще один «духовный» способ поглубже закутаться в сансару. Взгляни сама, что получается: мы проводим чайную церемонию чтобы якобы «отключиться от окружающего мира», «сосредоточиться». И почему-то называем это «практикой»!

Сама ведь знаешь: от мира, пусть он трижды иллюзорен, невозможно «отключиться» — и это буддийский факт! Долго мне пришлось добираться до подобного понимания, поэтому тройное спасибо моим учителям. Зато теперь я смело могу заявить, что в «мир» можно только полностью «вовлечься», то есть интегрироваться, объединиться с ним и со всеми его «сансарными», то есть якобы «нечистыми» составляющими. Это станет настоящей практикой, и тогда, пусть со временем, сансара исчезнет. Еще точнее: ее никогда не существовало, наличествовало лишь личное непонимание этого факта… Но вообще, меня б в средние века сожгли на костре за подобные еретические высказывания, будто в «сансарный мир следует вовлечься».

— Ну… разные бывают люди, — миролюбиво признала Варвара. — Потому и существует столько методов, аж девять колесниц. Кому-то — путь отречения и ограничений, потому что ему башку сорвет, если ты примешься доказывать, что «сансара — суть нирвана». И он однозначно примыкает к Хинаяне, ибо любая другая дорога будет для него не только опасна, но и вредна. Кто-то любит хорошенько поплакать над «страданиями живых существ — наших матерей в прошлом и будущем». Тогда изволь пожаловать в Махаяну. Кому-то нравится путь преображения, трансформации в идамов, длинные садханы, — и он идет в Ваджраяну. Ведь даже сам Будда констатировал: учение должно соответствовать, то есть подходить состоянию индивида.

Но вышеперечисленные пути влекут сложности. А высшее воззрение всегда исключительно просто, однако большинство не может постичь его именно из-за простоты…

— На деле же, — увлеченно продолжил я, перебив Варвару, — получается так: до чайной церемонии мы не занимаемся практикой, потом во время церемонии ею худо-бедно «занимаемся». Как учат некоторые мастера, надо сосредоточиться на том-то, на том-то, на звуках костра, на аромате, на переливании из чашки в чашку, на старине чайника, на трещинках блюдца, на тишине… И что? Ну, закончилась эта «церемония». Значит автоматически закончилась и «практика»? Короче, я называю это «медитацией по сигналу»: тут «медитируем», а здесь уже не медитируем… И, как следствие, своими же руками сдуру формируем стойкую зависимость, ее называют «привычка к подушке для медитаций», — как у собачки Павлова: дали косточку или чай — слюна потекла. Нет чая — нет и слюны!

А по идее — здесь я беру самый высокий буддийский уровень, нужно не сосредотачиваться на чем-то, а наоборот — «рассосредотачиваться». Вот тогда у тебя не будет привязок ни к месту, ни ко времени, ни к обстоятельствам — как самой практики, так и повседневной жизни. Это, кстати, мне Серега сообщил — при нашей единственной встрече. Он рассказал о собственной ошибке и привел такой пример: петух, который сосредоточенно разглядывает жука, чтобы склевать его, абсолютно не замечает орла, подлетающего сзади, — со всеми вытекающими последствиями… Пример-то он мне привел, но это была его личная ситуация и личная ошибка. А мне, чтобы дойти до того же самого, потребовалось еще лет шесть-семь. Но это уже мой личный опыт, то есть единственный учитель, или «внутренний гуру». И он теперь никуда не денется!

Вот почему, Варь, я дико смеюсь, когда на псевдобуддийских интернет-форумах «правильные буддисты» напирают на идею, что единственный критерий пребывания в мифических «дхьянах» — это сколько секунд, минут или часов ты умудрился просидеть в полной неподвижности и при полном отсутствии мыслей. И торжественно задирают палец вверх: «О-о, это и есть важнейшее духовное достижение!» … Но это бред, Варь, мутный бред! «Промежуток между мыслями! Промежутки между мыслями нужно растягивать — вот в чем суть практики!» — ха-ха! В таком случае, их «просветленный» идеал — Будда, схожий по физическим и ментальным качествам с обыкновенным бревном: бесчувственный и тупой обрубок дерева, последовательно прошедший все «дхьяны», не реагирующий ни на какие внешние раздражители и сутки напролет находящийся в подобной «медитации»! Но ведь это не так! Будда был непрерывно действующим реализованным существом, который вел себя как обычный человек. Он наставлял, советовал, живо интересовался и реагировал на любые ситуации, успехи и неудачи своих учеников… Смеялся, ел-пил, спал и даже ходил в туалет, наконец! Поэтому в качестве аналогичного, но более дешевого и доступного «просветления» могу, кстати, порекомендовать этой эзотерической братве впасть в кóму. Чем не просветление? Валяешься на зассанном матрасике десять лет подряд — с трубками в горле и уж точно — без каких-либо отвлекающих мыслей! Вот оно — «сосредоточение» и «безмыслие»!

— Ну так любое «сосредоточение», еще точнее — их представление о нем, — аналог навязчивой идеи. А вот когда ты не сконцентрирован на чем-то одном (на чае, на мантре, на болтовне), то тогда сама собой будет проявляться внимательность — и ко всему сразу! — ехидно прокомментировала Варя. — Ты вот разглагольствуешь о «внимательности» уже минут десять, а за девушкой-то поухаживать забыл!

И перевернула вверх донышком пустую чашку.

Глава 37. ИДИОТ С ЗОНТИКОМ

— Ты уже не девушка, — достаточно невежливо ляпнул я, подливая чай. — И точно могу утверждать, что бабушка!

— Зато красивая! — парировала она. — Вообще, разговор хороший затеялся. Понимаешь, знакомы мы вроде как давно, варимся тоже в соседних котлах, просто повара разные, но, увы, видимся редко. А мне всегда интересно было — как твоя личная практика движется? И в какую сторону…

— Да словно с чаем, — попытался отшутиться я. — Понимаешь, мне на личном опыте надо ощутить вкус чая, то есть — постичь что-то важное, уловить самую суть на практике. А вкус чая, согласись, всегда одинаков. Отличаются лишь способы приготовления. Именно поэтому я перешел на самые простые сорта. И с личной практикой то же самое…

— А как? Поясни на примерах.

— Ну «как-как»… Вот смотри: когда я только попал в вашу синагогу, то последовательно повстречал сразу троих замечательных учителей. И каждый даровал мне что-то свое, неповторимое. Могу сказать высокопарно: один давал учения в основном на уровне Дхармакайи, второй — Самбхогакайи, ну а третий — Нирманакайи. То есть на уровне «ума — речи — тела». Я был тогда, сама понимаешь, абсолютно глуп; кстати, слегка надеюсь, что с возрастом эта ситуация немного изменилась. И потому разделял: это одно, это совсем другое, это — третье. Как результат, моя бедная голова отказывалась обрабатывать и сопоставлять воззрения трех уровней. Но только когда я понял, что не бывает Дхармакайи без Самбхогакайи, а той — без Нирманакайи, что они — суть одно… — я запнулся, пытаясь выражаться так, чтобы слова не звучали столь выспренно, но это получалось плохо, ведь на самом деле мы говорили об очень серьезных вещах, — вот тогда я обрел хоть какое-то микроскопическое понимание… Это… словно чай! Смотри: вот огонь, вот чайник и чашка, вода и заварка, вот вкус чая, его крепость, свежесть, аромат. Но при этом — все едино. Не бывает чая без воды или, скажем, заварки и огня. И посему вся совокупность — чудесна!

Я подкрепил свою речь добрым глотком из чашки.

— И что же дальше?

— Дальше… В самом начале я, как и ты, стремился быть «правильным буддистом». Наверное, это общая ошибка, просто многие ее не осознают. Но мне и здесь повезло, ибо всегда рядом была Полинка, которая много чего разъясняла. Еще больше — подсмеивалась, но это тоже были прекрасные уроки! Хотя она только подсказывала, задавала направление, а в конечном итоге все шишки приходилось набивать самостоятельно. Но и это замечательно, ибо тоже нарабатывает личный опыт!

Итак, ездил на ретриты к знаменитым ламам, получал различные тантрические посвящения, вовсе не задумываясь — нужны ли они мне…

— Ага, я называю такой подход «до кучи». Чем больше — тем лучше, так ведь казалось, да? Многие «ёгины» отечественного разлива страшно гордятся персональным «списком посвящений»! И не только гордятся, но и выкладывают в интернете. Наверное, он им кажется неким знаком «буддийского качества». Ну а некоторые любят коллекционировать защитные шнурочки. Каждый ретрит — плюс еще одна веревочка на запястье.

— И плюс одно очко в пользу собственного эго… О, Варь! Судя по твоей ремарочке, мы двигались все-таки параллельными путями, хоть и не одними и теми же. Но ведь пересекались на ретритах, помнишь? И не раз.

— Конечно! И каждый раз ты пробовал поприставать ко мне. Попутно сетуя, что народу вокруг много, мешают.

— Было дело, — скромно признал я. — И искренне надеюсь когда-нибудь довести сей процесс до логического завершения…

Варя хихикнула и целомудренно прикрылась покрывалом.

— Но дай продолжу! Итак, старался «практиковать правильно» — то есть обязательно полная садхана, причем по определенным дням…

— Десятый лунный день — ганапуджа с Гуру Ринпоче и трансформацией в Драгпура, двадцать пятый — день дакини, то есть с преображением в Симкхамукху; тридцатый — день Экаджати, — усердно загибала пальцы Варвара, — словом, все по графику, так?

— Именно! Утром практика с мирным идамом, вечером — с гневным; на убывающей луне — уже с дакини. Короче, ты меня и здесь отлично понимаешь! И времени это занимало, скажем так, «достаточное количество», как говаривал Гоголь. Уходишь в отдельную комнатушку, запираешься, начинаешь заниматься. Дашка, не знаю, право, как относилась к тому, что я вроде бы как здесь, а вроде как и отсутствую — да еще и несколько раз за день. Ну а если пропускал что-то из практики по уважительным причинам (допустим, был в пути), то чувствовал даже смутное чувство вины, типа «не соблюл ваджрную самайю». И такое случалось…

— Все чаще и чаще, — подтвердила она. — А поскольку посвящений накапливалось все больше, и обязательства нужно было исполнять по каждому, причем кровь из носа…

— Ну да, полностью согласен! И вообще, тут две проблемы. Вроде как переусердствовал малость, «перепрактиковал», посему пропуски происходили все чаще и чаще. Как результат, вначале исчезло вдохновение на практику. А потом — и общее желание что-то делать. И даже чувство вины (сама знаешь, буддизм не придает ему особого значения, ибо «виниться»-то не перед кем) куда-то улетучилось. А еще точнее — превратилось в привычное… Нет, не прав: не чувство вины, а разочарование в собственных силах, упорстве и целеустремленности. Сла-а-бенькое такое разочарование, которое жило где-то на подкорке, типа «никчемный я практик».

И тут я сказал себе: «стоп»! Что-то явно идет не так! Фогеля как раз не было: свалил на очередные раскопки; да и чем, собственно, он мог помочь? Это ж моя личная ситуация. У каждого свой путь, все мы здесь сугубые индивидуалисты, хотя бы исходя из факта, что «ум работает сам с собой», поэтому и расхлебывать пришлось в гордом одиночестве. И так совпало, что я уехал на ретрит… — ну припомни, ты тоже там была. Лето, солнце, красота!

Варвара кивнула.

— Короче, именно здесь я наконец-то впервые услышал (а может и слышал раньше, но только вот не понимал смысла) изумительное наставление: «Не человек существует для практики, а практика для человека». И еще, помнишь пример про зонтик? То есть про целесообразность практик и методов в конкретных обстоятельствах…

— Конечно. Ринпоче часто его приводит.

— Замечательный совет! «Допустим, у нас имеется чудесный японский зонт. Мы берем его на улицу и раскрываем, когда идет дождь. Но если вы выйдете с ним в солнечный день, то будете смахивать на идиота».

И здесь я серьезно призадумался. Как будто что-то щелкнуло в голове, и затем появилось множество интересных вопросов. К примеру: «А почему нельзя сделать практику идама на убывающей луне?» Или вот: «А так ли важна та самая "полноценная садхана", на необходимость скрупулезного выполнения которой так напирают некоторые ламы, — те самые, что вместе с посвящениями навешивают на нас и ежедневные обязательства по выполнению? Или можно жить проще?»

И надо же, какое чудо! Я на том ретрите получил прямые ответы на все вопросы; даже рта не пришлось открывать! «Можно, — ответил Ринпоче. — Конечно можно! Я учу только одному: чтобы ваша практика всегда соответствовала обстоятельствам. Если вы ощущаете, что ситуация требует такой-то практики, сделайте ее!» … «Старайтесь всегда соответствовать обстоятельствам. Если вы, к примеру, заявитесь в ресторан, где много посетителей, и захотите публично и прилюдно прочитать расширенную ганапуджу над тарелками, то люди сочтут вас за психов или сектантов. В то же самое время, действительно полноценное подношение можно (и нужно!) в такой ситуации сделать всего за две-три секунды, не произнося ни звука. И это окажется невероятно сущностной практикой».

— Это как раз и есть тот «зонтик», — подтвердила Варвара.

— Угу! Только на этот раз невидимый, и его мы не демонстрируем окружающим. Мы применили в нужное время и в нужном месте искусный метод, который позволил, находясь в многолюдном обществе, соблюсти самайи и получить конкретнейшую пользу от практики. А вот если, решив показать всему миру, виноват: ресторану, что мы — «правильные буддисты», громко запели бы на непонятном языке и стали делать какие-то «магические пассы», то однозначно уподобились бы тому идиоту — с раскрытым зонтиком в солнечный день! … Варь, извини, ничего, что я повторяюсь? Ты ж это все сама отлично знаешь! Я просто отвечаю на вопрос: «как обстоит дело с личной практикой?»

— Не-не, продолжай, — одобрительно сказала она, закутываясь еще плотнее, — интересно. Да и с собой сравниваю… Только ноги мне укрой, ага?

Глава 38. «ПЕРЕЗАРЯДКА БАТАРЕЕК»

Я охотно выполнил ее просьбу.

— Смотри, как интересно объяснил тогда Ринпоче. И, согласись, другие учителя никогда и ничего подобного нам не говорили… Варь, дай я дальше своими словами, а? … Если имеются время и условия (уединенное место, отсутствие отвлекающих моментов и прочее), а также, что немаловажно, вдохновение на полную практику, — садитесь и приступайте! Но если чего-то из вышеперечисленного нет: соседи мешают, к примеру, или с собственным ребенком играешь, или в кафе сидишь, по улице куда-то идешь, — не создавайте проблему — «ах, с практикой ничего не выйдет!» — а действуйте по обстоятельствам… Что это значит? Применяйте тот искусный метод, который соответствует обстановке.

А таких методов невероятно много! Особенно в бонско-дзогченовской передаче. К примеру, абсолютно полноценная гуру-йога может продолжаться от десяти секунд и до минуты. Ну а если захочется ее расширить и позволяет время — нас в этом точно никто не ограничивает! И у меня такими мини-подходами занято много времени…

— «Огласите весь список, пожалуйста!» — съехидничала Варя.

— Э-э… мы так до утра просидим…

— Ничего, потерплю! И, глядишь, что-то возьму на вооружение…

— Ладно, сама напросилась! Короче, вот как это происходит… Проснулся, открыл глаза — сразу же сделал краткую гуру-йогу с первоосновой всех звуков. Почему «сразу же»? Да потому что еще с ночи, когда я занимался практикой Ясного Света, в уме спонтанно находится памятование. И нет необходимости напоминать себе: «как проснусь — кровь из носа, надо выполнить то-то и то-то!»

Если есть настрой, и если Метелка не мешается под ногами, — принимаю традиционное Прибежище. Согласись, всего на три-четыре строчки и простенькую визуализацию время всегда найдется. Хотя, по словам учителя, это может оказаться даже излишним… «Как излишним?! — гневно воскликнут остальные, более "традиционные" ваджраянские ламы, — это ведь святая святых, три основные составляющие любой буддийской практики: принятие Прибежища, затем словесная формула, подтверждающая наше намерение взращивать относительную бодхичитту, и посвящение заслуг на благо всех живых существ!»

«А вот так! — отвечает Ринпоче, — надо понимать смысл и цель практики. Ибо когда вы приступаете к гуру-йоге (а суть любой практики в Дзогчене — это гуру-йога), то уже имеете в уме четко сформулированное намерение: вы делаете ее на благо всех живых существ, вы посвящаете заслуги, обретенные в итоге, тоже на их благо». Добавлю: мы отчетливо осознаём, что эта практика пришла по непрерывной линии передачи от будд и иных просветленных существ. И, выполняя ее, тем самым подтверждаем и их исключительную значимость, и тот факт, что безупречно движемся по данному пути, а наша цель — достижение состояния полной реализации. Вот тебе, Варь, и полноценное Прибежище! Заметь, я говорю не про искусственно культивируемые «закладочки» в голове: «ага, надо ж не забыть, что практика делается на благо всех живых существ!» — но о понимании сути: именно ему и придают основное значение в Дзогчене… А слова, словесные формулы — дело десятое! Тем более, в каждой школе они свои.

Как-то он вообще ошарашил всех «правильных буддистов»: «Не столь важно, буддист вы или не буддист», — в том смысле, принимали ли вы «официальное» Прибежище, получили ли новое буддийское имя, и считают ли вас «буддистом» окружающие. Но сразу прояснил: «Важно — чтó вы вынесли из учений Будды; не для него — ему это не надо, но для самого себя».

— А у меня дома на алтаре бумажка лежит: с именем, полученным после Прибежища, подписью ламы и печатью его монастыря…

— У меня тоже… Ой, забыл: ты ж мне сама ее переводила! Но помнишь, Варь, что еще сказал тогда Ринпоче? По поводу «самой сути»?

— Угу. Примерно так: «Я мечтаю передавать ученикам единственную практику, состоящую из одного звука-первоосновы, символизирующего наше истинное состояние. В нем есть все: гуру-йога, Прибежище, развитие бодхичитты, очистительные практики и прочее…» Боюсь только с последователями ему не особо повезло. Давай ты передохнешь, а я тебе историю расскажу, про учеников-то? Заметь: назидательную историю. Весьма характерную!

— Идет, — согласился я и лег на спину. Великолепие ночного неба было сегодня даже несколько пугающим. А необычайная прохлада, спустившаяся с гор и окутавшая наш городок, способствовала моему окончательному протрезвлению.

— Случилась не так давно, — приступила к рассказу Варя, — очередная встреча «отечественных буддистов» с Его Святейшеством…

— … Далай-ламой, — хмыкнул я.

— Угадал. Как ты знаешь, вне зависимости, к какой школе и линии передачи примыкают эти «паломники», к «лотосным стопам» Далай-ламы они припадают охотно — как к высшему авторитету! Ну и, естественно, ждут, что бывший «царь Тибета» даст ответы на любые «сакральные вопросы», «раскроет тайны жизни» и прочая, и прочая. Что, кстати, однозначно некрасиво: если, к примеру, ты принадлежишь к линии Кагью или Сакья, не говоря уже о Ньингма, то и ответы на вопросы следует искать в первую очередь у собственного коренного ламы…

— Ой, прости! Знаешь, Варь, мне вот страшно стыдно за все те «личные аудиенции», которые я получал у лам. Теперь, по прошествии времени, я отлично осознаю, что это — еще один способ кормления собственного эго. И жутко сожалею, что отрывал их от дел! А ведь таких, как я, «страждущих» — десятки на каждом ретрите: терпеливо выстаивающих очереди у ламских апартаментов, совершающих троекратное простирание… Простирание, Варь, кстати, для меня не проблема — я его перед своими учителями готов в любой грязи сделать. И это не будет нокаутом для моего самомнения. Но вот только ламы не особо требуют от нас таких средневековых знаков внимания. Более того, мой основной учитель — да-да, на которого я страшно хочу быть похожим, а Метелка, после того как дико погоняла с ним на мотоцикле, просто боготворит, — так вот, он вообще запретил делать простирания в своих центрах. «Не хочу, — говорит, — чтобы нас путали с представителями ближневосточных религий»… Как вывод: это наша собственная проблема и заморочь: мы заигрались и желаем быть «святее», чем коренные тибетцы. То есть, по большому счету, придаем большее значение внешним обрядам и ритуалам, нежели сути Дхармы.

— Ладно, досказывай теперь до конца, — обреченно вздохнула она.

— Вот спасибочки! Веришь — прорвало! … Итак, что еще про «личные аудиенции»? В знак уважения обязательно дарим ламе шарф-хадак, который однозначно ему сто лет не нужен; вот почему учителя всегда его возвращают назад. Затем суем конвертик с подношением. И потом хвастаем: «Меня лично принял высокий лама такой-то!» Но это было лишь троекратным развитие глупости, гордости и привязанности; короче, абсолютно негативными действиями. Как вспомню — полный стыд! А ведь ответы на любые вопросы я точно бы получил, если б внимательно слушал наставления, читал книги, да опирался на собственный опыт и личную ситуацию.

И теперь, как сама видишь, я вообще редко появляюсь на ретритах. И даже книги и коренные тексты покупать не тороплюсь. А зачем? Ведь мои ламы неоднократно пытались втолковать: «Получив одно, ты получаешь все сразу! И далее лишь твоя проблема, как ты этим "всем" распорядишься». И еще: «Чтобы этим "всем" разумно распорядиться, нет нужды тратить средства, ездить в Гималаи или по иным "святым местам"». И я добавлю: а также менять школы, учителей и воззрения как использованные перчатки. Достаточно лишь разобраться в самом себе, в своей текущей ситуации! И затем, по обстоятельствам, применять ту или иную практику, тот или иной метод… Но нельзя, как говорят тибетцы, «относиться к учителям, как охотник — к мускусному оленю»: освежевал, забрал весь мускус — и двинулся дальше.

Один мой давний знакомец, Варь, признался, что ездит к ламе «перезарядить севшие батарейки». Но я даже и «батарейки перезаряжать» с чужой помощью не хочу. У меня собственный источник энергии: личная практика да постоянно хорошее настроение… Ну нет у меня такой нужды: с благоговением ждать, что раз в год увижу своего ламу, а он дунет-плюнет, и они у меня пополнятся до ста процентов! Потому что я отлично знаю — за внутренние аккумуляторы ответственен я сам — и мне их самому же обслуживать. А ламы тут не при чем! Тем более, мой коренной учитель всегда находится со мной рядом, даже если и не присутствует физически. «Пространство не разъединяет, а объединяет и связывает», — сказал он при нашей первой встрече.

Да как-то и не возникает желания «перезаряжать». Вернее, раньше, когда был моложе лет на шесть-восемь, а с пониманием было гораздо хуже, возможно и появлялась надуманная необходимость, но сейчас она исчезла. Ламы и так дали всё для полноценной практики, поэтому теперь — дело только за мной. Они старались, растолковывали, неоднократно повторяли. И я окажусь недостойным учеником, если при таком ответственном подходе с их стороны что-то упущу… Ты меня поддерживаешь, Варь? Или хотя бы понимаешь?

— Почти, — загадочно ответила она.

Глава 39. ПОДГНИВШИЙ ОВОЩ

— Но с главным я согласна. Это как в университете: всегда считала, что функция качественного высшего образования одна — привить студентам навык самостоятельного поиска, усвоения и прикладного применения знаний. Заметь, точно как в буддизме: «Изучение — осмысление — практика». А все остальное — от лукавого!

— Во-во! — оживился я, — целых пять лет вообще на занятия не ходил, благо, у нас было свободное посещение. Появлялся только на семинарах и практических занятиях. Зато все свободное время пьянствовал, окучивал изумительных девок. Веришь: почти каждую неделю — новая! Зато много читал. Был бедным, полуголодным, одетым черт знает во что, но независимым, любвеобильным… и счастливым! И сдавал все экзамены на твердые «пятерки». Замечательное времечко!

— Верю-верю, — иронично подтвердила Варвара, — особенно по поводу девок. — Но давай-таки вернемся к Его Святейшеству, ага? Надеюсь, ты выговорился?

— Виноват! — прервал я радужные воспоминания молодости.

— Итак, вопросик поступил от москвичей — учеников того самого ламы, который на протяжении более сорока лет, то есть до безвременного ухода из этого тела, пытался растолковать последователям, чтó представляет из себя суть учения, и как они должны адекватно и с пользой применять ее в тех или иных жизненных ситуациях.

Но увы! Его сущностные наставления, похоже, пошли не в прок. Потому что бывшие ученики начали сразу плакаться в жилетку Его Святейшества: мол, ушел учитель, который нас объединял. Он не оставил преемника, рассчитывая, что ученики будут самостоятельными, будут развивать знание посредством личной практики. Но мы остались без двигателя, наша активность упала… Что-нам-делать… помогите-спасите, Ваше Святейшество!

Я коротко выругался.

— Лично я могу самостоятельно дать ответ практически сразу: делайте то, чему он учил. Это ж так просто!

— Правильно. Теперь ты понял, зачем я привела этот пример? Именно в подтверждение твоих слов. Ведь у Ринпоче имелось единственное наставление: «Делайте гуру-йогу!» — то есть проникайте в самую суть и старайтесь находиться в едином состоянии ума с учителем и иными просветленными существами. «Делайте ее как можно проще. Чем она проще и короче, тем она сущностнее! Ну а если хотите большего, если располагаете временем, если есть нужда избавиться от какой-либо проблемы или, наоборот, усилить такую-то активность и развить конкретные достижения, — выполняйте сопутствующие развернутые практики. Но и их старайтесь сводить к самому главному».

То есть поступайте по обстоятельствам, которые могут измениться в любую секунду. Но не будьте зависимыми и беспомощными. Не будьте духовными иждивенцами! Ибо главное в Дзогчене — это понимание, а потом и постижение сути, а не «омманипадмехум» и прочие рюшечки.

— А что ж им посоветовал экс-«царь Тибета»? — поинтересовался я.

— Кхм… Во-первых, честь и хвала, ибо, по сути, повторил аналогичное: делайте то, чему учил ваш гуру. Точка.

— О-о, выходит я такой же умный, как и Далай-лама… Не находишь?

— Не торопись! Ибо потом он мгновенно перескочил на гелугпинские рельсы. А какие там «рельсы», сам знаешь! Это «опора на книжное знание» и так называемые «авторитеты». И началось… «Его учения основывались на Кангьюре и Тенгьюре». Чтобы до вопрошающих дошло лучше, он повторил еще раз: «Его учение основано на Кангьюре и Тенгьюре, на таких наставниках, как Нагарджуна». Прикинь — это он так выразился про покойного Ринпоче!

— Постой-постой! Что за бред тибетского яка?! … Сказано, конечно, во благе: типа это он так Ринпоче похвалил и заодно… м-м, как это «по-рюсски»? — постарался легитимизировать его учения. Но ведь это полная фигня! Даже я, ничтожный, отлично осознаю, что дзогченовские (и частично бонские) наставления и практики Ринпоче вообще не основывались на Кангьюре и Тенгьюре! Это факт! Кстати, я лично слышал, как ему задавали вопрос: «Должны ли мы изучать Мадхъямаку Прасангику, Праджняпарамриту и так далее?» И он четко ответил: «Нет! Нам этого не надо!»

Именно потому учения Ати-йоги еще в средние века были признаны еретическими — после того как примерно шестьсот-семьсот лет назад переводчик Шива Одд накропал «белый список» «настоящих» буддийских источников и тантр, а Будон Ринчендуб продолжил это благое начинание и, по сути, поставил учения Ану- и Ати-йоги под запрет… Варь, я вообще сильно подозреваю, что если бы учения Дзогчена «основывались» на воззрениях Нагарджуны (или хотя бы частично включили их в себя), то вся линия Ати-йоги тихо сдохла бы примерно в том же веке! К счастью, этого не произошло… Разве Далай-лама не осознает, что линии Ати-йоги, Полного Совершенства, много-много тысячелетий; по сути, ее даже «буддизмом» не назовешь. А учениям Нагарджуны — от силы восемь-девять веков? И посему первое никак не может «основываться» на втором! Он что — вообще не видит разницы между путями отречения, преображения и самоосвобождения? Или для него «все едино?» … Ну не до такой же степени, а?!

Варвара снова вздохнула.

— «Эти учения по-прежнему есть в нашем распоряжении, — продолжил бубнить Далай-лама. — Мы не встречались с Нагарджуной, Чандракирти, но у нас есть их тексты, которые можем изучать… можем получить благословение», — и так далее…

— Мда-а, — протянул я обескураженно. — Типичный сутрический взгляд: «опора на письменный источник». Типа «штудируйте авторитетные тексты, там все есть!» То ли они в Гелуг не понимают что такое «прямое ознакомление с природой ума» Дзогчена, «непрерывная тантрическая передача» Ваджраяны, то ли хрен что… Кстати, Чандракирти жил всего лет шестьсот назад. Что, выявился еще один «аутентичный источник» Дзогчена?

А вот взгляни! — зацепился я за самый конец цитаты, — еще одна примета Гелуг: «получи благословение — и все будет за-ши-бись!» О личной практике, о личном понимании тут речь вообще не идет. «Получи благословение», повяжи ленточку на шею и тесемку на руку! Но, как подсмеивался наш Ринпоче, «такие веревочки мы вешали в Тибете на шеи домашнему скоту и малым детям, чтобы не потерялись», — то есть существам, которые не могут обеспечить собственную защиту. «А для нас главная защита — личная практика»… Ну ладно-ладно, молчу! Продолжай, Варь!

— И, на десерт, третий раз подчеркнул: «Главное не забывать, что учения, которые даровал вам учитель, имеют источник — Кангьюр и Тенгьюр».

Я начал непочтительно смеяться.

— Хорошо! Я все понял. Так что, получили они ответ на сакральный вопрос: «Как жить дальше без любимого гуру?»

Мои слова растворились в тишине. Впрочем, ее некстати нарушил верный пес Тузик: тому снились приключенческие сны, и наш сторож, не раскрывая глаз, дернулся всем тельцем и вяло тявкнул. Потом неприлично испортил воздух и снова задремал.

— Каков вопрос — таков и ответ! — засмеялась Варвара. — Слушай, но мне интересно другое. Вот есть люди: тысячи, а то и десятки тысяч! Пока лама пребывал в добром здравии, многие ученички лет так двадцать или даже тридцать считались «активными практиками»: исправно платили «взносы» в общину, так же исправно — в полном соответствии с официальным расписанием и фазами луны! — распевали мантры-шмантры; набивали книжные полки умной литературой…

— Выражаясь деликатно, жили «насыщенной духовной жизнью»…

— Ну а самые деятельные — игрались в управленцев, попутно участвуя во всяких подковерных интригах и грызне, сводившихся к «близости к телу ламы» и прочему. И что же? Стоило исчезнуть физическому телу гуру: «ой, учитель не оставил преемника!» — как они, словно ягнята без мамки, горестно заблеяли: «а что же нам, бедненьким, делать; как жить-практиковать?»

Вот и поразмысли: стоило ли городить весь этот высокодуховный огород, если на нем вырос только один убогий и подгнивший овощ — полная несамостоятельность? А?

Глава 40. КРЕСТ НА ЖИВОТЕ

— Мне в ответ, как Тузик, тоже испортить воздух? — поинтересовался я.

— Не, лучше сходи на горшок, если приспичило. Слушай, что-то мы совсем в сторону ушли. Давай снова про тебя! На чем бишь остановились?

— Ну… раз уж заговорили про горшок, то с утра я как раз на него и иду. Кто решил, что в сортире нельзя заниматься практикой? «Конечно, — сказал как-то Ринпоче, — некорректно приглашать в туалет Зеленую Тару!» — а я добавлю: да и любую другую просветленную охранительницу или дакини. Зато эти обстоятельства пригодятся для иного; например, для практики очищения. Ведь пока восседаешь на толчке, вполне можешь визуализировать, что из тебя исходят не только вполне материальные субстанции, но омрачения и прочие ментальные нечистоты.

— Сам придумал?

— Не, лама подсказал… Ладно, с сортиром мы разобрались! Потом я начинаю мыться и чистить зубы. И параллельно делаю практику очищения Пяти Элементов — она сильно стабилизирует внутреннее состояние, особенно если применять визуализации. После нее идет Стослоговая. Они, признаюсь честно, Варь, включаются в уме абсолютно автоматически, даже когда руки споласкиваю. Сила привычки: наработалась… за столько лет-то! А если хочу немного усложнить задачу, когда стою под нашим самодельным душем, визуализирую, что сверху меня омывают не только потоки чистой воды, но и излучения Ваджрасаттвы.

… Так, что у нас дальше? Налил кофе, чай, взял бутерброд… Тут же произношу самую краткую формулу пуджи, которую только знаю. Провожу визуализацию очищения тремя стихиями (огнем, водой и воздухом) с произнесением соответствующих слогов. А потом приумножаю еду и питье и подношу их всем живым существам. Если не жалко тридцати секунд, могу прочитать краткую, но абсолютно полноценную ганапуджу Джигме Лингпы… Принимается?

— Ага, я тоже так делаю, — подтвердила Варя. — По идее, можно и нгакон сделать, но для этого надо преображаться, так как в нем мы работаем с основными охранителями Ати-йоги. Так что лучше не рисковать.

— Ой, запамятовал! Вот что еще хотел сказать о практике очищения Пяти Элементов. Многие не придают ей особого значения, типа это как «вступление» для основной части. Но я как-то стал разбираться, размышлять и понял, что это полноценный метод для реализации. В подробности вдаваться не буду, но подчеркну: здесь и гуру-йога, и Прибежище, и трегчо с тогелом вместе! Поэтому совокупный эффект от нее мощнейший. Кстати, это ж бонский метод, который тысячелетиями практиковали, когда о буддизме никто и не слыхивал! Я ее постоянно применяю…

— Потом расскажешь подробнее?

— Конечно. Ну вот… пока мою посуду за этими засранками, опять начитываю Ваджрасаттву. Одно другому не мешает, правда? Руки заняты, а ум-то свободен!

— Не, у меня в таких случаях чаще возникает Зеленая Тара.

— Во-во, мы как раз до нее добрались! Допустим, после завтрака намереваюсь куда-то выйти: на рыночек… или развеяться с Метелкой. Так вот, пока собираюсь, всегда читаю краткие обращения к Зеленой Таре и Марицейе — для защиты и преодоления препятствий в пути, а также их мантры действия. Элемент Зеленой Тары — воздух, свойства — подвижность, быстрота, поэтому к ней удобнее обращаться, когда «надо прямо сейчас». Ну а у Марицейи, то бишь Одзер Ченмы, основная функция как раз и есть защита в дороге. То есть получается уже двойная польза, согласна? Дочурка, между прочим, тоже не лыком шита: я ж слышу, как она под нос что-то бормочет. По-моему, с Маричи общается. Красивое, кстати, имя — очень женственное!

Ладно, идем дальше… — в прямом и переносном смысле. Закрываю двери — и так же автоматически в уме возникает уполномачивание всех сделанных практик, сопровождаемое сущностной мантрой Шести пространств Самантабхадры… Всё, можно сказать, что «домашнюю» часть практики я завершил! Но, заметь, ни минутки при этом не «сидел в лотосе» и не пытался «абстрагироваться от реальности», как это делают «суперправильные буддисты», а попутно был занят всякими полезными, хоть и сугубо бытовыми делами. Влияли ли последние на качество практики, например, на визуализации? Однозначно не влияли! Во-первых, смею уверить, что у меня «многопроцессорный мозг» — одна часть автоматически обрабатывает повседневные заботы, другая — живет сама по себе и непрестанно ждет, чтобы ее использовали — на полную мощность и в нужном направлении. Есть еще и третья часть, но она постоянно думает о девках.

— А четвертый процессор — больше о выпивке? — хихикнула она.

— Все-то ты знаешь! — быстро согласился я. — К тому же, Варь, это не Ваджраяна, а Дзогчен: здесь важна не тщательная «прорисовка» идама или дакини, а их, как бы точнее выразиться, «общее присутствие». Главное, чтобы оно было мощным и устойчивым, но, в принципе, это достаточно просто. Смотри: в низших тантрах мы «приглашаем идама», «провожаем его», занимаемся другим отвлекающим от сути практики буддийским политесом. А здесь мы знаем, что идамы и дакини неотделимы от собственной природы. И проявляются они мгновенно и спонтанно, стóит только произнести соответствующий семенной слог…

— Помнишь средневековую байку? Как один гелугпинец, сидючи в пещере, в течение нескольких лет пытался визуализировать идама; кажется, это был Ямантака. Ему очень хотелось узреть его воочию. Даже не преобразиться, а именно увидеть.

— Получилось? Не?

— Частично. Года через три он обнаружил его глаз, — усмехнулась она. — Но эту историю выдают за пример «величайшего сосредоточения».

— Ясно. «Шурик, это не наш метод»… Это ж у «правильных буддистов»! А я, смею надеяться, к ним не принадлежу. Какой-то римский папа говаривал: «Охотно верю, что все мои предшественники были непогрешимы. Но я ей-богу не таков!»

О, слушай, а вот какую историю могу привести в ответ; на грузинском, если не ошибаюсь, ответный тост называется «алаверды». Ее тоже Ринпоче рассказывал, а он был горазд на такие смешные байки, впрочем — весьма сущностные. Итак, один ученик сидел в строгом ретрите, занимаясь непрерывной и интенсивной практикой. И внезапно обнаружил перед собой огромный живот — тот находился прямо в воздухе. На следующий день — та же самая картина: маячит перед глазами чье-то отвисшее брюхо! Обеспокоенный, тот прервал ретрит и побежал к гуру за наставлениями: «как избавиться от напасти?» — «Когда живот возникнет вновь, — посоветовал лама, — нарисуй на нем крест. И возвращайся!»

Тот так и сделал: едва из пространства материализовалось пузо, он углем начертил на нем крест. И снова пошел к учителю. «Раздевайся!» — коротко приказал мастер. И на животе ученика обнаружился тот самый рисунок!

Глава 41. ВОТ И ДЕНЬ ПРОШЕЛ…

— Итак, тащит меня Метелка за руку на улицу… А там… там, осклабив жадные пасти, поджидает стая голодных псов, ну и прочие живые существа, которых мы не замечаем или не видим — по причине их малых размеров. Что делаем? Открываем пакетик и выкладываем косточки для собак и крошки или зерна для птиц. Ну и произносим соответствующую мантру… Казалось бы, кормежка бродячих собак — абсолютно обыденное действие, ничего «духовного» в нем нет. Но, согласись, объедки можно пренебрежительно швырнуть в грязь, а можно и с уважением поднести, произнося благопожелание. И если выбрать правильный метод, то даже такая фигня превращается и во взращивание парамит, и в развитие бодхичитты намерения и действия, и, что самое интересное, — в «завязывание отношений», то есть тех самых невидимых, но очень сильных связей, которые рано или поздно позволят всей этой голодной шатии-братии обрести «драгоценное человеческое перерождение», а далее — изучать Дхарму и достигнуть реализации. А Майка, та вообще спит и мечтает, чтобы все эти злобные и уродливые псы и сучки переродились ее ближайшими учениками! … Бодхисаттва, ее маму!

— Давно подметила, что ты живность-то не особо жалуешь!

— Да не, я отношусь к ней, кхм, как бы это выразиться… терпимо. Просто побаиваюсь! И однозначно считаю, что звери и люди не должны делить друг с другом единую среду обитания. Самая ненавистная для меня ситуация, это когда ты собираешься оприходовать очередную красивую женщину, но прямо на пороге чужой хаты выясняется, что она — завзятая кошатница или собаковод! И вот, стоит затащить даму в постель и слегка приобняться, как это слюнявое существо с грязными лапами лезет в постель, да еще и пытается выпихнуть гостя со своего законного места. Ужас! У меня в Москве такое творилось — с Иркой. Припоминаешь ее?

— Угу. Она тогда как раз кошечкой хвасталась, «египетским сфинксом». Подтверждаю, премерзкое животное!

— Ага, отвратительно злобное создание! И посему я всегда загодя предупреждаю: «если в постели спит собачка, то я не сплю с ее хозяйкой».

— А вот мой котяра — совсем другое дело: шерстистый, уютный, толстый и ленивый! Хоть старый, но похотливый.

— Прям как обо мне! Хотя, Варь, что странно — при всей-то моей неприязни к животным, кормить их однозначно кормлю! Птиц, кошек и даже, не смейся, муравьев… С собаками, конечно, сложнее будет. Как и с детьми.

— Тоже не любишь?

— Ох, сложный вопрос. Понимаешь, мне нравится играть. Веришь, была б моя воля, ринулся с ними на улицу — гонять в «казаков-разбойников». Или, наоборот, сидел в песочнице и возился с игрушечными машинками — почему-то тянет на это дело. Но останавливает одно: сразу в психушку определят! Кстати, помнишь старый советский фильм: преуспевающий английский банкир приобрел детскую мечту — игрушечную железную дорогу. Не пошел на работу, послал всех клиентов и дела нахрен… и принялся играть. Так его тоже за сумасшедшего приняли!

— Буду знать. В следующий приезд доставлю тебе набор машинок!

— Да не, машинки моего детства теперь не выпускают. А они такие классные были: тяжеленькие, дверцы открывались и капот; настоящие резиновые шины, амортизаторы. Мечта!

— Что-нибудь придумаем! — обнадежила Варвара.

— Это я внешне такой серьезный и большой. А внутри, Варь, совсем иной коленкор! «От пяти до шестнадцати»… Ну так вот, если дети толковые, общаться одно удовольствие! Особенно нравится им что-то передавать: какие-то знания, навыки. Они это, кстати, ценят. Вон Метелка с какой радостью со мной боевые приемы разучивает. Или азы шпионажа штудирует. Правда когда до школьных предметов доходит, тогда «не-а, па-а!» — особого энтузиазма не наблюдается. Или еще пример: соседскую чумазую ораву компьютерам учу. Так они вообще от монитора отлипнуть не могут! Им все интересно. И мне, кстати, — тоже… А вот воспитывать — нет. Увольте!

— Ну ты же Майку воспитываешь? — возразила Варвара, — и неплохо получается.

— О-о, ты меня поймала… — признался я, не зная, что и возразить. Потом поразмыслил и выкрутился:

— Да нет, это не я ее, это она меня дрессирует!

— Кстати, вполне возможно. Во-всяком случае, ты ее слушаешься.

— Ага, бывает, но не чаще, чем раз в полгода. Ну так вот, вышли мы на улицу, и по пути я (только моим не говори!) вижу какую-нибудь обалденную девку — аж голову сворачиваю при ее появлении, а слюни текут по небритому подбородку. Но и здесь есть свой искусный метод; кстати, ему Полинка научила, аккурат двенадцать лет назад! Я моментально представляю миллионы изумительных существ, настоящих дакини. А потом подношу их красоту, здоровье и молодость всем нуждающимся. Я серьезно!

Но в таких случаях Метелка обычно нетерпеливо дергает мой рукав: «Фатер, ты чего тормозишь? Засмотрелся?»

— И что, всегда срабатывает сей хитрый метод?

— М-м, в данном непростом случае — процентах в тридцати, — честно признался я. — Слишком уж мне девки нравятся… отвлекаюсь малость! Но ситуаций-то тысячи. Иной раз заберешься на какой-нибудь перевал или скалу, а оттуда вид открывается — просто обалдеть! Тогда ты мысленно расширяешь эту красоту до масштабов Вселенной и подносишь ее в качестве безвозмездного дара. Это уже можно сравнить с подношением мандалы. Тоже практика!

Но вот иной пример. Допустим, повстречали мы с Майкой знакомого. Что обычно происходит? Правильно: мы вежливо здороваемся, протягиваем руку. Но я, когда это делаю, сразу визуализирую над собой коренного ламу и одновременно передаю посредством рукопожатия благословение всей линии передачи. Ну и мысленно желаю всего хорошего, то есть осуществляю благопожелание.

— Есть вариант, когда визуализируется не лама, а идам, расположенный здесь, — Варя указала на свою грудь, — хотя суть одна.

— Ладно, гуляем с ней дальше. Допустим, у дороги валяется мертвая птичка или размазанная по камням кошечка. Тут же в голове включается соответствующая мантра, и я всеми хиленькими силами пытаюсь перенести ее сознание. На это нужно секунд десять от силы. Всю практику шитро здесь делать не стоит, но краткую пхову — не только можно, но и нужно. Майка просто «ОМ АМИ…» произносит: ей лама передал, так что не беспокойся, уполномачивание имеется. В нашей семейке — никакой отсебятины и самодеятельности!

— Вот погоди, она еще вас переплюнет… Дай только подрасти!

— Надеюсь! … А теперь нас с дочуркой застала иная ситуация: внезапно дунул ветерок, солнышко выглянуло, дождик закапал или даже полил. Ты не поверишь, как спонтанно и легко в голове включается одна из мантр очищения Пяти Элементов! Или можно все целиком прочитать. И не один раз.

Вот и решай: в каком из случаев они будут более действенны — когда я сижу, запершись в четырех стенах, и тщетно стараюсь представить все вышеперечисленное? Или когда реально испытываю действие воздуха-ветра, воды, солнца и земли, непосредственно контактируя с ними? Вообще, оптимальный вариант — делать эту практику на реке или у моря, да голышом. Представь всю совокупность: ласковые дуновения ветерка, теплые лучи солнца, прохладу и текучесть воды, в которую ты входишь, устойчивость и надежность земли. Идеальная ситуация! И рассуди трезво: зачем мне прятаться от людей в пещерке или ретритной избушке, страдать от гиподинамии, авитаминоза, голодать, не мыться месяцами и из-за этого вонять, как свинья, и покрываться паршой, если здесь и сейчас (я обвел руками дворик) можно непрерывно заниматься любыми практиками и в любое время! И получать от них безумное удовольствие… Не превращаться в извращенного социопата, но быть полезным обществу в самых различных ситуациях, то есть являться «непрерывно действующим на всех уровнях», как любит выражаться мой лама. А это — самая главная практика! Заметь, он никогда не спросит: «Делал ли ты сегодня пуджу?» — но обязательно поинтересуется: «Был ли ты весь день полезен людям?»

Ага, вот… пока не забыл! Допустим, мы с Майкой любим соорудить где-нибудь на отшибе небольшой костерок: знаешь, из веточек опавших, да сухого дерна; увы, с дровами в нашем захолустье проблема. Или, тоже интересная ситуация, — рядом течет какой-нибудь уютный ручеек. А ведь потрескивание и жар костра, и звук журчащей воды, да и завывания ледяного ветра где-нибудь высоко в горах тоже можно использовать в практиках: в них мы снова работаем с ощущениями, но уже не физическими, а на уровне звуков, то есть энергии. И в этих простейших практиках не нужно стоять на голове, молить о чем-то, посекундно орать «ПХЭТ», перевоплощаться в идамов, выполнять сотни других второстепенных вещей… Я, кстати, Майку им обучил: надеюсь, что пригодятся. У них однозначно бонское происхождение — те любили и умели работать с разнородными энергиями. Мне, кстати, подход бонпо кажется более разумным:  ты действительно используешь любые явления и ситуации — спонтанно, не медля и, главное, не размышляя, пригодны ли они для «настоящей» практики или не особо.

Даже когда нет ни дождя, ни речушки, ни ветра, но перед тобой открылось безоблачное небо, то и здесь наши возможности огромны… Намка артэ, — занималась ты такой практикой пространства, Варь?

— Конечно. Горы и местная погода особенно этому способствуют: рассветы и закаты. А вот если солнечным днем, то можно глаза изрядно попортить.

— Согласен! Видишь, полдня уже пролетели, а сколько мы успели полезного сделать! При этом нагулялись и, что естественно, проголодались. Значит быстренько бежим в продуктовый магазин, а еще лучше — в супермаркет. Чем мы здесь можем беспрепятственно позаниматься? Конечно же подношениями! (между прочим, это тоже мудрые наставления нашего Фогеля)… Мы ходим с корзинкой или сумкой меж прилавков, а мысленно собираем, очищаем, приумножаем любые предметы материального достатка и подносим их всем живым существам шести миров сансары с мотивацией: «Пусть они никогда не нуждаются даже во временных и непостоянных вещах». Потому что «настоящее подношение осуществляется в уме», — так утверждают учителя Дзогчена и Бона. А заодно — внимательно рассматриваем все выставленные на витринах «заманухи», коими так богат наш век, и попутно убеждаемся в их бессмысленности, ненужности и, как вывод, — пустотности. И подсмеиваемся над собственными сиюминутными желаниями скупить все это блестящее барахло!

Если это не магазин, а рынок или мясная лавка, можно с отсутствующим видом пройти мимо окровавленных кусков мяса, тихонько начитывая освобождающие мантры. Иной вариант — бедная издыхающая рыба в садках… Слушай, Варь, как здорово, что я никогда не занимался охотой и рыбалкой, правда? Ибо жутчайшая карма накапливается!

А вообще, хочу тебе признаться: почему-то все практики получаются у меня гораздо лучше в движении. «Правильные буддисты», заслышав это, покрутили бы пальцем у виска: «Что за бред? Настоящая практика — это поза лотоса, неподвижность, гробовое молчание, сосредоточенность». Но я, вслед за своим ламой, могу лишь констатировать, что они прочно застряли на воображаемой «пустоте», которая в их представлении является аналогом безмолвия и неподвижности. Но они не понимают, что пустота — не бредовое утверждение: «ничего нет!» — но дичайшая энергия пространства, ее потенциал и непрерывное проявление. И с ними следует непрестанно работать, иначе мы неизменно скатимся к нигилистическому воззрению и поведению. И тогда «каноническое» исполнение семичленной позы на подушке или подстилке превратится в привязанность — совсем как у Тузика к его конуре, а вымучиваемая «сосредоточенность» — на статуэтке Будды, воображаемом идаме, на движении дыхания или хотя бы на кончике собственного носа — в отсутствие внимательности ко всему остальному.

Ну и нафига мне такой ограничивающий подход? Ведь Дзогчен учит, что любое состояние (сидение, ходьба, сон и прочее), любая поза и, главное, — любое время превосходны для полноценной практики… «Все дни одинаково хороши, любые созвездия благоприятны», — как сказано в одной древней практике, поэтому нет нужды привязываться к «лунному календарю» и прочим бредовым гороскопам. Вот скажи, зачем следить за лунным календарем, вычисляя время проведения следующей пуджи или иной практики, если я и так занят ими каждый день? Да для меня глоток воды или чая из чашки — это тоже мини-пуджа!

Поэтому я в состоянии сделать гуру-йогу (даже в составе туна), когда, допустим, иду за покупками. Но любимое время — это торчание в каком-нибудь унылом месте, допустим, многочасовое ожидание самолета. Или в длинной-длинной очереди в какой-нибудь убогий офис. Весь народ вокруг лезет на стенку от тоски, вертится туда-сюда, нервничает и мечтает быстрее свалить! Но я один удобно сижу в кресле и никуда не тороплюсь. А почему? Да потому что в это время занят расширенной практикой — под настроение. А если его нет, нет вдохновения, тогда лучше всего помогает мысленное начитывание какой-нибудь мантры, — она создает «масляный слой» на невидимой поверхности ума, с которого соскальзывают и раздражение, и усталость, и прочие неприятные мысли. На роже-то у меня однозначно не написано, чем я в настоящий момент занят, правда? А вот польза — огромная!

Одним словом, практики непрерывно меняются в зависимости от возникающей ситуации. Что интересно, мне не нужно прилагать ментальных усилий: «ага, следует помнить: если польет дождь, займусь вот этим, а если увижу полусгнившую собаку — произнесу то-то», — все происходит как бы само собой, то есть спонтанно. По большому счету — проявляется из пространства ума. Выходишь из автобуса — подаешь руку старенькой бабушке; если вам по пути — еще и переводишь ее через дорогу и желаешь здоровья. Практика? Однозначно! … Зашел на прием к врачу или в больницу — делаешь тонглен (это мне Серега объяснял, он после операции на спине долго в больнице провалялся). И так далее.

А добрались до дома, все разворачивается в обратном порядке: краткая ганапуджа во время ужина, Стослоговая — когда стоишь под душем. Остались силенки — опускаешься на подушку перед алтарем и приступаешь к формальной практике. А почему бы и нет — хоть на полчасика.

Перед сном конечно же берешь хорошую книжку по Дхарме. Это тоже полезная вещь — упрочение правильного воззрения. Ну или надеваешь наушники и слушаешь старые лекции, коли лень читать и глаза слипаются. И получается уже живая мини-встреча с собственным ламой!

А когда ложишься в постельку (традиционно — на правом боку), то делаешь завершающую гуру-йогу, затем посвящаешь заслуги от прошедшего дня на благо всех живых существ. И, засыпая, плавно переходишь к практике Ясного Света… Все, Варь, день закончен! Да и ночь тоже занята. Вот и подсчитай, сколько я сделал разнообразных практик, сколько времени на них потратил и сколько удовольствия при этом заполучил; не расставаясь с ощущением, что постоянно был «при деле». И поверь — абсолютно не утомился! Разве можно устать от положительных эмоций?

— А о йоге сновидений что скажешь? Получается?

— Специально — нет. Я даже отследил ошибку: не могу уснуть, так как слишком сильно концентрируюсь на тигле. Как результат, утром просыпаюсь весь разбитый, словно на мне гьялпо всю ночь скакали…

— Так ты какое тигле визуализируешь?

— Белое.

— Ослабь свечение и смени на красное, — посоветовала она. — И не напрягайся!

— Спасибо за совет! Обязательно попробую.

 — Мне помогло.

— Зато памятование работает! — похвалился я. — Стóит кошмару привидеться — моментально во сне произношу семенной слог идама, делаю преображение. Потом сама собой начинает разворачиваться мантра: да так отчетливо и громко, что иной раз просыпаюсь. А Метелка или Дашка спросонья меня в бок коленом толкают: «чего, мол, расшумелся!»

Варвара усмехнулась.

— … Уф-ф, устал языком трепать, — честно признался я и снова принялся разливать остывший чай.

Глава 42. ТВОРЧЕСКИЙ ПОДХОД

— Ну ты даешь, — серьезно произнесла она.

Я слегка порозовел, но понадеялся, что темнота скрыла мое смущение.

— В смысле? Приукрасил? Чересчур бахвалился, как это принято говорить, «собственными духовными достижениями»? Не, Варь, я в самом деле был откровенен! Ты попросила рассказать, какие у меня отношения с личной практикой, так? И я, как на духу, все выложил. Я ж не утверждаю, что стал ясновидящим, просветленным или начал летать по воздуху! По-моему, все честно и открыто. А главный вывод из моего беспорядочного трепа таков: высшая практика — вовсе не та, которую считают «высшей», а та, которая оказалась действенна для тебя в конкретной ситуации, поняла?

— Да не… просто много как-то занятий. И не предполагала…

— Так я ведь не настаиваю, чтобы все действовали так же. Это мой личный путь; он избран и построен в точном соответствии с наставлениями моих учителей. Кому-то он покажется невыполнимым, кому-то диким, а кому-то и противоречащим «традиционной» Дхарме. Я ничего не рекламирую и даже не рекомендую… хотя испробовать такой подход всегда можно. Вон, Фогель сутками вкалывает в мастерской, либо по-свински набивает пузо, либо дрыхнет на циновке. Ей любую формальную садхану сделать — всегда дикая лень и неохота! А главное, по девке вообще не заметно, что чем-то сущностным занимается. Однако она — замечательный практик… И настоящая дакини!

— Тут спору нет. Поддерживаю четырьмя руками! — улыбнулась Варя.

— Вот к чему приводит преображение в идамов: появляются еще две дополнительные конечности, — поддел я… — Кстати, выдержишь еще порцию размышлений? Или дрыхнуть пойдем?

— Не-не, сна ни в одном глазу: первый раз, по сути, возможность пообщаться наедине выдалась. И тема серьезная…

— Тогда давай развернем ее к истокам. Смотри: в нашем мире и так много страданий, но страдать только потому что Будда заявил, что «есть три вида страдания», — исключительно смешно! На самом деле, сущностный смысл его первой Благородной истины не в том, что «все есть страдание», а в том, что мы не получаем всей полноты радости и блаженства из-за иллюзорных и непостоянных вещей и явлений, которые привыкли называть «страданием». И потому надо стремиться жить так, чтобы и «сансарное существование», и сама практика приносили удовольствие и радость… Пока что правильно?

— Ну… в Хинаяне и Махаяне вряд ли б с тобой согласились. Для них это ересь!

— Естественно, ибо там все действительно уныло. Но взгляни на самых достойных учителей Ваджраяны и Дзогчена: живьем или на фото. Вряд ли ты обнаружишь хоть одно «страдающее» лицо. Наилучший пример — Шестнадцатый Кармапа — огромная бомба радости! Да и другие ламы однозначно не ходят с кислыми физиономиями, так?

— А помнишь свой первый ретрит в Подмосковье? Мы только-только познакомились! И учитель вдоволь поиронизировал по поводу соплеменников, тибетских лам.

— М-м… освежи-ка мою память…

— «Когда мы прибыли на Запад в качестве беженцев, то неизменно ходили с серьезными непроницаемыми лицами. Но вообразите ситуацию: вы позвали в гости лучших друзей, с почетом пригласили их за щедрый стол. Все идет вроде замечательно. Но вы сидите во-от с таким выражением, — и он скорчил ужасную рожу. — Как считаете, что подумают гости? И нам пришлось научиться улыбаться». Самокритично?

— Варь, мы же много кого повидали, поэтому можем судить адекватно — кто искренне радуется, а кто притворяется. Для меня, кстати, внешний критерий здесь таков: чем лама менее серьезен и более похож на проказливого мальчишку, тем ближе он к сути Дхармы. Наоборот, если он надут, как жаба, разодет и напыщен, как царедворец из Лхасы конца пятнадцатого века, а на лице обрели постоянную прописку катастрофическая серьезность и обеспокоенность «судьбами мира сего», то я к нему на пушечный выстрел не подойду! Тем более — остерегусь получать наставления и принимать на себя серьезные ваджрные обязательства.

— Так разные бывают учителя. Унылые и назидательные ламы станут притягивать соответствующих последователей — такую же упадническую паству. Но и они, значит, для чего-то нужны; хотя бы для того, чтобы эти ученички не обременяли постными рожами обстановку в других центрах.

— Ага, согласен. Но давай-таки разберемся: как поспособствовать, чтобы практика неизменно приносила удовольствие, а не чувство усталости, когда, к примеру, жутко ноет спина, ноги онемели от суточного сидения в позе Вайрочаны, а общее состояние можно охарактеризовать только одним термином: «тотальное отупение»? Да очень просто — сделать ее максимально сущностной!

— То есть вычленить основные моменты…

— Конечно! Я еще раз процитирую замечательную фразу: «Не человек для практики, но практика для человека». Вот и поговорим сейчас о чисто «формальных практиках», которые так любят «правильные буддисты»: толстенный текст садханы, множество призываний, раскаяний, мешок славословий, миллионы просьб, миллиарды подношений…

— Четки, ваджр, дильба, дамару и пурба в руках…

— И полный алтарь статуэток! Знакомо?

— Еще как! Стоп-стоп, ты на меня намекаешь?

— Да ты что! — воспротивился я, сдержав усмешку. — А начнем, пожалуй, с коренных текстов… Преглупейший школьный вопросик: как думаешь, откуда они взялись?

— Ну… основа почти любой старой практики Ваджраяны идет от Падмасамбхавы, его ближайших учеников, то есть из Шанг-Шунга, Уддияны и страны Труша. Впоследствии — от кладов-терма (земли, воды, ума, пространства), сокрытых Гуру Ринпоче и найденных тертонами в разные века. Есть иной источник — Индия, но это уже «вторая волна переводов».

— О! Ты произнесла ключевое слово: «терма»! И я специально на него выводил. А теперь припомни: много ли страниц занимали тексты практик, открытых тертонами? … Ну сколько? Том, два, пару страничек? Напряги воображение!

— Какой к черту «том»?! Как правило, клад-терма сводился всего к одному-двум семенным слогам «на языке дакини», иногда — к основной мантре и мантре действия. Не ошибусь, если скажу, что иногда они сопровождались кратеньким призыванием идама или дакини и описанием мандалы, то есть пояснениями по визуализациям. Зачастую, вообще содержали лишь намек, который должен был активировать в уме тертона прежние воспоминания и привести к воссозданию текста садханы. Одним словом, все «духовные клады» — очень короткие вещи, содержащие самую суть.

— Именно! — воскликнул я. — Это так и называется: «ньингтиг», «сокровенная [сердечная] суть» — от слова «тигле». Ты ж переводчица, не мне тебя учить. Но представь дальнейшее развитие ситуации. Итак, тертон открывает какое-нибудь терма, ту самую «сердечную суть». Расшифровывает и записывает. А далее, исходя из личной ясности, может дополнить его и написать краткий комментарий. Терма однозначно должно пройти проверку другими известными тертонами, как правило — держателями конкретной линии передачи. И только после того как они удостоверили подлинность (текст могли также сравнить с уже существующими аутентичными терма), «духовный клад» получает карт-бланш на дальнейшую передачу по непрерывной линии «учитель — ученик» — … и так далее.

Иногда в тексте терма приводятся определенные ограничения, например: «это учение настолько драгоценно, что нельзя даровать его более чем одному (двум, трем) ученикам». Бывают и такие условия: передавать в определенный день или при определенных обстоятельствах. Но есть и терма, которые могут распространяться без особых запретов — «на благо всех живых существ».

Но, Варь, — тут-то и возникает это пресловутое «но»! — что происходит дальше?

— Затем тертон передает его самым достойным: главе и держателям своей линии и школы… Личным ученикам. Ну и на ретритах — более широкому кругу практиков.

— Несомненно! Но, сама понимаешь, других высоких лам так и тянет накропать на свежий текст, как это принято называть, «авторитетный комментарий». Потому что каждый самонадеянно считает, что в состоянии добавить к сути что-то свое, «улучшив» наставления самого Падмасамбхавы, записанные и сокрытые Еше Цогьял.

Вообще, как ты наслышана, в буддизме Ваджраяны есть одна хитрая лазейка. Мы хорошо знаем, что тайные практики запрещено передавать и получать без соответствующего посвящения и официального уполномачивания: лунга, ванга и трилунга; да и то не сразу, а  как сам наработаешь силу мантры. А лазейка такова: если линия физической передачи конкретного текста садханы прервалась, то, не имея прав на применение, ты волен написать комментарий. И дело в шляпе! Теперь ты можешь не только практиковать, но и передавать всю совокупность ученикам.

Итак, терма на вполне законных основаниях попадает к какому-нибудь видному и уважаемому ламе-тертону. Тот сочиняет комментарий, плюс — что-то добавляет и конкретизирует. А теперь представь, подходит к нему, скажем, целый держатель линии и говорит: «Милейший, вы выпустили замечательный комментарий и украсили это уникальное терма изумительными дополнениями. Невероятный труд на благо Дхармы! И я вас поздравляю и благодарю! Но где, скажите на милость, в этом тексте упоминание о нашей линии передачи? Нет! А ведь мы каждый день взываем к ней и опираемся на ее незримую поддержку».

Лама недоуменно чешет бритый затылок и заверяет: «Не проблема, сейчас вставим!» И дополняет текст длиннейшим призыванием — например, обращением к просветленным гуру традиции Кагью (хотя сам текст, замечу, создавался в Ньингма) — не только упоминая всех поименно, но и щедро распространяясь о духовных достижениях каждого из древних махасиддх. Затем несет новый текст на высочайшее утверждение и довольно потирает руки! … Но тут…

— Но тут раздается негромкий, но настойчивый стук в двери его комнатушки, — подхватила Варвара, быстро сообразившая, к чему я клоню, — и на пороге возникает другой уважаемый лама, тоже, кстати, известный тертон!

— Вот-вот! И говорит: «Непревзойденный ученый наставник! Наша сангха восхищена вашей изумительной обработкой этого сущностного терма, "еще хранящего теплое дыхание дакини"! Мы посоветовались и решили, что отныне будем практиковать его в качестве ежедневной садханы. А посему следует дополнить текст традиционными формулами Прибежища и развития бодхичитты».

Бедный комментатор еще раз скребет вспотевшую макушку и, ничтоже сумняшеся, возражает: «Так вот же они, Прибежище и бодхичитта: все по правилам, в самом начале. Убедитесь сами, здесь рукой Еше Цогьял начертано: "Намо гуру…" (и так далее)».

«Нет-нет, дорогой ваджрный брат, — уверяет второй учитель. — Это выглядит слишком коротко и неуважительно по отношению к нашей линии передачи! Давайте-ка вставим традиционные: всего пару страничек», — и протягивает готовый текст.

Лама озадаченно берет стопку листков «печа», но визитер не спешит прощаться. «Кстати, — добавляет он, — данный комментарий превзошел по глубине самого прославленного Лонгченпу, и посему я не удержался, чтобы распространить вашу славу великого ученого… и написал комментарий к вашему комментарию», — после чего повторно сует еще десять страничек. — «Будьте добры, используйте их в работе», — ненавязчиво советует гость.

Проходит неделя. Когда текст вроде готов, кто-то вспоминает, что в садхане обязательно должна присутствовать полноценная пуджа — со множественными подношениями всем (даже третьестепенным) охранителям линии передачи, отдельного монастыря и местности, где он расположен. И посему перелицовыванием текста «ньингтиг» в запарке занимаются уже трое ученых лам.

Теперь терма пытаются рассмотреть на общем собрании. «А где здесь о раскаянии?» — слышится возмущенный возглас откуда-то из передних рядов, где восседают учителя «старой закалки». «Почему такие куцые посвящения заслуг?» — кричат с галерки… «Вы позабыли об очистительных практиках! И не вставили Стослоговую Ваджрасаттвы!» — доносится громогласный бас умдзё, монастырского мастера церемоний. Тут, как угри на сковородке, вертятся уже все четверо несчастных лам, пытаясь удовлетворить любые пожелания и прихоти.

Как итог, «самая суть», то есть полноценный самодостаточный текст терма, состоявший из трех коротеньких строк: принятия Прибежища, коренной мантры, мантры действия и расшифровки визуализаций, растет как на дрожжах! В него включают и «Плач Рудры» (длинную тоскливую песнь о собственных прегрешениях, ведущих прямиком в ваджрные ады), и «Абсолютное невыразимое раскаяние», и восхваления отдельных идамов и дакини, и молитвы к ныне здравствующим учителям линии передачи — снова к каждому конкретно, с обязательным перечислением их благих заслуг, качеств и достижений, а также настоятельными просьбами не покидать сансару, и молитву к коренному гуру, и знаменитое «Призывание ламы издалека», а также с десяток молитв о процветании линии передачи, о долгой жизни учителей (опять по отдельности), полноценную пуджу, подношение благовоний, то бишь санг, подношение кексов-торма, снова подношения охранителям (тем, о которых в спешке позабыли во второй редакции).

Краткий промежуточный итог: толщина сборника сравнялась с толщиной моей руки. Зато все довольны! И гордятся: «Вот теперь это настоящая практика!» Но пройдет лет пятьдесят, и в садхану, бьюсь о заклад, однозначно добавят новые части: что-то за здравие, а что-то за упокой!

Вывод: нет предела совершенству. Как и творческому подходу!

Глава 43. «РОДИШЬСЯ С КРИВОЙ ШЕЕЙ!»

— Однако это, поверь, еще не конец! Хотя в садхане растолкован-разжеван любой непонятный момент, обязательно найдется пара десятков умников, которые станут донимать ламу бесконечными уточняющими вопросами. «А как правильно складывать руки?» — «Вот так», — сходу придумывает и демонстрирует наставник. «А почему нельзя соединять ладони в запястьях?» — «Родишься кривошеим», — в сердцах ляпает учитель первую чушь, пришедшую на ум, хотя на самом деле соединить ладони ему не позволяют больные артритные запястья.

Любознательные монахи не отстают: «А сколько раз начитывать мантру?» — «Да как вам сказать… — читайте ее по обстоятельствам!» — отвечает лама, мечтающий, чтобы от него побыстрее отвязались. И хотя «по обстоятельствам» — самый точный и адекватный ответ, ученички требуют конкретики! «А "по обстоятельствам" — это как много?» … Тут уж гуру доходит до точки кипения и тычет пальцем в вопрошающего: «Вот ты будешь начитывать ее сто тысяч раз!» — «Всю мантру — сто тысяч?» — бдительно уточняет тот… «Нет! — еще больше свирепеет наставник, — умножишь каждый слог мантры на сто тысяч!»

Ученики удовлетворенно строчат в блокнотиках; обессилевший лама сползает со своего трона… Пролетают годы, маленькие настырные монахи сами превращаются в учителей. И сочиняют тома наставлений, посвященных животрепещущей теме: «Как правильно складывать руки во время простираний». А на резонные вопросы: «Но почему так, а не иначе?» — грозно отвечают: «Родишься с кривой шеей! Так заповедал мой великий и обожаемый гуру!»

Итак, как думаешь, что окончательно затерялось в тексте «настоящей садханы»?

— Суть терма, полученного непосредственно от Падмасамхавы. Первоначальный смысл, то есть ньингтиг! — не раздумывая, твердо ответила Варя. — Долго рассказывал, хоть и прикольно; любишь ты поёрничать! Но у меня опять имеется история, коротенькая. Считай, тот самый ньингтиг.

«Я был совсем маленьким, и мы прилежно учились в монастырской школе, — вспоминал Ринпоче. — Каждый день нам нужно было "заниматься практикой", то есть повторять множественные тексты садхан. Один момент был особо непонятен, но мы благополучно проскакивали его на огромной скорости, слитно произнося три звука подряд: "а-а-а". И лишь когда прошли годы, я понял, что эти три отдельные буквы "А" и являлись самой сутью!»

— А ведь наша гипотетическая садхана не одна! Ибо ученики за десять-двадцать лет монастырского обучения получают передачи-лунги и полноценные посвящения на сотни практик, даже целые циклы: «Дзогчен ньингтиг», «Чецюн ньингтиг» и так далее. Прикидываешь?

Варь, есть еще одна история от того же учителя. На сей раз, клянусь, буду предельно краток. Итак, в молодости жил он вместе со стареньким ученым монахом. И тому, бедному, ежедневно нужно было быстренько оттарабанить аж несколько томов «личных практик». Чем он и занимался. По сути, он был непрерывно занят. «Ринпоче, — удивлялся наш лама, тогда еще подросток, — а когда же вы приступите к настоящей практике?» — «Не мешай, мне некогда! Ведь я обязан выполнить самайи по каждодневному прочтению всех текстов, на которые получал посвящения!»

— А все почему? Да потому что люди побаиваются: если они забудут упомянуть какого-нибудь незначительного охранителя, тем более — не сделают подношения буддам, идамам и дакини (коих сотни), не обратятся тысячу раз к учителям линии передачи, то случится полная катастрофа — они непоправимо замарают и утратят свои ваджрные самайи. Но нужны ли наши подношения самодостаточным и полностью реализованным буддам? Однозначно нет! Нуждаются ли в наших простираниях, призываниях и «раскаяниях» охранители? У Ринпоче как-то спросили на ретрите: «Не разгневаются ли идамы из различных линий передач и школ, если мы станем объединять их в одной практике?»

И он сказал крайне сущностную вещь: «Не вы зависите от идамов, а идамы зависят от вас!» … Потому что любой идам — всего лишь один из наших тайных аспектов единого целого — просветленной природы ума. Вот только многим весьма трудно понять эту нехитрую истину; а главное — признать факт, что «получая одно, ты получаешь все»…

— И «практикуя одно, ты практикуешь все сразу». Потому что просветленный ум коренного ламы неотделим от ума всех остальных просветленных существ. И, занимаясь сутью, — непосредственно гуру-йогой, мы объединяемся с ними и однозначно исполняем все ваджрные самайи.

— Люди вообще обожают запреты, — произнесла Варвара после паузы. — Как водится, на всех трех уровнях: тела, речи и ума. А ведь самайи, если говорить о Ваджраяне, да и прочие обеты низших буддийских Колесниц тесно связаны с ограничениями, — «незыблемым» сводом правил и запретов. Ну, про Хинаяну, надеюсь, и упоминать незачем: там вообще все построено на ограничениях: несколько сот запретов для монахов и монахинь, гораздо меньше — для мирян. Но если рассматривать историю возникновения какого-то отдельного правила, мы обязательно наткнемся на факт: оно всегда давалось каким-то реализованным существом для конкретного случая, а отнюдь не для всех времен и народов… Вот представь Индию. Жарко, липко, грязно! И, допустим, существовал какой-то немытый монах, весь заросший волосами и шерстью. Вполне возможно, что Будда, руководствуясь простейшими требованиями гигиены, доброжелательно посоветовал: «Милейший, хватит ходить как обезьяна! Побрил бы ты ноги!» … «Ага, — смекают остальные монахи, — Шакьямуни приказал брить ноги». И из этого простого совета возникает целая заповедь: «Всем монахам — брить ноги!» (уж не знаю, есть ли она на самом деле)…

— Или распорядился всегда носить три одежды, включая юбку, а не штаны, — сразу же представил я иную ситуацию, — снизу приятно обдувает, красотища! Но ведь в наше время монах может запросто оказаться где-нибудь в Арктике или Сибири. В буддийских Бурятии и Монголии, кстати, тоже не сахар — до минус сорока! Неужели Будда хотел, чтобы тот погиб от переохлаждения или отморозил гениталии?

— Ну ладно, это Путь отречения: с ним более-менее все понятно, исходя из одного только названия. Но если мы двинемся дальше, то ровно такие же комичные логические нестыковки обнаружатся и на более высоких уровнях. В той же Крия-тантре, начальной ступени Ваджраяны, ты обязан трижды в день совершать омовения, менять одежды и только после этого можешь приступать к практикам. Разумно? Где-нибудь в жарком климате — однозначно! Хотя бы для того, чтобы не вонять как свинья, беспокоя сотоварищей или смущая запахами мирян. Но в условиях лютого холода тибетского высокогорья, в пещере, где вообще нет воды, ибо вокруг лед и снег — вряд ли.

— Зато там другая крайность, — припомнил я, — но уже для практиков Махаануттарайога-тантры: не мыться на протяжении всего ретрита! И здесь наглядно можно понять, как тотально противоположны запреты. А почему? Да потому что они изобретались для абсолютно разных ситуаций…

— Все правильно, — подтвердила Варя. — Поскольку воды в пещере нет, ручьев или озер поблизости не наблюдается (и, чтоб напиться, ты топишь лед), то единственный способ помыться — посетить отдаленную деревушку. А это означает…

— Что ты бросишь свой уединенный затвор и попадешь «в мир». А где баня, там, как водится, и пиво, то есть чанг. А где чанг — там и непотребные девки! — слегка увлекся я, продолжая эту заманчивую цепочку рассуждений.

— Поэтому я могу предположить, что когда-то очень давно Падмасамбхава дал такое наставление: «Сиди в ретрите и не мойся», — подразумевая, конечно: «если покинешь пещеру и пойдешь на помывку-побывку, то однозначно отвлечешься от практики». И посему имеется еще один запрет, незнамо кем выдуманный: «Не отходить от ретритного места более чем на N-метров». Но из этого ж не следует, что ты обязан зарасти коростой, как шелудивая собака, в местности, где есть вода и остальные условия, чтобы смыть грязь и пот. Неужели сам Гуру Ринпоче желал, чтобы его последователи покрывались вонючим жиром и гнойниками?

«Нет-нет, — спешат объяснить суть обета некоторые ламы, — если вы ополоснетесь, то смоете все сиддхи, которые приобрели в ретрите!» Но тогда возникает вполне закономерный вопрос: «Да что ж это за "духовные достижения", если их можно смыть обычной чистой водичкой? Выходит, они настолько непостоянны?» Ну и на кой черт нужны такие «сиддхи»?!

— А возьми пуджи, — предложил я. — В Крия-тантре ты обязан подносить исключительно красивые и благоуханные вещи, «три белых и три сладких». Ни кусочка мяса, ни граммулечки алкоголя, не говоря уже о таких «ужасных» вещах, как лук и чеснок! Но… минуточку! А почему ж на уровне Маха- и Ану-йоги наши самайи включают обязательное употребление мяса и спиртного? Да именно с той целью, чтобы преодолеть собственные ограничения: «Я не ем мяса, потому что оно нечисто и связано с убийством живых существ; я не пью алкоголь, потому что могу начудить — подумать о чем-то нехорошем, поиметь свою соседку, а то и соседскую козу, подраться с соседом или даже убить его». Но это вовсе не означает, что мы, сожрав котелок мяса и выпив три литра чанга, обязательно идем кого-то убивать. Речь о том, что мы пребываем в осознанности и не делаем всего этого. А не потому что убийства и насилие запрещены.

— На самом деле, это конечно же не нестыковки. А просто разные уровни понимания Дхармы и личной осознанности. Где-то ты подносишь на алтарь прекрасные новые предметы, а на высших уровнях тантры — в качестве «превосходного подношения» включаешь какую-нибудь несуразную вещицу, типа подметки от старой обуви. И делаешь так не для того чтобы нахамить буддам или шокировать идамов и дакини. А потому что тем самым преодолеваешь иллюзии насчет «хорошего» и «плохого» и попутно упрочняешься в высшем воззрении Дзогчена: «сансара равна нирване».

— Более того, осмелюсь предположить, что в пещере вообще хреново как с «тремя белыми и тремя сладкими», так и с новыми вещичками. Там подметку от обуви не разыщешь! Что нашел, что подвернулось под руку — то (мысленно) очищаешь и преображаешь, приумножаешь, а затем подносишь. Ибо «лучшее подношение осуществляется в уме»!

— Видишь, по какой интересной лесенке мы взбежали! — оживилась Варя. — Новая ступенька — какой-нибудь запрет, обет или обязательство. Однако с каждым связана какая-то конкретная ситуация, а не общее правило. Но чем выше мы поднимаемся, тем лучше понимаем: единственная самайя, ваджрное обязательство — быть в осознанности, не применяя никаких сторонних ограничений или самозапретов. И это отнюдь не значит, что мы можем, «исходя из ясности», кого-то прикончить! Скорее, наоборот, — мы никогда этого не сделаем! Но вовсе не потому, что «так заповедал Будда».

— Мда, далеко занесли нас мысли! Но дай резюмирую насчет личной практики… Вот почему я предпочитаю искать суть и применять ее на деле. «Возьмите десять основных вещей, — учил меня лама, — вычлените пять самых важных. Из пяти отберите три. Из трех, наиглавнейших, оставьте одну. Ее и практикуйте!»

И мы приходим к прежнему выводу: суть практики иногда может сводиться к одному-единственном звуку. Но при правильном понимании и подходе он содержит и Прибежище, и бодхичитту, и очищение, и подношение, и посвящение заслуг… Виноват, я уже двинулся по второму кругу! Однако — странно, да? — неудовлетворенные умы «правильных буддистов» настойчиво требуют «полного банкета», «полноценной» садханы — той, которую мы только что сочинили. Впрочем, это их проблема. Уж точно — не моя!

Варь, вот ты хорошо знаешь: наступали периоды, когда буддизм, ну или Бон, процветали. Случались и «темные века»: учения преследовались, а их последователи уничтожались. Потом обстановка менялась, Дхарма опять широко распространялась. В темные века были утрачены многие великие линии и отдельные практики. Иногда, к счастью, оставалась одна-единственная тоненькая ниточка — живая передача, связывающая чудом уцелевшего ламу и его ученика. Да и то не в виде помпезного полновесного посвящения с множеством роскошных атрибутов, а в качестве кратенького лунга, уполномачивания на мантру и практику. Эту тоненькую ниточку называли «ненгьюд».

— «Передача нашептыванием на ухо», — растолковала Варвара.

— Спасибо, не знал… Возвращались мирные времена, и спираль раскручивалась в обратную сторону: лунг «обрастал мясом», то есть подробностями и комментариями, комментариями на комментарии и прочей подобной мишурой, и превращался в полноценный ванг-посвящение, сопровождаемый трилунгом — развернутыми пояснениями к практике. Однако я серьезно считаю, что темные времена — как бы это выразиться поизящнее? — были продуктивнее, — хотя бы с точки зрения постижения сути.

Так что периоды упадка не всегда плохи! Один бонский учитель говаривал: «Когда происходит что-то негативное, пред вами словно открываются двери возможностей, а над входом написано: "Займись практикой!"» Я уверен, что он прав. А почему «уверен»? Я постиг это на собственном опыте.

Глава 44. РАСИСТ, СЕКСИСТ И МИЛИТАРИСТ

— Но давай опять о сути. Вот смотри, отдельные личности любят обвинять моего ламу во всех смертных грехах. И на мотоцикле гоняет, не разбирая дорог (а «настоящие» ламы обязаны благостно сидеть в кельях или чинно передвигаться на роскошных «Майбахах», оплаченных спонсорами), и на дискотеке может до утра протанцевать вместе с учениками (что вообще жуткое прегрешение!), и пива с ними попить. Да и на другие дикие поступки, типа прыжков с парашютом или резинкой-банджи, тоже горазд!

Я уж не упоминаю, что современная «политкорректненькая» публика обвиняет его во всяческих «-измах». Предпочитает лама, совсем как я, ходить в старенькой, но удобной армейской одежде, а не красоваться в бордовых занавесках и оранжевой юбке, — значит милитарист! Хотя Будда учил монахов, что яркие «духовные» облачения — не синоним слова «просветление».

Полагает, как и твой покорный слуга, что террористы всегда должны получать по заслугам, — милитарист уже дважды! Искренне считает, что отдельные страны обязаны сами обустраивать нормальную человеческую жизнь, а не садиться на шеи более благополучных народов; постоянно предупреждает о провале «политики интеграции» и опасности волны террора, берущего начало на Ближнем Востоке, — однозначно белый расист! Или… как там их? «Колониалист»? … Во!

Любит женщин, чего абсолютно не скрывает (и почему-то, о ужас, не спит с юношами!), да еще и относится к противоположному полу по-джентльменски, в лучших традициях старой доброй Европы, значит — конкретнейший «сексист»… И так далее. Видишь, сколько ярлыков сразу!

На этот бред можно не обращать внимания, ибо «гавкают только маленькие собачки, большим это не надо», — отшучивается он, поэтому я хочу остановиться только на одном сущностном обвинении — в «легковесности» наставлений, «буддизме-лайт», то есть в искажении Дхармы. А это, между прочим, дело серьезное! Но посмотрим непредвзято: какие именно практики дает он ученикам? И насколько они традиционны?

— Да я и так наслышана… правда издалека, — попыталась отбиться Варвара, четко отследившая, что я впал в полемический запал.

— Не-е, теперь не отвертишься! Давай-ка вместе позагибаем пальцы.

Первое — нгондро, или предварительные практики: сначала «Четыре мысли, меняющие ум», затем принятие Прибежища и взращивание бодхичитты, очистительная практика со Стослоговой мантрой, подношение мандалы и, как логическое завершение, — гуру-йога. Последние четыре — по сто тысяч раз. Традиционно? Однозначно, причем в полном соответствии с многовековыми канонами. А кто не верит, может взять любой авторитетный труд, например знаменитые «Слова моего Всеблагого Учителя» Патрула Ринпоче, признаваемые во всех тибетских школах, и сунуть туда любопытствующий нос!

Я загнул большой палец. А затем и еще два:

— Второе и третье. Из сугубо тантрических практик — краткое ежедневное призывание Махакалы, основного защитника Карма Кагью, и медитация с Ваджрасаттвой. Поскольку я знаком с другими линиями передачи и в состоянии адекватно сравнивать, заверю, что и здесь не наблюдается никаких изменений в сути практики.

Четвертое. Уже лет так сорок он проводит обучающие ретриты по пхове, переносу сознания в момент смерти. Сама знаешь: практика эта общеизвестна, широко применяется в других школах — и здесь придраться не к чему! Кстати, самым действенным доказательством служат физические результаты пховы, обретаемые тысячами учеников во многих странах мира.

— «Ежик резиновый шел и насвистывал дырочкой…», — насмешливо продекламировала Варя.

 — Ага. Но не в боку, а в голове, — поправил я… — Далее следует пятое. Ретриты по воззрению Махамудры базируются на одном из аутентичных источников: семисотлетнем трактате Третьего Кармапы Ранджунга Дордже: лама цитирует и комментирует каждую строфу прямо по книге.

А ежедневная практика, гуру-йога Шестнадцатого Кармапы, основана на тексте, который даровал ученикам сам вышеупомянутый Кармапа. Есть еще и медитация на Восьмого Кармапу, и она тоже вполне традиционна… Сосчитала?

Варвара согласно качнула головой.

— Знаешь, я не люблю ввязываться во всякие споры, тем более, что-то доказывать, но с удовольствием поинтересовался бы у критиканов: «ну так и где здесь буддизм-лайт?» … «У-у, — завопили бы они, — так он кощунственно переводит и переделывает практики. И имеет наглость сокращать их!»

Вот смехота! Во-первых, он аутентичный лама с пятидесятилетним стажем, признанный и уполномоченный главами Кагью — Шестнадцатым и Семнадцатым Кармапами, а также вторым человеком в школе — Шамарпой, и волен выбирать личный стиль передачи Дхармы. Но главное — и тут, Варь, мы возвращаемся к предшествующему разговору, — он занят невероятно важной вещью: очищением практик от наносных элементов, над которыми мы только что весело подсмеивались. То есть дает ученикам самую суть — ньингтиг. С какой целью? Да чтобы учения были понятны даже в наш суетный и невротичный век… Значит расширить сущностную практику эдак страниц на сто, попутно полностью «замылив смысл», — благое деяние, да? А вот сократить до изначальной сути — это страшное прегрешение! Так получается?

Ведь чем занимались тибетцы более тысячи лет назад, когда прививали практики на местную лозу? Во-первых, быстренько перетолмачивали тексты на родной язык, чтобы любая садхана не была набором бессмысленных звуков, но оказывалась доступна даже неграмотному кочевнику. И этим благим делом были поглощены самые знаменитые ламы древности: Вайрочана, Марпа (которого так и прозвали: «Марпа-переводчик») и прочие. Во-вторых, точно так же поступали с именами всех будд, бодхисаттв, идамов и дакини: например, Ваджрасаттва стал Дордже Семпой и так далее. Так стоит ли попусту негодовать, что на западных языках последний называется теперь «Алмазный Ум», если это и есть его настоящее имя?

Не забудем и третье: тибетцы «подстраивали» практики под местные традиции и обычаи, включая в них, между прочим, бонские элементы, привычные простому люду. Ведь их применяли на протяжении тысячелетий — когда и буддизма-то не было.

Вот тебе конкретный пример. «Он переделал гуру-йогу Шестнадцатого Кармапы», — вопят недоброжелатели… Согласен, она слегка видоизменена. Но, поскольку я обладаю полным текстом этой коротенькой садханы, — если не веришь, Варь, дойди до алтаря: он хранится на самом почетном месте, — и испросил передачу-лунг лично у Семнадцатого Кармапы, то могу сравнить его с текущим вариантом… Что убрано оттуда? Первоначальное витиеватое призывание и расширенное посвящение заслуг. Еще — третьестепенная мантра взаимозависимого происхождения, относящаяся к системе сутры, но отнюдь не тантры.

Что осталось без изменений? Первое — «одномоментные», то есть непостепенные стадии зарождения и завершения, характерные, кстати, для Ану-йоги, а не для предшествующей ей Махааннутарайога-тантре (и это свидетельствует о высочайшем уровне этой практики!). И главное — мантра действия Кармапы! Что расширено и растолковано? Самая суть: момент слияния «трех ваджр» — просветленных тела, речи и ума Кармапы — с нашими собственными. Точка!

И я искренне считаю, что это невероятно сущностные и необходимые поправки, когда учеников сосредотачивают на смысле, не отвлекая на второстепенные детали. Я слышал, как сказал о ламе сам Кармапа… дай-ка припомню! … Ой, нет: боюсь переврать! Подожди малость!

Мне пришлось, кряхтя, подняться с насиженного места и, подволакивая занемевшую ногу, доковылять до алтаря и обратно. В домике было темно; из комнат доносилось мирное посапывание.

— Ага, примерно так: «Несмотря на то, что буддизм — не религия, за годы адаптации к разным культурам и традициям сложилось впечатление, что в нем есть какие-то ограничения. И я очень ценю в его работе — он показывает буддизм без ограничений. И думаю, это очень хорошо для людей. Конечно, многое зависит от времени, места, общества. И в разных странах буддизм должен быть представлен в соответствии с данными фактами. В противном случае, он может оказаться не помощью, а препятствием. Поэтому в прежние временам учителя старались излагать буддизм так, чтобы он соответствовал ситуации. Тот стиль, в котором он дает поучения, может показаться необычным и даже вызвать чье-то недоумение. Но когда мы смотрим на результаты, на то, какого уровня развития достигли его ученики, мы видим, что у них все идет хорошо — так же, как и у практикующих в прошлом».

Я наконец-то выдохся и умолк. Варвара деликатно прикрылась ладошкой и зевнула.

— Уже светает, — указала она на первые предвестники утра. — Давай-ка сделаем практику и двинемся баиньки.

— Маричи? — спросил я и сразу принял сидячее положение.

— Угадал! — обрадовалась Варя и переместилась на мою циновку.

Глава 45. МАШИНКА

Весьма опасаюсь, что мои ночные откровения, слабо завуалированные похвальбы и прочие разглагольствования значительно ускорили отбытие Варвары в долгожданное путешествие. Весь следующий день она отсутствовала, пропав из дома без предупреждения. Глава семейства волновался так, что отправил Метелку к соседям — организовать поиски и наблюдения. Впрочем, обошлось без происшествий: наша подруга объявилась донельзя довольная и тут-то, прямо с порога, сообщила о скором отъезде.

Я сразу двинулся к Шарме и вернулся, полностью удовлетворенный переговорами, спустя час. Наш отзывчивый сосед пообещал отправить «уважаемую гостью» с оказией — в самую-самую начальную точку ее длинного маршрута. Варвара была искренне тронута всеобщей заботой (ибо трястись в разбитом автобусике по перевалам — то еще удовольствие) и посему с удвоенной энергией перебирала-проверяла вещи в рюкзаке.

Ранним утром, когда на улочках не было ни души, кроме огромной собачьей стаи, — похоже, она тоже выползла попрощаться, — мы приобнялись у входа в наш домик. Англоман и джентльмен Шарма деликатно поцеловал даме ручку, а я — закинул увесистый рюкзак в багажник автомобильчика времен первой волны хиппи. За рулем восседал улыбчивый, смуглый и белозубый молодой человек, полная копия главного инспектора. «Племянник», — коротко пояснил г-н учитель, когда машина резво рванула с места и нас с головы до ног покрыла мелкая противная пыль.

… Когда мы вернулись в опустевший дом, на прикроватном столике меня ждал неожиданный сюрприз — миниатюрная копия гоночного автомобиля, любовно перевязанная розовой ленточкой.

࿇࿇࿇

Последующая неделя прошла без происшествий; а то, признаюсь, я немного устал от приключений, нежданно свалившихся на нашу мишпаху. Два раза мне пришлось встретиться с г-ном главным инспектором: тот потирал холеные ручки и не скрывал удовольствия — еще бы, не каждый день местной полиции доводилось накрывать шайку международных преступников, к тому же убийц. Допросы, кстати, шли эффективно: оба парня, в надежде на снисхождение, «кололись» по-полной и исправно сдавали друг друга. Беспокоило одно — куда-то запропастился главный. Был объявлен розыск, но покинуть страну он все же мог, отстегнув щедрую мзду местным проводникам-шерпам или попросту дав взятку на границе. Однако господин Пунцог был уверен, что тот замаскировался неподалеку, и посему вдохновенно поглядывал на наше поредевшее семейство — как рыболов на весьма заманчивую наживку.

Надо отдать ему должное, задача безопасного отбытия Полинки была решена быстро и профессионально. «В любой час, — скромно заверил он, — госпожу Витлоу ожидают "почетный караул" в аэропорту и надежное, хоть и необременительное и малозаметное сопровождение — как на местном рейсе, так и до пересадки в Индии, ибо ее невероятные научные заслуги перед нашим государством…», — витиеватые разглагольствования господина главного инспектора рисковали затянуться до поздней ночи, но я пресек их весьма простым способом: достал и молча поманил его бутылкой с виски. После чего наш разговор перешел на более занимательные темы.

Смею авторитетно заверить, что совместное распитие крепких алкогольных напитков и общение на профессиональном языке весьма сближают людей, поэтому еще одним приятным бонусом был тот факт, что мы наконец-то перешли на «ты». К тому же, мы были практически ровесниками.

— Пунцог, — сказал я, когда настала пора второй бутылки, — прошло столько лет, а ты болтаешь практически без акцента, — тут его смуглая кожа слегка зарделась от моей лести. — Как ты умудрился так хорошо выучить язык?

Полицейский задумчиво покатал игрушечную машинку по столу, тщательно проверил ее амортизаторы и приоткрыл одну из дверок. Потом смущенно взглянул на Майку, привычно расположившуюся на полу у наших ног, и заметно смягчил свой ответ:

— Девки, — коротко признался он. И гордо пригладил маленькие усики.

Любопытная дочурка втихаря повернула голову, чтобы лучше слышать компрометирующие откровения о бурной молодости важного полицейского чина, но здесь, к ее полнейшему разочарованию, невдалеке раздался непонятный звук, похожий на громкую сирену.

— За шефом что ли? — спросил я. — Ты ж вроде как отпустил служебную машину?

Пунцог взглянул на часы, потом на телефон и удивленно поднял аккуратные узкие брови. А Метелка тут же побежала на разведку в соседнюю комнату… и внезапно притащила подарок Леонида — спутниковый телефон.

— Кто-то на связи, — по-военному доложила она, сунув мне увесистую трубку. После чего стремительно покинула наше скромное общество. Хлопнула дверь, до нас донесся слабый отзвук босых ног, шлепающих по циновкам, грохот, когда она задела что-то тяжелое, и скрип входной двери.

«Надо же, какая деликатная растет дочь, — удовлетворенно подумал я, — не хочет мешать секретным папиным переговорам». И мягко нажал на зеленую кнопку.

Глава 46. «ПОДНЯТЬ ШУМ НА ВОСТОКЕ»

— Ну и как обстановка? — осторожно спросил кто-то, и я сразу опознал Леонида. Динамик спутникового телефона был громким, и разговор беспрепятственно мог слушать не только Пунцог, но и, наверное, половина улицы.

«Господин Пилатов», — пояснил я полушепотом, нагнувшись к его плечу. Тот понимающе моргнул.

— Сейчас вроде нормально. Но происшествий после твоего трусливого бегства — хоть отбавляй! Однако мы героически справились. Одно убийство…

— Ты сдурел?! — донесся громкий возглас сквозь помехи.

— Нет. Именно убийство. Перечисляю дальше: одна диверсия, уже с нашей стороны. Потом весьма эффектный захват сразу двоих бандитов — местная полиция проявила себя на высоте… — тут главный инспектор расплылся в самодовольной улыбке, — короче, новостей множество, но по телефону рассказать не могу. Извини, служебная тайна.

— Гм, — кашлянул Лёнчик, — понимаю. А сейчас чем занимаешься? С семейством?

— Не-а. Дашка отбыла. Варвара тоже. Одна на запад, другая на восток, понял мой намек? На хозяйстве остались мы с Фогелем и Метелкой. Пока справляемся… Кстати, сидим сейчас с моим коллегой…

— Ты и здесь умудрился собутыльников в погонах отыскать? — удивился «торговец Дхармой».

— Тихо-тихо, не шуми! Он рядом. И не кто-нибудь, а большой начальник, целый главный инспектор; кстати, наслышан о тебе. Распечатали твой подарочный вискарь, и он, меж делом, рассказывает, как смеются Непал, Бутан, Сикким, а также маленькое, но гордое экс-королевство Мустанг над твоей… кхм… эвакуацией. Вкурил?

— Су-ука! — только и смог вымолвить мой друг. — Всем растрепал, да?

— Наговариваешь! Я ж в этом грязном (в прямом смысле) деле даже не участвовал, припомни! Но слухами земля полнится… особенно здешняя.

Мне пришлось подавить смешок глотком виски. Уважаемый гость, как пловчиха-синхронистка, молча повторил мои нехитрые действия.

— Ну так что — можно объявляться? — проглотил обиду Лёня. — Безопасно? Или лучше повременить? Учти, мое предложение остается в силе…

В этот момент Пунцог вежливо, но твердо подергал мой рукав и указал на свое ухо.

— Давай-ка господин главный инспектор тебя просветит. А мое дело маленькое…

Даже со стороны было приятно и поучительно наблюдать за коллегой! Ибо размякший от виски и обстоятельной расслабленной беседы полицейский мгновенно преобразился. «Служба есть служба!» — уважительно подумал я. Во-первых, все переговоры он вел исключительно на родном языке, даже не подумав перейти на английский, а тем более — русский. Таким образом были умело расставлены официальные акценты. Во-вторых, сам тембр его голоса, изначально мягкий, приобрел жесткие полицейские нотки. В-третьих, было однозначно понятно, как настойчиво и целенаправленно гнет он свою линию.

Деловая беседа продолжалась не менее получаса. Наконец в трубке прозвучал долгожданный отбой, и инспектор вернулся в прежнее располагающее состояние. Он еще раз широко улыбнулся, взглянул на бутылку, и я любовно пополнил обе стопочки.

— Я пошел навстречу и гарантировал нашему многоуважаемому другу полную личную безопасность на всей территории страны. Но не просто так. Взамен он пообещал поделиться некоторой… щепетильной информацией, представляющей интерес для следствия. Впрочем, мы тут живем неторопливо, поэтому — исключительно после вашего совместного похода. Надеюсь, он будет занимательным и успешным, — насмешливо поклонился он.

И это было все, что я узнал.

࿇࿇࿇

В тот день (а точнее — поздний вечер) уважаемый коллега так и не отправился домой. «Заночую у брата. Сделаю, хе-хе, так сказать, сюрприз, — пояснил он, — а в целях секретности — опробую ваш потайной ход», — и хитро взглянул на хозяина сквозь дымчатую оптику. Крепко пожал руку и исполненными достоинства осторожными шажками отправился к дыре в заборе.

Приуставшая Полинка, закинув в себя здоровенную порцию курицы с овощами, отправилась спать неожиданно рано. Майка же заявилась около полуночи, и мы уселись вечерять.

— Что-то наш Лёнчик сильно встревожен, — словно невзначай бросила она, параллельно пытаясь справиться с огромным кусищем.

Моя рука с ложкой застыла в воздухе.

— Откуда знаешь?

— Разведка, — снисходительно пояснила дочь. — Ты ж, па, наверняка думал, что я на улице с детишками в куклы игралась, да?

Я хлопнул ладонью по лбу, причем так сильно, что зазвенело в ушах.

— О-о, старый идиот! Неплотно прикрытая дверь, имитация шагов и шума в прихожей… А ты ж никуда не делась! Подслушивала, да? Стыдно! Стыдно, Майка!

— Стратагема номер шесть: «Подняв шум на востоке, напасть с запада», — похвалилась она и умильно уставилась на меня. — Кстати, ты вовсе не старый, фатер!

И «дер фатеру» снова нечем было крыть.

Глава 47. ВЫТЯГИВАНИЕ БЕГЕМОТА

— Давай, фатер, дава-ай! Айн, цвай! Немного осталось! — радостно вопила сверху дочурка. В ее голосе наличествовали издевательские нотки.

— Восемь несчастных метров — и ты наверху! — ехидно подбадривал Леонид.

Но какое тут «давай»? Ибо я, как нелепый Пьеро, позорно болтался на длинной альпинистской веревке, — или как там она называется? Пронизывающий горный ветер раскачивал меня, и бедные коленки больно стукались о камни высокого уступа.

Первым его штурмовал Лёня. Он ловко взбросил свои шестьдесят килограммов наверх, нащупывая руками и ногами мельчайшие зацепки. Я опасливо и с налетом зависти наблюдал за его успехами, задрав голову. Потом он сбросил конец и поочередно вытащил три рюкзака. За ними пришла очередь Метелки: та пристегнулась к страховочному тросу; изящно, практически без посторонней помощи преодолела эту страшную преграду и гордо показала мне с верхотуры вытянутый средний палец.

Я, чьи ноги всегда предательски дрожали, стоило забраться на несчастную низенькую табуретку, долго не мог заставить себя сделать первый шаг. И посему приложил руку ко рту и закричал:

— А тут часом обхода нет?

Надо мной склонились две счастливые рожи.

— Не-ет! — донеслось сверху. — А боишься — возвращайся назад!

— Не ссы, фатер! — снова проорала Майка.

Но «назад» было километров пятьдесят, да еще и по пустынно-горной местности. На такие подвиги я тоже не был способен. Короче говоря, первые метра три-четыре все шло более-менее прилично. Следующие десять минут я потратил всего на один метр. А вот дальше — намертво застрял!

Остатки гордости не позволяли сползти вниз. Но я не находил ни единого микроскопического уступчика, на который мог бы положиться. Предательские камешки выворачивались из-под ботинок, а щеки и разгоряченный лоб обжигал ледяной ветер.

Они страховали меня вдвоем. Впрочем, вру! На самом деле, тренированный Лёня изо всех сил подтягивал меня вверх; конец страховочного троса был обвязан вокруг камня, и его, тужась, удерживала Метелка. Однако усилий спортивного, но сухощавого Леонида и тридцати с небольшим килограммов дочурки явно не хватало, чтобы поднять почти центнер живого веса, беспомощно раскачивавшегося туда-сюда.

Наконец я нашарил два небольших углубления, подтянулся сантиметров на десять, а потом — о, счастье! — обнаружил сбоку вполне приличный карнизик. Еще через двадцать минут я был уже наверху. Герой-альпинист обессиленно рухнул на чей-то рюкзак; рядышком, прямо на камни, упали донельзя измотанные сотоварищи.

— Ох и нелегкая эта работа — из болота тащить бегемота, — совсем некстати процитировала Метелка детский стишок и дала мне попить. Я жадно припал к горлышку термоса с горячим зеленым чаем, но через секунду она отобрала его, строго приказав: «экономь!»

Как вы догадались, все враки Лёни об «изумительном маршруте небольшой сложности» оказались тибетскими сказочками. Во-всяком случае, лично для меня! Временами даже чудилось, что коварный «торговец Дхармой» слегка изменил первоначальное направление и тащил нашу маленькую группу по таким опасным местам исключительно чтобы отыграться за недавнюю эвакуацию в бельевой корзине с грязным тряпьем… Кто знает!

Для самого же Леонида это путешествие было легонькой прогулочкой — все равно как пройтись к ближайшему пивняку на родной питерской улочке. Да и преодолел он этот путь, по собственному утверждению, «раз пятнадцать»… Метелка, так та просто упивалась долгожданными приключениями и, похоже, не испытывала ни малейшего дискомфорта от удручающе затяжных подъемов на высоте в несколько тысяч метров. Пока что мы ползли исключительно вверх, и она, словно издеваясь над задыхающимся папочкой, резво бегала взад-вперед, да не налегке, а со своим рюкзачком.

По дороге нам встречались знаменитые камни «мани»: освобождающие мантры, вырезанные средневековыми каменотесами. Они чередовались с небольшими ступами, которые мы неизменно огибали по часовой стрелке. Ступы были украшены потрепанными непогодой пестрыми гирляндами лунгта, и запасливая Майка, захватившая с десяток разноцветных комплектов из дома, не отказывала себе в удовольствии развесить новые разноцветные флажки. И потом радостно наблюдала, как они полощутся на горном ветру.

Амуницией напрокат нас снабдил заботливый Лёня, ибо наш скромный семейный бюджет не вынес бы таких расходов. Метелку экипировали чрезвычайно модно, мне же досталось чего попроще; впрочем, я был не из прихотливых и ценил чужую щедрость. Он даже завел было речь о найме носильщика-шерпы, «чтобы ребенок не пёр эти тяжести», но тут воспротивилась Майка, мечтавшая о «настоящем походе». И Леонид великодушно уступил.

С алкоголем и табаком было покончено надолго, хотя у каждого в рюкзаке хранилась маленькая фляжечка спирта: так, «на всякий случай». «Голова взорвется!» — предупредил наш бывалый гид, и мне пришлось покориться.

А сейчас он встал и громко приказал: «Подъем! Привал окончен!»

Майка вскочила и накинула на себя лямки. Я мрачно осведомился:

— А долго еще переться?

— Сколько надо! — жестко пресек разговорчики командир. — Зато скоро увидишь, ради чего сюда ползли. Я ж неспроста крюк дал… километров в пять.

И мы двинулись в дорогу. Полчаса, час… Вверх-вверх, все время вверх… В легких у меня свистело как у загнанной лошади. Зато Майка бежала далеко впереди, благо, путь наконец-то пролегал почти по ровной местности.

— Не отрывайся! — крикнул я. — А то куда-нибудь загремишь.

— Здесь нормально, — успокоил Лёня. — Пусть порезвится. Хочу, чтобы она была первооткрывательницей.

Дочурка, поднявшаяся на гребень, внезапно всплеснула руками и резко исчезла с другой стороны. Я рванулся было вперед, на помощь, но она уже восторженно скакала обратно.

— А-ла-ла-хо! Чудо! Фатер, беги скорее!

Легко сказать: «скорее»! Впрочем, я увеличил темп шагов, добрался до гребня… и широко разинул рот. Ибо в котловине под нашими ногами покоилось самое красивое горное озеро в мире!

— Мой подарок, — ухмыльнулся Лёнчик. — В руках не унесете, но на всю жизнь — оно ваше!

Глава 48. ЗЕРКАЛО

Это было не озеро! Это было настоящее зеркало, радостно отражавшее окружающий мир: чистое небо, неотличимое от застывшей спокойной воды, и скалы вокруг. И мы с Майкой, взявшись за руки, долго стояли, пораженные невиданной первозданной красотой.

В одном месте клубилось что-то типа тумана или пара.

— Горячие источники, — махнул рукой Леонид. — Айда купаться, если не боитесь! Обещаю, этот кайф запомните надолго!

Не успел он договорить, как Майка, стаскивая на ходу рюкзак, понеслась по пологому склону. Дочурка встала на большой плоский камень и сунула ручонку в воду.

— Ой, почти горячая! Па-а, — она повернулась ко мне, — можно?

— Не заболеешь? Меня ж Дашка потом со свету сживет.

— А кто готовился в антарктические походы? — возмущенно воскликнула она. — А кто обливался холодной водой?

Возражений не последовало, и она, скидывая куртку, скрылась за огромным валуном… показалась вновь и принялась рыться в рюкзаке.

— Во! — Майка помахала чем-то белым. — А ты смеялся!

Это была большая, аккуратно сложенная простыня; если быть точным — целых две. Перед отъездом Дашка, улучив момент, засунула их на дно дочуркиного рюкзака. «Ну и зачем, — воспротивился я, — в привидения разве играть? Мы ж идем в горы, в поход. Все равно будем дрыхнуть в одежде и в спальниках»… И лишь теперь понял, что в очередной раз был не прав.

Итак, одну простынку, поновее, Майка оставила себе, другую — сунула нам с Леонидом. «Оботретесь», — разрешила она. И убежала за валун.

Через минуту сказочную тишину нарушил громкий хлюп, а еще секунд через двадцать ее голова, облепленная мокрыми волосами, потемневшими от влаги, показалась из-под воды далеко от берега.

Плавал я хорошо. Леонид не отставал, и мы вдвоем нагнали дочку у небольшого заливчика — источника термальных вод. Побарахтались там с полчасика, а потом, не сговариваясь, подплыли на мелководье, где нас полностью окутали влажные и ласковые испарения.

Мы разлеглись у теплых камней, послуживших изголовьем, и уставились в небо. Вода слегка покачивала и грела наши тела. Зато температура воздуха была не больше нуля, и этот контраст расслаблял и завораживал одновременно.

Нам было так хорошо, что абсолютно не тянуло на разговоры: чего толку обсуждать местные красоты, если ими можно просто наслаждаться? Я, пользуясь такой естественной комбинацией всех стихий, принялся читать про себя мантру Пяти Элементов. Лёня, похоже, слегка задремал. А Метелка, широко распахнув глаза, о чем-то призадумалась. Она неотрывно, не моргая, наблюдала бездонную синеву.

࿇࿇࿇

Идиллию омрачил громкий чих.

— Ну что, тощая жопа, допрыгалась? — невежливо поинтересовался я. — Замерзла? Ну-ка мигом на берег! И чтоб растерлась!

— Это пар в нос попал, — отбрехалась она. — Давай еще минуточку, а?

От чужого чиха Лёня проснулся, приподнялся над водой и почесал мокрую волосатую грудь.

— Итого, у меня два предложения. Первое — обтереться, просохнуть, согреться и скорым шагом пойти во-он в ту деревеньку на противоположной стороне. На постой и ночлег. Вокруг озера — часа два ходьбы. У меня там знакомый шерпа живет, а посему возьмет недорого.

— А второе?

— Честно говоря, даже мне отсюда уходить не хочется: место-то какое дивное! Можем устроить привал прямо здесь. Чуть выше разведал я как-то одну уютную пещерку. Сухо, чистенько, ветер не задувает… Вы как?

— В пещеру! — не задумываясь, воскликнула дочка! — А в деревню завтра зайдем. — Она умоляюще взглянула на меня. — Ведь так, па?

«Дер фатер» снисходительно кивнул. На самом деле, как вы прекрасно понимаете, меня тоже жутко тянуло испытать все прелести и тяготы ночевки «в настоящей пещере».

— Тогда наперегонки! — радостно воскликнула Метелка и исподтишка пнула покладистого родителя ногой; впрочем, вода смягчила ее подлый удар. — А последний — готовит жрать!

И, сверкнув малоприличной частью тела, ринулась в воду. «Догоняйте!» — подначивала она. Следом за ней кинулся Леонид: он рычал, как настоящий тибетский йети, и пытался поймать беглянку… Я мог бы с легкостью обогнать обоих, но отлично осознавал, что готовить обед все равно придется вашему покорному слуге, а потому не торопился.

У берега они почти сравнялись. Еще рывок, и Лёнчик укусил бы ее за пятку, но хитрая Метелка сделала обманный маневр и выскочила на берег, прикрываясь ладошками. Спрятавшись за камнем, она отчаянно заорала: «Чик-чик, я в домике!» — и, дрожа от холода, стала судорожно вытираться.

Глава 49. ОТКРЫТИЕ

Короче говоря, Майка все же замерзла. Светлые волоски на ее конечностях встали дыбом, а кожу покрывали мелкие красные волдыри. «Аллергия на холод», — сказал Леонид. Вот тут-то и пригодился наш спирт! Я хорошенько растер ей грудь, спину, руки и ноги, после чего заставил надеть свежую смену термобелья, дополнительный свитер и отправил на пробежку вдоль берега. Тьфу-тьфу, но через пять коротеньких минут она уже согрелась и теперь с наслаждением отпаивалась теплым чаем.

Мы поднялись обратно и разбили бивуак на небольшой площадке возле пещерки. Для надежности я загнал Майку в свой спальник и принялся стряпать. Влажные простыни сушились на камнях под вялым солнышком.

Наш походный рацион был крайне неприхотлив. Во-первых, я захватил приличное количество риса, уже обжаренного с овощами и диким количеством огненных специй. Готовый рис был тщательно просушен и потерял практически всю влагу. И сейчас достаточно было быстренько пропарить его в небольшом количестве жидкости, чтобы получить нехитрое, но удобоваримое блюдо. Оно было моим личным изобретением, и я гордился рецептурой. Вторым блюдом шла неизменная тибетская цампа — она смешивалась с чаем и употреблялась на завтрак с малой толикой ячьего масла (тьфу-тьфу, вопреки традициям, последнее было свежим)… Что еще? Ломти вяленого мяса, сушеные и измельченные овощи для гарнира. Грубый зеленый чай, концентрированное сгущенное молоко (лучший энергетик для путешественников), зерновые лепешки, спрессованные в стопки, шоколадные батончики с витаминами, бутылочки с соевым соусом и лимонным соком: «от цинги», — уточнила начитанная Майка, — короче, вот и все наши припасы.

Мы, хоть и любили пожрать, слыли людьми неизбалованными и не строили из себя гурманов, ну а Метелка тоннам поглощала безвкусную подгоревшую цампу даже дома, да так, что за ушами трещало.

Впрочем, «трещало» сейчас у всех, ибо высокогорье, постоянная холодрыга, физическая нагрузка, плюс расслабляющее купание в горячей воде довели путешественников до состояния дикого голода. Дочурка дважды попросила добавки (предвидя такую ситуацию, я наготовил больше обычного), но успокоилась, похоже, лишь когда заботливый папочка перекинул на ее тарелку кусок жилистого мяса. Оно, увы, было не по моим зубам.

— Ну точно бронтозавр! — пробурчала она, хищно впившись острыми зубками в окаменевшую массу.

— Так ты ж сама его и выбирала, — парировал повар. — Не хочешь — не ешь!

Кусок был прожеван. Блаженно и сыто откинувшись, Майка внезапно вспомнила:

— А как там сейчас теть Полина?

Я с тоской взглянул на опустевшую тарелку и заверил:

— Не переживай, не пропадет! Скорее всего, торчит в траншее кверху задом под синайским жарким солнцем и радуется, что мы ее сбагрили. Или что от нас хоть на времечко отделалась. Фогель человек независимый, и ему потребны одиночество и самостоятельность. К тому же, весточку прислал: «все в порядке, встретили!» … Чего волноваться-то?

Я ожидал ответа, но не дождался. И, обернувшись к дочке, обнаружил, что та спит.

࿇࿇࿇

Мы тоже угрелись под солнышком и быстро задремали, впрочем ненадолго. Собственно, была лишь середина дня, и теперь, пользуясь привалом, каждый избрал занятие по душе. Я взял маленькую камеру и ушел бродить у озера. Леонид увлеченно возился с походным планшетом, а Майка двинулась на разведку окрестностей. Местность на перевале была вполне безопасной, пологой; к тому же дочурка щеголяла не только в удобных горных ботинках (мой подарочек!), но и нацепила на локти и колени специальную защиту. К широкому поясу был пристегнут моток надежной веревки, снабженный несколькими карабинчиками. Так что за нее я был вполне спокоен.

Впрочем, насчет «спокоен» я конечно же преувеличил! Ибо спустя час или полтора, поискав глазами фигурку в яркой куртке, «дер фатер» осознал, что засранка предсказуемо исчезла.

— Лёнь, — крикнул я от озера, — куда Метелка подевалась? Ты ее видишь?

— Да тут она, не ссы! — донес ветер. — Гору штурмует!

— Не сорвется?

— Не-а, будь спокоен. Нормальный такой склон, метров сорок. Без осыпей.

Я отснял еще с десяток кадров и вернулся в лагерь.

— Так где она?

— С той стороны, отсюда не видно. Зайди подальше…

Я обошел склон и наткнулся на дочь, сползающую вниз. Когда мы сравнялись, она отряхнула перчатки и гордо доложила:

— Фатер, а я открыла еще одну пещерку. Чур, моя!

Она показала куда-то вверх и вбок. Я напряг зрение, но ничего не увидел.

— Давай покажу, — дочка потянула меня в гору. — Не, стоп! Дядю Лёнчика прихватим!

Метелка отпустила мою куртку, быстро сбегала к биваку и вскоре притащила за руку упирающегося Леонида, недовольного, что его оторвали от работы. Он нес мощный фонарь.

— А вдруг там йогины обитали? — мечтательно предположила Майка. — Тогда мы что-нибудь найдем… ценное!

И алчно потерла ладошками.

Наш гид прикинул высоту, расположение и огорчил «первооткрывательницу»:

— Йогины может и в самом деле жили, лет так семьсот-восемьсот назад. Но слишком место людное: здесь же караваны ходили, а сейчас толпы туристы шастают. И пещерка чересчур общедоступная. Вычистили ее наверняка, с течением времени-то. Гарантирую!

Однако мы принялись карабкаться вверх. Возбужденная Майка обогнала нас метров на пять; я тщетно старался не отставать. Добравшись до низенького входа (снизу он не был виден), дочка радостно повернулась в нашу сторону и раскинула руки.

— Во-о, вся долина видна!

Вид с такой верхотуры и в самом деле был красив. Я сделал еще несколько снимков с разных позиций, не забыв запечатлеть и Майку, ибо она обожала фотографироваться. Тем временем Лёня включил фонарь и первым забрался в пещеру. Следом юркнула Метелка. Последним, встав на четвереньки, в темную нору вполз и третий участник экспедиции.

— Пусто! — Лёня разочарованно обвел ярким лучом ее округлые своды. — Зато взгляните, как здорово: вход смотрит прямиком на восток! Вы только представьте, как классно тут было по утрам. Идеальное место для практики.

— Маричи? — уточнила Метелка.

— Угу. Да и не только…

Дочка тут же уселась у входа, пытаясь максимально правильно изобразить знаменитую «позу Вайрочаны». Но долго пребывать на одном месте она не могла: отобрав у Лёни фонарь, Майка скрупулезно исследовала каждый закоулок, тщетно пытаясь обнаружить предполагаемые «сокровища». Пещерка была маленькой, всего пять-шесть квадратных метров, поэтому поиски завершились достаточно быстро. Но в ее изобретательной голове мигом созрел свежий план.

— Слушай, па! А можно я здесь переночую?

В глазах было столько нескрываемой надежды, что я не мог отказать. Но вначале посмотрел на Леонида.

— Не вижу препятствий, — безразлично пожал он плечами. — Сухо, достаточно тепло, живности никакой. Своды вроде надежные. Наверняка йогины тут туммо делали. Да и не сбежит, если ее вдруг ночью на подвиги потянет… Не просочится!

— Ура-а, — обрадовалась Метелка. — Угадайте, в кого я буду играть?

— Небось в дакини? Или в малолетнюю йогини?

— Не-е! — она понизила голосочек до заговорщического шепота. — В Белую Владычицу перевала!

— Играй во что угодно, только в темноте со скалы не свались!

— Фатер… а ты сегодня назначаешься самим Миларепой! Я наколдую на вас снежный буран! И ты будешь меня укрощать!

— Ага. Ремнем по заднице! Лёнь, где у нас йогический ремень для укрощения колдуний?

Тот еще раз пожал плечами.

— Ладно, забавляйтесь. А у меня работа простаивает! Бизнес, Серый, есть бизнес. Даже в горах.

И вышел из пещеры. Метелка любовно разглядывала свои новые владения.

— Фатер, — заинтересованно спросила она, — а это можно назвать «местом силы»?

— Чего-чего? — не понял я.

— Ну вот по телику показывают передачи о людях, которые катаются по экзотическим странам, ищут всякие места и говорят: «Во, это источник силы! О-о, как мне тут вставило!» Мы тоже такое нашли, не?

— Вздор, Майка!

— А почему?

— Поясню. Ты в закон причины и следствия веришь? Он действует?

— Ну да… Еще бы!

— Тогда представь эту пещеру… Или нет, не так! Какой-нибудь монастырь: буддийский, индуистский ашрам — не столь важно. Допустим, в нем живет сто монахов. Девяносто процентов из них, как водится, полные лоботрясы. Еще десять — действительно заняты практиками. Но только у одного или двух из десятка что-то получается на выходе… Кому достанется вся эта «сила», то есть сиддхи?

— Ну-у, им самим… А кому ж!

— Правильно. И по закону причины и следствия они не могут как-то «передать» свои достижения; помнишь, ведь даже Будда — в силу его безмерного сострадания — не в состоянии сделать так, чтобы просветление обрели все остальные. И потому он специально предупредил: «Я дал вам Путь, а пройти его вы должны самостоятельно». Думаю, многие ученики сильно огорчились!

— Так что, «места силы» вообще не существуют?

— Существуют! Вон, для Лёнчика — это целый бизнес: водить по местным горам и монастырям богатеньких бездельников, рыщущих по миру в их поисках.

— Не, я про настоящие…

— Да почему ж! И главное место силы — это ты сама. Как много ее наработаешь — столько и получишь. Поэтому искать «места силы» где-то вне себя, тратить деньги и время на поездки незнамо куда — преглупейшее занятие. А разумнее жить и обустраивать свое окружение так, чтобы оно и стало этим самым местом. Для начала, — тут во мне пробудился строгий родитель, — проветри и заправь кровать с утра. Потом умойся и почисти зубы…

— Фатер, я так и делаю! Каждый день!

— Тогда вымети пыль хотя бы из своей комнаты, — нудил я, не обращая внимания на ее искреннее возмущение, ибо Метелка регулярно убиралась во всем доме, — это и полезно, и хорошая практика, если представлять, что наводишь порядок в целой микровселенной, которую видишь только ты. Это и будет твоими настоящими владениями, реальным местом силы. Хотя, если честно, этот термин мне страшно не нравится!

— Но есть же люди, которые часто переезжают, — подкинула новую контр-идею Метелка, — вон, наш лама каждый день просыпается в новом городе… Что тогда?

— У ламы «место силы» — в его уме, — ловко выкрутился я. — А обычные люди, допустим, мы с тобой, могут обустроить его на любом непостоянном месте — хоть в больнице, хоть в казарме. Скажем, придумать несколько маленьких и незаметных ритуалов: особый порядок засыпания и просыпания, расположения мелочей на прикроватной тумбочке… Когда идешь перед сном целовать Фогеля, маму и меня — это ритуал? Еще какой! Аккуратно повесить одежду на стуле — тоже ритуал… Ой, Майка, стоп-стоп! Фатер не то хотел сказать! На самом деле, ритуалы — чепуха! Жесткие ритуалы, это когда твоя жизнь так «костенеет», что ты не можешь ее изменить. А мы создаем временную опору: вроде бы все непостоянно, все вокруг ежесекундно меняется, но мы из этого «ничего» создаем «что-то» — такое же иллюзорное. И используем его во благо. Однако без сожаления расстаемся с этой иллюзией, так как понимаем ее непостоянство и эфемерность. Дошло?

— … «Эфемерность»? Это как?

Метелка, конечно, была не по годам умной девочкой, но ее родной «дер фатер», увы, порой изъяснялся так возвышенно и непонятно, что она тотчас решила уточнить значение незнакомого слова.

— М-м… Самый простой пример: зажигаем палочку благовоний. А после утренней практики — смахиваем пепел с алтаря. Палочки уже нет, запах и дым тоже рассеялись, но что-то точно осталось.

— Осталась польза, да? И сиддхи от практики?

— Ну да. Польза, а еще — наше благое намерение. То есть мы потихонечку, но целенаправленно стабилизируем и упорядочиваем «личное место»: мир вокруг и внутри… Допустим, носишься ты по улице с мальчишками. И случайно коснулась своих четок. Или просто ощутила, что они на груди болтаются… Что тогда?

Майка послушно расстегнула ворот куртки и дотронулась до малы.

— Э-э… вспоминаю, кто эти четки дарил, кто освящал… — Варю, ламу.

— И дальше?

— «Ваджра Гуру…» начинаю начитывать. Иногда!

— О! Теперь соображаешь, о чем я? Если ты, проходя по нашему домику, зацепишь взглядом тханку с Кьюнгом, то обязательно подумаешь о нем. Если попутно вспомнишь, что наша природа ума неотличима от идама, да еще раза три прочитаешь его мантру — вообще чудесно! Вот тебе и польза, и стабилизация — тела, речи и ума.

— Хм-м… надо обдумать! — сказала она совсем по-взрослому. — То есть если я…

Я сразу уловил ее мысль:

— А если носиться по улочке с мальчишками, но разглядывать лишь собачье говно или ковырять его палочкой, то и мысли твои будут только о дерьме! Слышала ведь, что многие хинаянские традиции рекомендуют представлять собственное тело в виде «мешка нечистот»? Прикинь, сидят все эти буддийские монахи в «медитации», и каждый думает: «я — дерьмо! я — дерьмо! внутри меня — сплошное дерьмо!» … Ну и будешь ты дерьмом — пожизненно! Им же и переродишься.

Майка саркастически хихикнула.

— Но это я говорю о внешних опорах для практики: четки, тханки. А ведь у нас есть тело, речь и ум. Вот в теле…

— Типа тренироваться надо больше?

— Не, не совсем так. Понимаешь, можно накачать мышцы и выглядеть как наш любимый Шварц, но в жизни быть полным ублюдком, трусом или безвольной амебой. А я о том, что в теле нужно упорядочить составляющие — это и приведет к его силе. И у тебя будет тогда не «мешок с нечистотами», но «нерушимое ваджрное тело»… Вспомни хотя бы нашего ламу!

— А речь?

— Поменьше мели чушь, — ласково посоветовал я любознательной дочери, — то есть не растрачивай энергию на глупости. И твоя речь будет обладать силой. Вот тогда тебя станут слушать и слушаться. А не так: «Дочь, опять ты несешь чепуху при взрослых! Иди лучше поиграйся с куклами!»

— Выдумал тоже: «куклы»! — фыркнула Майка, последний раз державшая какого-то замурзанного калеку-пупсика года в четыре.

— А пока что в твоих личных «местах силы» частенько все валяется в непотребном состоянии, как и у Фогеля, — назидательно подчеркнул я, — и…

— Врешь! — опровергла она. — У меня везде порядок… почти!

— О, ловлю на слове! Вот и создай персональное «место силы» прямо здесь, в пещерке. И оно останется твоим, даже когда мы уйдем… А может и вернемся… Кто знает!

— Ла-адненько, потом поделюсь им с тобой… немножечко. Я не жадная! — обнадежила Майка.

Глава 50. БЕЛАЯ ВЛАДЫЧИЦА ПЕРЕВАЛА

На перетаскивание вещей и дальнейшее обустройство мы потратили полчаса. В изголовье — уложили рюкзак, на изолирующей подстилке — расстелили спальный мешок. На камне Майка укрепила толстенькую короткую свечу («а как же, па, без нее в походе!») и, следуя моим советам, понавтыкала несколько палочек благовоний.

Когда она отвернулась, я всунул в капюшон спальника большой шоколадный батончик. «Найдет ночью — обрадуется!»

Картину довершал тайком позаимствованный у Лёнчика фонарь, кружка-термос и небольшой томик в прозрачной пластиковой обложке.

— «Сто тысяч песен Миларепы», — похвалилась она и приложила книгу к голове.

Я еще раз оглядел обстановку. И предупредил:

— Жрать захочешь — сама объявишься; специально звать не будем. А зазеваешься и опоздаешь на ужин — твои проблемы.

Майка так энергично закачала головой, что папочка сразу понял: на ужин она не опоздает. Я махнул рукой «владычице» и двинулся в обратный путь.

࿇࿇࿇

Наш деятельный друг действительно был всецело поглощен какой-то важной работой, поэтому я, не задавая лишних вопросов, подстелил трижды сложенный спальник, достал четки и принялся за ежедневную практику. Так, в полном молчании и спокойствии, прошел где-то час.

Но покой, как водится, нам только снился. Ибо звенящую горную тишину внезапно прорезал непонятный резкий звук: что-то среднее между клекотом орла и завыванием бешеной собаки. Он достиг противоположной горной гряды и вернулся к нам в виде множественного эха.

Я насторожился.

— Что это, Лёнчик? Птицы?

Тот машинально взглянул на часы и прислушался. Звук возобновился; на этот раз он был более сильным. В нем появились вариации: будто кто-то одновременно просил, угрожал и приказывал. Он стих, затем возник снова и снова. Ему вторили отражения от скал.

— Фиг его знает. Первый раз слышу! Может действительно йети завелись, или…

Увы! Тут он действительно угадал! Ибо я поднялся, неспешно обошел склон, задрал голову и конечно же обнаружил это пресловутое «или». У края пещеры стояла Майка, с головой замотанная в привиденческо-белую простыню, которая развевалась на ветру и подбавляла мистики и таинственности. Она делала какие-то магические пассы и воодушевленно издавала самые жуткие звуки… Наконец дочь протянула обе ручонки к отдаленному темному облачку и стала как бы притягивать его поближе. И без слов было ясно, что колдунья призывает на нас снежный буран.

Я подобрался еще ближе. Поднял небольшой камешек и постарался добросить его до нарушительницы спокойствия.

— Белая Владычица! — крикнула она. — Похоже?

Я пообещал владычице самые невероятные кары. В частности — замуровать ее в пещере. И — самое страшное наказание! — оставить без ужина.

Завывания немедленно стихли, и родитель удовлетворенно удалился.

— Видишь, как надо воспитывать детей!

— Похоже, это на пять минуток. Сейчас еще что-нибудь придумает. Например, наколдует метель. Или устроит горный обвал, причем настоящий. И не факт, что он не двинется в нашу сторону, — пессимистично сказал Лёня и еще раз взглянул на часы. — Помнишь у О.Генри примечательный рассказик — «Вождь краснокожих»? Утром нас оставят без скальпов…

— Ты что, куда спешишь? — поинтересовался я.

— Почти. Вскорости, если не выбились из графика, мимо должна пройти большая туристическая группа; ее ведет мой напарник. Вот я и торопился: подбивал бабки, проверял отчетность и прочее. Понял? Дай мне где-то минуток двадцать, лады? А то не успеваю, а задерживать не хочу — им на ночлег надо засветло успеть. Видишь, солнышко уже садится, но еще пару часов хода они обязательно потратят.

— А откуда пойдут?

— Да с той же стороны, что и мы, только более удобным путем (здесь Лёнчик почему-то хихикнул)… Их издалека видно будет, если, конечно, на гряде засесть.

— Так давай я туда временно перебазируюсь. Как обнаружу, сразу тебе крикну! Только, Лёнь, ты того… — особо не распространяйся, кто мы и откуда, ладно?

— Да им на тебя глубоко плевать; главное снимков наделать побольше: на фоне монастырей, ступ, гор. За то и деньги уплочены!

Я сменил карту памяти в фотоаппарате, проверил уровень заряда аккумулятора и поднялся на гребень, где удобно устроился в подобии каменного кресла. Передо мной расстилалась обратная часть долины, но сам я был надежно скрыт от посторонних глаз. Любопытствующая Майка высунула нос из пещеры, чтобы пронаблюдать, куда это направился ее любимый папочка, но я показал кулак, и она растворилась в пространстве.

Над нашей стоянкой, защищенной скалами и перевалом, уже сгущались фиолетово-нежные тени. А на обратной стороне царило солнечное блаженство! Меня грели прямые лучи, и даже камень под задницей излучал какое-то подобие тепла.

«Надо же, — абсолютно не в тему лениво подумал разомлевший экс-полковник, — какое чудесное место разведала дочурка: весь перевал под контролем. Вот установи здесь огневую точку — один-единственный тяжелый пулемет, а еще лучше — парочку… и никто бы не прорвался! Можно беспрепятственно собирать дань с путников, грабить купцов, отбивать атаки регулярных войск. Хватит две смены по четыре надежных бойца. У первого — почти идеальный круговой обзор: он наблюдает за обстановкой сверху. Напарник прикрывает огнем. Остальные — сидят в засаде в нижней пещере и терпеливо поджидают караваны с золотом. И вода рядом. Вот только с топливом, увы, проблемы».

В этих ностальгических размышлениях протекли еще полчаса. И наконец-то невдалеке от перевала появилась длинная цепочка путников, растянувшаяся метров на сто. Я сходил на обратную сторону, крикнул: «Лёнь, идут!» — после чего вновь опустился в «кресло», не желая упустить ни лучика скупого горного солнца.

Впереди шел высокий, тощий человек в бордовой куртке: как правило, такой модный цвет предпочитали заезжие туристы, желавшие выставить напоказ свою принадлежность к «буддизьму»… Он оторвался от общей компании метров эдак на пятьдесят, и я логично предположил, что это и есть искомый напарник нашего «торговца Дхармой».

Прошлое упорно не отпускало, и я прикрыл левый глаз, словно прицеливаясь. «В колонне на горной дороге прежде всего одновременно снимаются авангард и арьергард, особенно это касается техники. Первостепенные мишени — это бензовозы и шины автомобилей. Не помешают и нескольких фугасных автодорожных мин, если, конечно, располагаешь временем на установку и маскировку. Хотя нет, отставить! Здесь сплошной камень, поэтому незаметно прикопать их не удастся. Зато в качестве неожиданного подарочка можно присобачить несколько управляемых осколочных мин с ограниченным сектором поражения. Растительности нет, но маскируются они достаточно просто: берешь в ящике специальную упаковку с гадостью типа солидола, хорошенько обмазываешь корпус и треногу, а потом присыпаешь его смесью песка и мелкого гравия. И тогда сам черт не заметит их на фоне камней!

С "гусянками" разбираются отдельно. Потом перекрестным огнем уничтожается личный состав противника, уцелевший в ловушке. Раненных в бою ликвидирует отдельная группа в количестве взвода; она прикрывается сверху. Затем диверсионная группа чинно-благородно эвакуируется "вертушками"»…

Передо мной предстал этот мирный горный перевал: на сгоревших шинах раскорячился взорванный бензовоз, неподалеку слышались гулкие одиночные выстрелы: это безжалостно добивали вражеских солдат. Сильно несло пылающей соляркой.

Увы, с кровожадными мыслями пора было прощаться — от авангарда меня отделяло метра три. И я резко поднялся из своей засады, желая поприветствовать, а то и слегка попугать гида. И замер.

Человеком, столкнувшимся со мной на узкой тропе в этой горной глубинке, был ни кто иной, как давний знакомец — «маг и целитель Астролон»!

Я узнал его сразу: что поделать — профессиональная память! Похоже, и моя внешность не сильно изменилась за прошедшее десятилетие: он вздрогнул от неожиданности — еще бы — наткнуться на незнакомца в этой глухомани! — потом встретился глазами — и несомненно опознал, ибо тут же отвел их в сторону… А следом произошло самое непредвиденное! Ибо за моей спиною раздался тот самый прерывистый страшный вой «Владычицы перевала». Да если б только вой! Нет, он несомненно содержал наспех выдуманные Метелкой «магические заклинания», которые пронизывали до костей, отражались от потемневших скал и наводили ужас на запоздалых путников.

Но и это не все! Из таинственного мрака, окутавшего вход в пещеру, медленно выплыла призрачная фигура в развевающихся белых одеждах и принялась изображать угрожающе гневные пассы.

Такого двойного потрясения не вынесла бы и более психически устойчивая натура. Что уж говорить о «маге и целителе»! Он завопил от ужаса, вскинул руки, защищаясь от нежданной напасти, рванул вперед, не разбирая дороги, и пропал в сумраке за обратной стороной гребня. Кстати, по моим давним личным наблюдениям, все люди, имеющие отношение к эзотерике: гаданиям, «предсказаниям судьбы» и прочим мистическим непотребствам, были жутко суеверны и пугливы. И Астролон не был исключением из правил!

Паническое бегство сопровождали все те же колдовские завывания, но сейчас в них преобладала ликующе-победная нотка.

На меня напал неодолимый хохот. Держась за трясущийся живот, я кое-как добрел до стоянки и присел рядом с Леонидом.

— Что за странный чувак, вопя, только что промчался мимо? — изумился он. — Едва не сбил, понимаешь… Майка опять чудит?

— Да так… знакомый, — скупо признал я. — Увиделись, и он совсем голову потерял… от радости.

Лёня недоверчиво взглянул на друга, но времени для детального выяснения обстоятельств уже не было — к нам потихоньку подтянулась остальная группа. Я был представлен гиду-руководителю: им оказался вовсе не Астролон, а немногословный и надежный крепыш-литовец, весь заросший рыжей щетиной. Они сразу уединились с Леонидом. Пестрые разновозрастные туристы спешили нащелкать «селфи» на фоне медленного гаснущего зеркала «нашего озера» и торопились дальше — к деревушке.

Дочурка предусмотрительно отсиживалась в своем неприступном убежище.

— Что это было? — поинтересовался плотный седоватый дядечка — живой образчик доброжелательно-любознательного европейского туриста. — Какие-то странные мистические звуки…

— Еще с седьмого века местные жители называют этот гребень «Ведьминский перевал», — охотно пояснил я и заговорщически приложил палец к губам.

И лишь когда все давным-давно разошлись, а от стоянки потянуло стряпней, к нам спустилась Майка. Она нерешительно подобралась ближе, еще не зная: ждать ли неминуемой головомойки или награды. Стащила капюшон и осторожно прозондировала обстановку:

— Здóрово я, па?

Я нежно растрепал ее волосы. И отвернулся, чтобы скрыть улыбку.

— Настоящая ведьма! … Виноват: Владычица! Наверное, в соседней деревушке аж икали со страха! На века запомнят.

Та сразу приободрилась.

— А ты видел, видел, фатер, как длинный испугался?! Я потом выглянула — так он бежал где-то с километр, не вру! И даже падал!

— Да. Похоже, он и в самом деле жутко пересрал! — признал я. И выдал «Белой Владычице» — в знак поощрения! — дополнительный пакетик изюма из нашего неприкосновенного запаса.

Глава 51. МАРИЧИ

Вы, наверное, не слышали старую тибетскую байку о том как йети, или мифический «снежный человек», ловит местных сурков? Так вот, он находит норку, терпеливо поджидает, когда ее хозяин выглянет на поверхность, а потом садится и давит его своей массивной задницей.

Именно такой йети подкараулил свою жертву под самое утро. Он выждал удобный момент и уселся на груди, да так основательно, что у меня перехватило дыхание!

… Нет-нет, это не было ночным кошмаром: на моих ребрах точно кто-то восседал. И даже подпрыгивал! Я ошарашенно поднял слипшиеся от морозца веки и обнаружил, что сверху, как на диванчике, удобно расположилась Майка.

— Морген! — бодро произнесла она. — Не разбудила?

Я спихнул ее в сторону, выпростал руку из спальника и взглянул на часы. Черт, ранее утро! Стрелки едва-едва перевалили за четыре, хотя небо уже розовело.

Тут же в лицо посыпалась ледяная пыль, и я с удивлением осмотрелся по сторонам. Все окрестности были укрыты мелкой снежной крупой. Ее нанесло даже в нашу пещеру.

— Наколдовала-таки! Твои козни, Владычица?

— А то! — она довольно хмыкнула.

— Ну хорошо хоть не буран. А то б застряли на месяц, да еще без провизии. Пришлось бы заняться людоедством…

Метелка заботливо отряхнула папин спальник от сухого снега. Бросила взгляд на храпевшего рядышком Лёню и неожиданно приникла к моему уху. До меня донесся сладкий запах свежесожранного изюма.

— Па-а, — шепнула Метелка, — а она здесь…

— Кто «она»? — не понял я спросонья.

— Маричи, — протянула дочка, словно в этом коротком имени было по меньшей мере восемь гласных.

— Слушай, Майка, — поморщился я, — если нечем заняться, сделай зарядку. Потом приготовь завтрак. А я вздремну часик-другой…

Ее серо-голубые ледяные глаза широко распахнулись от обиды на мое неверие.

— Пойдем! Сейчас сам увидишь, — требовательно позвала Метелка и принялась теребить мой замерзший нос — единственную часть тела, торчавшую из спальника.

Что делать? Вылезать из нагретой постельки на холод — та еще радость! Ну а уж ползти по скользким, покрытым снегом камням куда-то вверх — удовольствие вдвойне. Но я не мог разочаровать дочь и посему, вяло чертыхнувшись, расстегнул «молнию» на спальнике, протер глаза… и покорно поперся в дочкину пещеру.

В ней было неожиданно тепло и даже уютно. Ярко и ровно светила свечка, догорали утренние благовония.

— Ну как мое «место силы»? — похвалилась Метелка.

— Молодец! Постаралась!

Она сложила спальник пополам, постелила его у входа и дернула гостя за руку, побуждая сесть рядом.

Я повернулся лицом к востоку и обомлел. Такого красочного восхода мы не видели ни разу в жизни! Солнце, медленно выползая из за противоположной гряды, обрамлявшей «наше озеро», распространяло лучи величественно и мощно. Они заполонили все небо неистовой радугой. Слабые подобия этой картины можно было увидеть на старых тханках, но те, увы, были лишь потрескавшимися изображениями на ткани — плохонькой копией того волшебного действа, что разворачивалось пред нами.

Майка повелительно приложила пальчик к губам. Мы сидели рядышком, и своей острой коленкой она уткнулась в мое бедро.

Когда глаза стали слезиться от напряжения, солнечные лучи неожиданно стали зеленоватыми, потом резко изменили окраску и сгустились в глубокий розовый. И тогда, далеко-далеко, гораздо выше окрестных скал, я увидел маленькую фигурку-фантом. Призрачно-прозрачная, она обретала очертания, детали и объем; и в какой-то момент мы смогли разглядеть и опознать неожиданно знакомые черты. Затем изображение вспыхнуло… и его поглотило пространство. Пред нами по-прежнему расстилалось бездонное розовато-голубое небо.

Минут пять мы молчали.

— Как Полинка, да? — выдохнула Метелка.

Папа и дочка посидели еще немного, словно надеясь на продолжение, но ничего не происходило. И они вернулись в лагерь.

࿇࿇࿇

Нет, Майка ошиблась. Ибо в Марицейе, так внезапно проявившейся в утреннем небе, я доподлинно опознал ту субтильную девчонку — «молодую козу» с годовалой дочкой, случайно повстречавшуюся на моем пути ровно двенадцать лет назад…

«Дакини», — подтвердил тогда Сергей. Сегодня я убедился в этом сам.

И еще! Покидая наш временный приют, у меня возникло стойкое ощущение, что там, на перевале, незримо присутствовал кто-то еще… Да-да, поверьте: этот невидимый «третий» неустанно находился прямо за моей спиной.

Глава 52. НЕСПЕШНЫЙ ПУТЬ ВНИЗ

Дальше дело наладилось. Перевал был самой высокой точкой путешествия, и теперь путь пролегал исключительно под уклон. Майка, как главная первооткрывательница, резво скакала в авангарде. Лёня шагал следом, а ваш покорный слуга семенил в хвосте, стараясь не отставать.

Я намеренно опускаю перечисление дивных пейзажей, повстречавшихся на нашем маршруте. Живописать красоты местных гор, ущелий и перевалов — дело абсолютно бесполезное; оставалось надеяться на свой маленький фотоаппарат, да пытаться сохранить эти картины в памяти.

Рюкзаки заметно опустели, и нести их было одно удовольствие. Даже моя одышка куда-то прошла; скорее всего, легкие наконец-то привыкли к высокогорью.

— Мда, засиделся я дома… Спасибо, Лёнь! Шикарнейший подарок! Никогда не забуду, ну а дочурка — тем более. Прикинь, как она этим походом хвастаться станет!

— Да ты вообще засиделся, — окинул он меня ироничным взглядом, — за десять лет-то. Всё на одном месте. Считай, что лежишь на печке и ходишь изредка на рыночек… Не тянет обратно в цивилизацию?

— Не-е, — я протестующе замахал руками. — Во-всяком случае, сейчас. Посмотри, какие чудеса вокруг! Что я там позабыл?

— Нормальный транспорт. Комфортное жилье. Качественную технику и бытовые услуги. Хорошую жратву, медицину, наконец… Общение с себе подобными…

— Если насчет общения, так мне Майки за глаза хватает, — я ткнул пальцем в сторону белесого хвостика, болтавшегося далеко впереди. — Так забьет голову, что к вечеру не знаешь, куда сбежать.

— Или ты, как Лев Николаевич, решил слегка «опроститься»? Быть «поближе к земле», к природе? — съязвил он.

— Фу-у, какие глупости! Никогда в «толстовстве» заподозрен не был! Ну а природу, особенно дикую, я слегка побаиваюсь: все ж городской человек! Даже босиком не хожу, а если доведется присесть на пенек, то трижды его обмахну… Не, Лёнь, цивилизация, в том виде, как ты только что перечислил, дело замечательное. Но мне не нравится, что за ее «достижения» нам втирают сейчас абсолютно иные вещи. От них-то я и стараюсь держаться подальше… Пояснить?

— Давай! — согласился он. — Болтать — не рюкзак тащить! И, как говаривал покойный Абдулла, «дорога переносится легче, когда встретится добрый попутчик»…

— Вот смотри, — приступил я издалека, — как сам считаешь: когда человечество жило и действовало продуктивнее всего?

— Трудно сказать… Вполне возможно, что последние полвека, нет?

— Чепуха, Лёнь! Полнейшая чепуха! — и я ее решительно отметаю!

— А твой вариант?

— На мой непросвещенный взгляд, такие деятельные эпохи можно пересчитать по пальцам… Вот и давай займемся на досуге.

— Тогда разумнее начать с древнего Китая, — подсказал он.

— Согласен! Величайшая цивилизация, коей почти четыре тысячи лет, изобрела массу эпохальных вещей: компас, бумагу, порох… ладно, остановлюсь, а то полчаса перечислять можно! А еще развивалась духовно, причем в разных направлениях. И выбор был огромен: даосизм, конфуцианство, китайские ветви буддизма. Параллельно назову древнюю Индию: с изобретениями было похуже (у китайцев несомненная фора, ибо они прагматичнее), с философией и духовностью — получше. Индуизм, буддизм… ладно, все это мы хорошо знаем.

— Не разжевывай, как ребенку! Давай, быстрее двигай на запад!

— О шумерско-аккадской цивилизации ничего сказать не могу, равно как и об их вкладе в общечеловеческую копилку знаний, ибо малость некомпетентен. Зато совсем неподалеку, на восточном побережье Средиземного моря расцветал уникальнейший сплав, конгломерат самых разнообразных народов. Тут и семиты (иудеи, арамейцы, финикийцы и прочие), и египтяне, и «народы моря» — деятельные, воинственные, мобильные и сплоченные. Именно здесь на основе протоарамейского языка и зародилась современная письменность — в том виде, в котором мы ее знаем сейчас… И творилась эта лепота всего каких-то две-три тысячи лет назад.

— Кстати, никогда не принимал всеобщего восхищения пирамидами…

— В точку, Лёнь! На мой взгляд, это дебильнейшее «достижение цивилизации»! И в моем личном списке кретинизмов оно прочно удерживает первое место. Ты только вдумайся — сколько сотен тысяч идиотов задействовали, чтобы непосильным рабским трудом воздвигнуть усыпальницы для таких же идиотов, но только облаченных в царские мантии.

— В Тибете случилась похожая ситуация, — припомнил Леонид; он остановился, чтобы поправить лямки рюкзака. — Король Нангчена как-то выглянул из окна и обнаружил, что вершина огромной горы мешает ему любоваться восходом. «Я великий правитель! И хочу греться под солнышком!» — вскричал он. И послал тысячи рабочих — раздолбить ее до основания! Те горбились-гробились, но потом кто-то умный сказал: «Мы начали не с того конца. Гораздо проще срубить голову королю, чем вершину этой горы!» … На том и порешили! И, веришь, больше никто из царьков с подобными грандиозными проектами не экспериментировал!

— Поучительная история. Но идем далее… Древняя Греция и Рим! Нужно ли чего-то растолковывать? Ладно, пусть они непрерывно ввязывались в бессмысленные войны, старались захватить огромные пространства, которые не смогли потом переварить… Но в то же время жили и творили Архимед, Пифагор, Платон, Сократ, прочие ученые и философы, коих не счесть! И замечательные скульпторы, художники, писатели и поэты… Какой расцвет! Какое тотальное восхищение красотой и здоровьем человеческого тела — вспомни те же Олимпийские игры! И какой унылый, но закономерный распад!

— Ну так были предпосылки. Во-первых, тщетные попытки завоевать «весь мир»: аж до Индийского океана! И все — по воле единственного мегаломаньяка, который, образно говоря, никак не мог нажраться властью и даже объявил себя божеством. И которому почему-то присвоили титул «Великий». То же самое, кстати, касается неуемных и гневливых римлян, мечтавших откусить половину Европы — до границ Шотландии. Чем кончилось? Как водится — подавились!

И второе… Понимаешь, среднестатистический гражданин Эллады или Рима, взращенный на какой-нибудь мирной философии, типа гедонизма или эпикурейства, и считавший целью наслаждение жизнью и ее удовольствиями, — ну, Серый, типа мы с тобой, — всегда менее агрессивен и более расслаблен, ибо существовал по принципу «живи и дай жить другим», чем те, чей удел «страдать при жизни»…

— Ага. И заставить страдать остальных! И посему дальше наступают «темные века» и прочее жестоко-религиозное средневековье.

— Про гуннов, вандалов и нашествия прочих варваров ты забыл? Или перескочил?

— Пропускаем… — я махнул рукой. — В любом случае, гибнут древние цивилизации, уничтожаются библиотеки и произведения искусства, погребаются научные и философские знания, запрещаются книги о постижении Вселенной и ее законов; попутно — с абсолютно благими целями! — выкашиваются миллионы «еретиков», «неверных» и прочих «ведьм» (думаю, что в религиозных войнах погибло поболе народа, чем в обычных). Сжигают Джордано Бруно, преследуют Галилея… И мир погружается во тьму!

— Смахивает на мини-кальпу, — подтвердил Леонид, — совсем как в буддизме или индуизме: «день — ночь».

— … Итак, Лёнь, вслед за расцветом Древнего мира, потребовались почти полторы тысячи лет, чтобы наступила Эпоха Возрождения. Вот тебе номер два в нашем списке.

— Между прочим, всегда удивлялся — с чего вдруг? Причем на абсолютно пустом месте… И, бац, на тебе! Сотни великих скульпторов, художников и ученых. Как так?!

— За версту вижу технаря, — подколол я. — А ларчик открывается просто. Во-первых, обрушилась Византия — последний оплот цивилизации в восточном Средиземноморье, и агрессивные лавины завоевателей хлынули в Европу — мочить тех, кто полумесяцу предпочитал крест. А у Византии, между прочим, было офигительное развитие! Но толку-то: все погибло! А кто смог уцелеть и выбраться из месива, ринулись спасаться на запад.

Во-вторых, в Европе того времени появилась масса городов-республик и так называемых «вольных городов» — открыто плюющих на светские и церковные власти. Они обладали достаточной мощью, чтобы отстоять свою независимость; производственным потенциалом, ибо там были сильны гильдии и цеха, и, что главное, желанием и возможностью приютить всех, кому было невмоготу носить на себе двойную удавку. Так что византийские беженцы пришлись к месту… И понеслось: союз искусных ремесленников, ученых и творцов принес удивительнейшие результаты! Знаешь, когда я смотрю в каком-нибудь музее полотна и скульптуры Эпохи Возрождения, то у меня просто рот не закрывается! Стою и думаю: «Ну как такое вообще возможно? Шестьсот лет назад!»

— И заодно сравниваешь их с посконно-«родными», я угадал? — ядовито спросил Леонид. — Если, конечно, вообще имеется с чем сравнивать, так?

— Угадал. Сравнивать в самом деле не с чем! Ибо местным художникам стали предоставлять пансион и отправлять на учебу в Италию или Германию лишь в восемнадцатом веке. Да и то, как полагаю, по высочайшему соизволению. Зато последнее дало свои плоды, и я искренне считаю, что русская школа живописи восемнадцатого-девятнадцатого веков значительно превзошла своих западных учителей… Ну а наука традиционно была в загоне до тех пор, пока царь Петр не дал увесистого пинка для ее развития. Кстати, единственный правитель, достойный моего уважения! Который действительно мечтал вытащить страну из дремучего средневекового болота и приложил для того колоссальные усилия. Потому его и жалко: стоило императору умереть, как все благие начинания по приобщению к мировой цивилизации погрузились обратно — в любимую тухлую трясину.

— И теперь Петр Алексеевич грустно сидит на бронзовом коне посреди моего родного городка… и по ночам наверняка задумчиво чешет затылок. Сам не видел, но…

— Вполне возможно! Ну вот, Лёнь, а теперь переходим к самому интересному — к Великой промышленной революции, которая, словно по волшебству, спонтанно свершилась сразу в нескольких странах — Англии, Германии и Голландии. Между прочим, очень не люблю слово «революция» по отношению к этой уникальной эпохе. Ибо революция подразумевает какие-то насильственные действия, слом всего «старого», зачастую — уничтожение инакомыслящих и выбор «единственного правильного пути», который, как водится, заканчивается крахом. И — исторический факт! — «революции» тотально не работают! А почему? Да потому что любые коренные изменения в промышленной, социальной, светской и культурной сферах могут опираться только спонтанном и ненасильственном изменении менталитета, то есть умов всего населения. Не «принудить», но «захотеть», ты понял?

… И тут, на самом интересном месте, зазвонил мой спутниковый телефон. Я чертыхнулся и полез во внутренний карман куртки.

Глава 53. ЭПОХА ПАРА

Деликатный Лёня отошел метров на восемь, не желая мешать переговорам. Как и ожидалось, на противоположном конце оказался г-н главный инспектор. На сей раз он был предельно краток.

— Господин полковник, — официально обратился Пунцог, — хочу доложить что ваш дом действительно находится под надежной охраной. Ибо сегодня ночью кто-то неизвестный хотел открыть боковое окно и пробраться внутрь… — тут он издал довольный смешок, — так верите, вся хорошо прикормленная стая ринулась отстаивать это скромное жилище.

Полицейский не выдержал, засмеялся и перешел на русский:

— Рвали так, что бедолага еле спасся. Кстати, был он не один: неподалеку поджидал мотороллер. Но эффект… одним словом, эффект поразительный!

— Задержали?

— К сожалению! Брат выглянул на шум, но мотороллер уже сворачивал в переулок.

— Мое присутствие требуется?

— Нет-нет, что вы, господин полковник! Отдыхайте. Полиция справится! Кстати, привет вашей замечательной дочери, — он опять перешел на «вы». — Надеюсь на скорую встречу.

Я поблагодарил, отключился и догнал Леонида. Мое лицо было непроницаемым.

— Что случилось? — попытался разузнать он.

— Ничего страшного: детишки Шармы игрались. Наверное, по Майке соскучились, — привычно соврал я. Он понимающе кивнул, и мы принялись догонять дочку.

࿇࿇࿇

Минутки три я осмысливал новости. Потом решил, что ничего экстраординарного не произошло — очередная атака успешно отбита (с потерями у противника), а «ловля на живца» идет по плану. И мы продолжили неспешный разговор.

— Но давай, братик, вернемся к нашим баранам! Кстати, Лёнь, именно с них все и началось. Потому что благосостояние средневековой Англии настолько зависело от поголовья овец, что даже глава парламента традиционно восседал на мешке с овечьей шерстью. Итак, первой была — о, чудо! — волшебная машина, прявшая без участия человеческих рук! Вначале нехитрый механический привод вращался доходягой-осликом, потом в ход пошел более мощный и неиссякаемый движитель — вода, вернее — водяное колесо. Но тут подоспело совсем другое изобретение — паровая машина Уатта! Теперь ткацкие станки, оснащенные сорока и более челноками, крутились практически безостановочно и повсеместно. Ослика уволили посредством пинка и отправили пастись на ближайшую лужайку, а к паровой машине — вот же додумались! — присобачили еще и водяной насос. И теперь он мог непрерывно откачивать воду из шахт, за счет чего повысилась добыча угля. Который, в свою очередь, закидывался в ненасытные промышленные печи и домны. Уголь вскоре превратили в кокс, и сразу вырос объем производства высококачественных металлов. Последние отлично послужили в деле создания точных механизмов и надежных промышленных станков. Более того, из угля стали добывать газ, и теперь жилища, производственные площади и общественные пространства обзавелись удобными фонарями. А еще газом можно было греться или использовать его в качестве топлива для двигателей.

— Да я это с шестого класса знаю, — тщетно попытался остановить он мою самодеятельную историческую лекцию. — А то и с четвертого. Что ты мне мозги пудришь!

— Но это ж я специально, чтобы было с чем сравнить. Потерпи!

— Терплю! — буркнул он.

— В сельском хозяйстве — свой прорыв: там появились всякие хитроумные сеялки-жнейки, что привело к возможности обработки бóльших площадей и сбору урожая — достаточного, чтобы не бояться голода. В деревеньках высвободилось огромное количество трудоспособных рук, и эта рабочая сила нашла применение на производствах. Ее ежедневному перемещению поспособствовало изобретение паровоза Стефенсона и паровой турбины Парсонса. Дальше — «ту-ту-у!» — поплыли пароходы. Потом стали проводить первые опыты с электричеством и изобрели проволочные средства связи… Ладно, зачем пересказывать весь учебник истории! Вот это и был, как я считаю, самый плодотворный век-полтора в истории человечества! Эпоха пара, или Викторианская эпоха…

— Но ты не забывай: злые языки поговаривают, что все это стало возможным лишь благодаря «первоначальному накоплению капитала», а он, как водится, был связан с грабежом многочисленных колоний — взять ту же «Владычицу морей»…

Я досадливо мотнул головой:

— Лёнь, умоляю, не повторяй эти бредни из ветхих учебников!

— А ты докажи, — насмешливо попросил мой друг.

— Охотно! Португалия и Испания были богатейшими странами, получавшими гигантские доходы от огромных колоний, в том числе — в результате прямого грабежа; вспомни то же золото инков. Однако никакие миллиарды не сподвигли эти государства к переменам, не говоря уже о перевороте в промышленности и науке. Богатели, жирели, а что толку? Так и сидели на своих мешках с золотом! А вот обратный пример: маленькая Пруссия и ее сосед по Балтике, Швеция, вообще не располагали какими-то колониями и не жили за чужой счет. Однако совершили гигантский скачок в своем развитии, исходя исключительно из внутренних ресурсов и трудолюбиво-трезвого протестантского менталитета.

Поэтому все это фигня! Поверь, основой Великого промышленного переворота — вот, я наконец-то вспомнил правильный термин! — послужила свобода торговли землей, освобожденной от феодальных ограничений. На ней стала базироваться свобода предпринимательства в целом. И то, и другое было бы невозможно без гарантированной государством защиты частной собственности — и здесь мы говорим уже о развитой и достаточно справедливой судебной системе.

Попутно было ликвидировано рабство, стал невозможен принудительный труд…

— Ой ли?

— Ладно: тут я аккуратно вставлю словечко «почти», припоминая «работные дома», куда водворяли нищих и бродяг. Зато большинство получило возможность продавать свой труд, не будучи привязанным к конкретной местности, городу и даже стране… Имеешь крепкие, умелые руки или умную голову — однозначно где-то пригодишься! Примерно как в Америке пришлись ко двору миллионы ирландцев, покинувших родину после Великого голода.

Кроме того, — давай скажем отдельное «спасибо» Нидерландам, — стали активно расти и развиваться банки и финансовые рынки. Но, между прочим, на первоначальном этапе их роль была не столь уж велика. Как ни странно, первые производства открывали отнюдь не богатеи, феодалы, лендлорды или банкиры, а трезвомыслящие представители среднего класса; они умудрялись обходиться без дополнительных финансовых вливаний, то есть займов и кредитов. Осторожничали! А вот когда твердо вставали на ноги, крепли и нуждались в дополнительных средствах для расширения уже стабильного производства, тогда и шли в банк.

Ага, позабыл еще об одной предпосылке — развитии торговли и заморских рынков сбыта. Они возникли благодаря Эпохе географических открытий, точнее — усилиями мореплавателей, в том числе и пиратов, неустанно бороздивших моря-океаны. Перепроизводство товаров на одном месте тут же ликвидировалось за счет налаженных поставок в отдаленные страны, чем занималась, скажем, знаменитая Ост-Индская компания… Ну что, съел? Убедил я тебя?

Глава 54. «УДАЧИ ВАМ, МИСТЕР ГОРСКИ!»

— Ладно. Чеши дальше!

— Следующий прорыв застали уже мы с тобой. Обычно его называют «Веком атома», «Эпохой полетов в космос», но у меня имеется свое собственное видение, подкрепленное, кстати, авторитетным мнением. Однако об этом — чуть позже.

Итак, надеюсь, ты согласишься, что расщепление ядра было задумано в первую очередь как большая дубинка для устрашения соседей. И лишь потом, в качестве побочного результата, атомную энергию частично перевели на гражданские рельсы.

— Особенно успешно «перевели» в Чернобыле, позабыл?

— Ага! И «мирный атом» оказался не таким уж ручным и укрощенным; во-всяком случае, несколько катастроф, зараженные территории и люди, погибшие от радиации, тому наглядные свидетельства… Да и тысячи ядерных ракет, между прочим, никуда не делись!

Полеты в космос тоже были продуктом войны (или подготовки к следующей): всем жутко хотелось продемонстрировать супостатам, как они будут атакованы прямиком из космоса. Так что все эти огромные фаллические сооружения с тоннами ядовитого горючего, выталкивающие на орбиты очередной спутник-шпион, — не самый наглядный показатель «цивилизованности» нашего поколения…

— Дай вставлю пять копеек? — внезапно попросил терпеливый Леонид.

— Угу. А то я что-то разошелся!

— Вот смотри: ты у нас «лирик», тебя больше тянет в болтологию — историю и философию. А я по натуре, да и по образованию, чистый «физик», то есть пригоден к точным наукам. И теперь выскажу мнение со своей колокольни. Напомни, сколько человечество летает в космос?

— Лет так… — я замялся. Мне было стыдно, но я действительно забыл. — Пятьдесят, да? Шестьдесят?

— Ага, с тобой все ясно! Ладно, не в том дело. Но смотри: в детстве мы с тобой могли наизусть оттарабанить фамилии всех космонавтов — как бывших, так и тех, кто порхал-кружился у нас над головами. А теперь полеты в космос стали будничным делом; вовсю развивается космический туризм, количество космонавтов, астронавтов и прочих тайкунавтов, как я полагаю, перевалило за несколько сотен. И чем заняты все эти люди?

— Проводят эксперименты, — осторожно подсказал я.

— Во! Причем непрерывно. То хлореллу, то есть обычную ряску, вырастят на станции, то какой-нибудь чахлый кустик, то скрестят дрозофил, — и радуются, как дети, если они дали побеги или потомство! Пытаются создать какие-то «уникальные сплавы» в невесомости. Проводят медицинские опыты друг над другом. И буднично докладывают: «осуществлено столько-то сотен экспериментов». Но о чем это все? Есть хоть какая-то отдача?

Я поднял правую руку и согнул ее в локте.

— Позвольте, Марьиванна?

— Давай, Вовочка!

— Ноль! Чистый ноль. Потому что ни я, ни ты, ни кто-то другой, более компетентный, не сможет привести ни одного примера, когда мудреный опыт или космический эксперимент привели к грандиозному прорыву — хоть в науке, хоть в медицине или биологии, хоть в промышленном производстве. А ведь денег на космос отстегивают триллионы! Но ради чего? Ради амбиций, ради престижа, ради первенства в «космической гонке». А результатов — с точки зрения глобальной пользы для современной цивилизации! — кот наплакал… Между прочим, хочу напомнить, что «союз нерушимых» распался аккурат после того, как хитроумный Рейган втянул его в соревнование в липовых «звездных войнах». Хороший урок?

Слетали американцы на Луну, причем раз шесть — замечательно! Отправили с десяток марсоходов — отлично! Достигли своими кораблями Облака Оорта — пределов Солнечной системы — да, не спорю, все это чудесно с точки зрения познания окружающей Вселенной. Но вот по поводу прикладной полезности… здесь «меня терзают смутные сомнения». А прикинь, если все эти жуткие бабки вбросить, скажем, в международную программу по изучению смертельных заболеваний: того же рака или ВИЧ-инфекции. Да люди давно б здоровенькими ходили!

— Дай дневник, Вовочка! «Пять»! Мой знаменитый земляк, капитан и писатель Конецкий…

— Обойдись без подробностей, Лёнь: Виктора Викторовича я страшно люблю и наизусть шпарю! «Будешь Лондоне купи бюстгалтер размер спроси радиста твоя Муму». Помнишь эту шикарную радиограмму?

— … который в свое время плавал на корабле «космического флота» (весь этот могучий флот, между прочим, полностью пустили на металлолом; как говорят моряки: «на иголки»), изумлялся: «Об океанском дне лучше не вспоминать — два процента положено на карты. Речки на африканском континенте обозначены гипотетически — пунктиром». И дальше следовал общий вывод: мы Земли не знаем, а лезем на Луну! Зачем?

— Марьиванна, а позвольте неприличный анекдотик — как раз по поводу высадки на Луну? Случайно на ум пришел.

— Разрешаю.

— Астронавт Нил Армстронг, первый человек, ступивший на Луну, произнес, как ты хорошо знаешь…

— «Маленький шаг для человека, большой шаг для человечества», — отрапортовал Лёня.

— Ага. Но потом (и все, кто пересказывают эту байку, клянутся в собственной правдивости и достоверности истории!) он вроде как тихо произнес: «Удачи вам, мистер Горски»… Могу приврать: возможно, там фигурировала иная фамилия.

На протяжении десятилетий досужие журналисты добивались у Армстронга — кем был этот загадочный Горски? Нил лишь краснел и отмалчивался. Но однажды, когда миновало почти тридцать лет, раскололся.

«Поскольку все остальные участники этой истории уже ушли из жизни, — якобы признался он, — теперь можно поведать правду. Мне было семь лет. Мы играли с другом в бейсбол, и после моей подачи мячик залетел на ближний двор, к чете Горски. Я, как самый смелый, пробрался через забор — прямо под окно. И внезапно стал свидетелем скандала по поводу некоторых затруднений в их интимной жизни. Жена кричала: "Ты хочешь орального секса? Хорошо! Ты получишь его! Но только… только когда вот этот мальчишка полетит на Луну!"»

— Ну, выходит, нервы у него были из стали, — хохотнул Лёня, — если даже в такой невероятный момент вспомнил про бедолагу-соседа.

— Его так и прозвали: «ледяной капитан»! Правда о себе он говорил обратное: «Боже, я терпеть не могу опасностей» и «Я всегда был и останусь инженером-ботаником»… Но мне больше понравилось обращение семьи по поводу его кончины, кстати, не столь давней: «В следующий раз, когда пригожим вечером выйдете на улицу и увидите Луну, улыбающуюся вам, подумайте о Ниле Армстронге и подмигните ему».

— Удачи вам, мистер Горски, — повторил Леонид.

Глава 55. НОВЫЕ ДЕ КУБЕРТЭНЫ

Ему явно понравилась моя байка.

— Так вот, продолжу. У нобелевского лауреата по физике, старенького дедушки Гинзбурга, спросили аналогичное: «Принесли ли полеты в космос какую-то весомую пользу?» И он твердо ответил: «Нет!» — «А что тогда принесло наибольшую пользу в двадцатом веке?» — не отставал корреспондент. «Полупроводники и лазеры», — так же четко сказал академик.

— Соглашаемся, — коротко прокомментировал Лёня.

— Ага. Итак, полупроводники действительно стали гигантской прорывной технологией — последней в истории современного человечества. И я смею утверждать, что после их появления (но отнюдь не «в связи с ним»!) прогресс абсолютно зашел в тупик. Да ты взгляни сам, что происходит… Допустим, мой смартфон в тысячу раз производительнее первых компьютеров. Скорость интернет-соединений выросла на порядки. Но можно ли это назвать «прогрессом»? Можно ли утверждать, что из-за того, что человечество стало жить, общаться и перемещаться в пространстве быстрее, плюс с ног до головы обвешалось электронными бирюльками, оно стало «цивилизованнее»? Нет! … Здоровее? Счастливее? Трижды «нет»! Стало ли оно умнее, научилось ли думать? А?

— Думать — точно нет. Теперь за тебя «думает» компьютер, а то и говенный смартфон. Да и память тренировать не надо: а зачем? Воспользовался поиском в интернете — и вот он, готовый ответ!

— И мы, Лёнь, приходим к выводу, что за «прогресс» выдают сейчас не качественные, а количественные изменения. Каждый год миллионы никчемных менеджеров, дизайнеров и прочих «мерчендайзеров» впустую сжигают тонны серого вещества, озабоченные одной мыслью: как втереть потребителю новую бесполезную вещичку, тем самым повысив продажи? Как, изменив цвет или добавив одну-две лишние кнопочки, заставить народ поверить, что он покупает «уникальный» и «революционный» продукт?

Чтобы загрести побольше бабок, все средства хороши! И потому на рынок выкидываются смехотворные «инновации», типа «изогнутых мониторов», «мягких экранов», «трансформеров» и прочих «смарт-устройств». Реклама вопит из каждой дырки и щели: «В этом смартфоне задействовано не четыре, а целых шесть гигабайт оперативной памяти», — и тупое быдло рвется к прилавкам и выстраивается в гигантские очереди.

— А что такое оперативная память? — вставил Леонид. — Да и сам процессор. Это ж щепотка речного кварцевого песка, которую выпекли определенным хитрым образом. Ее цена — одна сотая цента! И напихать в смартфон можно не шесть, а восемь, двенадцать и даже больше гигабайт оперативки — техническая возможность есть, было бы желание… Но что тогда они будут втирать следующей весной? Что будут выдавать за «инновации»? Вернее — чем будут кормиться?

— Во-от! Ты же технарь, Лёнь, и потому можешь рассудить трезво: да там и двух гигабайт за глаза хватит, чтобы обеспечивать стабильную и комфортную работу самой операционной системы и прикладных программ. Если, конечно, не навешивать на первую слоновьи яйца. Ведь не секрет, что существует негласная договоренность производителей софта и железа: аппетиты программ растут год от года (хороший пример — современные игрушки или, допустим, браузеры) и требуют все больше и больше системных ресурсов. И посему на старом железе они попросту не запустятся. А потребитель, завороженный «новый функционалом» в программе, вынужден непрерывно приобретать все новые и новые девайсы.

Заметь, кстати, что время работоспособности у техники сокращается год от года; в нее даже встраивают функцию «запланированного устаревания». А сами устройства зачастую вообще не подлежат обновлению или ремонту. К примеру, современный смартфон ты вообще не сможешь разобрать, а уж тем более, извлечь и поменять в нем самый критичный компонент — аккумулятор, ибо он впаян намертво.

— Сталкивался! То же самое творится со многими ноутбуками, где компоненты материнской платы заливают какой-нибудь тугоплавкой бякой.

— И, случись поломка или «запланированное устаревание», ты насильственно вступаешь в эту безумную гонку: покупаешь, покупаешь и покупаешь!

Вот еще один способ замечательного надувательства — «скоростные тарифы» на интернет-связь. «Мы дадим вам сто, сто пятьдесят мегабит в секунду!» — и пользователи послушно меняют старый тариф на новый (цена нового, как сам понимаешь, всегда будет выше). Но раньше, когда ко мне обращались с вопросом: «Какой тариф выбрать?», — я приводил один наглядный пример. Допустим, ты живешь в доме, где имеется сто квартир. К дому подведена труба сечением в квадратный метр, которая может поставлять один кубометр воды в секунду. «Мы продадим вам кубометр в секунду», — завлекают тебя рекламой. Да, пока что все правильно: действительно, если ты один из всего дома будешь открывать кран, к тебе будет поступать один кубометр воды — хоть залейся! … Правда зачем тебе такой объем, вернее — такая дикая скорость коннекта?! Куда ты так торопишься? Но дело в том, что ту же самую «трубу» продают и всем соседским квартирам. И каждая открывает личный краник… Какова будет конечная ситуация? Тоненькая струйка воды!

— Жалко, что ты не автомобилист, — продолжил мысль Леонид. — Присмотрись на досуге: насколько безликими и одинаковыми стали машины. А почему? Да потому что при проектировании все модели продувают в одной и той же трубе. А законы аэродинамики, между прочим, пока никто не отменял: существует лишь одна некая оптимальная форма, которая меньше всего сопротивляется потоку встречного воздуха. И вообще — что такое автомобиль? По сути, обычная повозка: четыре колеса, двигатель, тормоз, сиденья, багажник и крыша над головой! Но в этом гигантском бизнесе «новые модели» втирают точно так же агрессивно. Чуть изменили форму фар или бампера — все, новая модель! Добавили три лошадиные силы — выдают чуть ли не за гоночный автомобиль!

— Лёнь, так ведь и там, и тут, и повсеместно, единственный движитель торговли (когда речь идет не об удовлетворении естественных насущных потребностей в пище, одежде и крыше над головой, а о соревновании «понтов») — человеческое эго, желание «быть непохожим», обладать «эксклюзивной» вещичкой, то есть показать свою успешность и состоятельность!

Понимаешь, я ведь не против современной цивилизации. Я за то, чтобы она развивалась дальше и дальше: улучшалось бы качество человеческой жизни, здоровье людей, удобство их существования. Но я смеюсь, когда за «достижения цивилизации» выдают пшик, дерьмо на палочке… Стало ли жить достойнее и счастливее человечество, обзаведясь всеми этими интернет-технологиями, смартфонами, пылесосами-роботами, машинами и сервомеханизмами? Избавилось ли оно от болезней? Накормлены ли шесть миллиардов голодных ртов? Исчезли ли неврозы и психические заболевания, связанные, в том числе, и с невозможностью достичь состояния «счастья» в мире потребления? Или, наоборот, с состоянием перенасыщения? Фиг! Говоря глобально, Лёнь, человечество окончательно избрало не те ориентиры.

— Можно иной пример потребления? Взгляни на нынешний спорт. И на так называемых «болельщиков»…

— О! И в самом деле. Вспомни, как проходили древние Олимпийские игры…

— Перво-наперво, прекращались войны. Факт!

— Да, это немаловажно. И, говоря кратко, собирался простой народ — все, кто хотел поучаствовать. Победитель получал единственную награду — лавровый венок. Плюс, естественно, всеобщее уважение. И никаких прочих бонусов. Сейчас же… ну, шире всех раздвинула девка ноги на бревне или ковре, умудрилась не упасть, и на тебе — золотая медаль, несколько сот тысяч долларов, роскошная машина, почетное место в парламенте (сам понимаешь, спортсмены — лучшие законотворцы). Или забил мячик — и ты национальный герой и гарантированный миллионер!

— «Отстоял честь страны»!

— И в моей голове не укладывается: почему, к примеру, педагог, взрастивший собственным примером хотя бы одного приличного и порядочного человека, не говоря уже о десятках и сотнях, не числится в героях? Врачам, ежедневно проводящим немыслимые филигранные операции, спасающим человеческие жизни, тоже ничего не светит! Ну почему-то не бегают за ними толпы фанатов, не умоляют подписать футболку или мячик. Не дарят машины, не вручают золотые медали; да и зарплата иногда — кот наплакал. За сезон спортсменка может загрести на рекламе трусов, тампонов и гигиенических прокладок миллионы, но лично я хотел бы, чтобы такие доходы были не у них, а у ученых, медиков и педагогов.

— Есть такая шутка. Вернее, какая к черту шутка — чистая правда! Раньше на трибунах восседали богатеи и смотрели, как в футбол истово сражаются бедняки. Сейчас же у «ящиков» возлежат миллиарды нищебродов с банками дешевого буторенного пива и тупо наблюдают, как миллионеры лениво гоняют мячик по полю. И как притворно корчатся «от боли», стоит им картинно споткнуться и упасть у ворот противника, вымаливая пенальти.

 — Угу. А если рассмотреть вопрос глобальнее, Лёнь, то вообще в «героях» любой нации всегда числятся люди, одержавшие самые кровопролитные «победы». И даже потерпевшие сокрушительные, но не менее кровавые поражения: всякого рода сраные «наполеоны» и прочие «военные гении»… Но заметь, в этой когорте «победителей» мы не обнаружим ни одного, кто избежал сражения, сберег собственный народ, не пустив его в бессмысленный расход, или добился благой цели мирными путями. Мы отлично знаем имена тех ученых, кто изобрел атомную бомбу — средство всеобщего уничтожения, но навскидку не сможем назвать ни одного, кто поспособствовал глобальному развитию науки — не теоретической, а той, что принесла бы реальную и весомую пользу каждому из землян.

— А вот еще прикольная штука! Ведь «спортом» сейчас считают соревнования по компьютерным игрушкам. И, между прочим, за победу в какой-нибудь командной «стрелялке» выплачивают вполне реальные бабульки. Или возьмем тот же автоспорт. Видел, наверное, по ТВ: «ж-ж-ж», — вихрем проносятся машинки, облепленные рекламой; тысячи болельщиков заполоняют трибуны, и еще миллионы лупятся в телевизор.

— Не, ни разу. Преглупейшее занятие! Да и с телевизором проблемы: последний ушел из моей жизни вместе со второй женой — ровно тридцать лет назад. За что, кстати, весьма ей признателен. Ну а завести новый так и не удосужился. Ибо привык сам искать нужную информацию. И терпеть не могу, когда в голову ее вливают насильно.

Но вообще, ты правильно подметил, Лёнь. Соревнование технологий — мощных моторов, толстых шин со специальным протектором, горюче-смазочных веществ или компьютерных программ тоже почему-то считается «спортом». И на мой взгляд, это так же смехотворно, как и считать болельщиков на трибунах, мягких диванах «любителями спорта» или, к примеру, его «поклонниками». Если ты любишь спорт, то обязательно сам выйдешь или на стадион, или на самопальный корт! На худой конец — будешь делать зарядку и бегать трусцой в соседнем парке. И не ринешься бить морды фанатам чужой команды! А всем этим сотням миллионов болельщиков, уютно устроившимся перед телевизором, просто не хватает острых ощущений — при их-то убогом повседневном существовании. Либо дофамина, чтобы получать радость от самой жизни: от интереса к ней, от любимой работы, от полезных хобби и увлечений, от близкого общения с друзьями и любимыми…

— Зато на автогонщиков, — припомнил Леонид, — похоже, самые крупные ставки. Тотализаторы — это гигантский бизнес. Я где-то читал, что по классификации Всемирной организации здравоохранения самой сильной и вредной зависимостью считается…

— Алкоголизм! — со знанием дела подсказал я.

— Не угадал! На первом месте идет, если не ошибаюсь, игорная зависимость. На втором — табакокурение. А твой алкоголизм болтается где-то в хвосте. Так что игромания — жуткая штука!

— А знаешь, — признался я, — была когда-то у меня задумка: написать новую Хартию олимпийского движения — применительно к реалиям двадцать первого века…

— И что? Сочинил?

— Не, не потянул! Слишком уж глобальный труд. Но основные положения перечислить могу. Моя основная идея — вернуть олимпийским соревнованиям их первоначальный дух. Вообрази — собираются в отдельно взятой стране (пусть в той же Греции) все, кто может и желает поучаствовать. И каждый представляет сам себя, а не команду, федерацию, страну и прочее; чтобы не было имперских амбиций: «мы всех врагов порвали в медальном зачете!» … А то каждую победу в раздвигании ног или, скажем, в прыжках с шестом преподносят и раздувают так, будто она одержана где-нибудь в кровопролитном сражении на Перл-Харборе или в операции «Оверлорд», а не на мирных спортивных полях. Но можно ли «защитить честь державы» танцами у шеста… виноват, на ковре?

— Риторический вопросик…

— Глобальным научным открытием, которое перевернет весь мир, Нобелевской премией — однозначно!

— Ошибочка. Научные открытия принадлежат всему человечеству, а не стране или отдельной научной школе.

— Да, ты прав. К тому же, весьма сомнительно, чтобы некоторые спортсмены стремились вообще что-то «защищать», кроме своей персональной славы, кошелька и индивидуального благополучия. Почему я так считаю? А ты взгляни сам! Вырос, допустим, толковый молодой хоккеист. Куда он стремится попасть? В ту же Канаду или Америку. Футболисты и теннисисты мечтают о Европе. Завоевала какая-нибудь очередная «звезда»-однодневка золотую медаль — и рвется туда же, пока не позабыли ее имечко!

Кстати, обрати внимание еще на один факт. Лет так сорок назад фамилии спортивных знаменитостей-долгожителей десятилетиями были на слуху, их знали и почитали не меньше космонавтов. Я даже имена греческих олимпиоников, если напрягусь, могу припомнить — потому что они вписаны в мировую историю на тысячелетия.

— Люди были достойнее. Виноват, не «люди», а личности!

— И даже я таких застал… Взять ту же Катарину Витт — … ох, как я ее люблю! Жалко, попка не в моем вкусе: слегка тяжеловата! — из почившей в бозе ГДР. Прикинь, она почти десятилетие собирала все медали в фигурном катании! Ровно двадцать лет — выступала на льду в своей артистической группе, попутно став чемпионкой мира среди профессионалов. Покинула большой лед в сорок два года! А еще — в том же возрасте снялась в «Плейбое», причем журнал умолял ее сделать голую фотосессию целых десять лет! Глянцевый выпуск стал раритетом, и за ним гоняются коллекционеры…

— Интересно было б взглянуть…

— Увы, там совсем целомудренная эротика. Но какая красавица-девчонка, да еще и умница! Журналисты прозвали ее «человеческим лицом социализма»! Или ее соотечественница — изумительная гимнастка Макси Гнаук; с личиком и фигуркой прилежной немецкой школьницы. Так та, начиная с московской Олимпиады, семь лет побеждала почти на всех соревнованиях!

— ГДР насчет спорта всегда была на первых позициях, даже я помню… — снова вставил Леонид. — Особенно в легкой атлетике!

— Лёнь, у них имелась глобальная государственная программа — детишек массово приучали к спорту с младых ногтей. Кстати, начинали не они: это еще в тридцатых-сороковых постарались… А сейчас? Слегка выросли у четырнадцатилетней девочки-чемпионки задница и ляжки — все, дорогая, проваливай с ковра или льда! Потому что тебя теснит более молодое поколение — голодное и охочее до славы, денег, почестей… Ну и где они, все эти «звезды на час», — годика так через два после «сокрушительной победы» на бревне?

Лёня отпустил весьма нецензурное словечко.

— И то верно! Итак, пусть наши новые олимпионики живут все вместе, сообща, не взирая на пол, национальность или вид спорта! И не в роскошных отелях, а по-походному — в палатках: знакомятся, общаются, завязывают дружбу. А соревнуются — без учета возраста, роста, весовых категорий. И исключительно в голом виде: так и здоровее, и эстетичнее, и прикольнее наконец! И не на вылизанных тартановых дорожках, искусственных газонах, а прямо на природе. Согласись, одно дело, когда ты плывешь по идеально гладкой поверхности бассейна, и совсем другой коленкор, когда борешься с волнами где-нибудь на взморье. А главное, Лёнчик, — ни-ка-ких «достижений цивилизации», то есть видов спорта, где задействованы технологии! Пусть соревнуются тело, ноги, мышцы, голова, а не спецматериалы и производители спортивного оборудования или экипировки… Захотел сразиться в метании копья или в стрельбе из лука — так иди и сделай его собственными руками! А потом покажи всему миру — на что горазд! Решил стать чемпионом в гребле — бери пилу, долото, фуганок и долби себе лодку или строй каноэ. Слабо?

— Тогда подкину еще одну идейку: никаких видов спорта, где меряют субъективными оценками. Допустим, всегда можно определить, кто пришел к финишу первым, так ведь? А вот на ковре, где, как ты изящно выразился, кто-то шире всех расставил ноги, победу определить куда как сложнее. Так что исключаем! Чтобы действительно было «Быстрее! Выше! Сильнее!» … Понял?

— Отлично! Обязательно учтем. И еще: никакой рекламы, спонсоров и прочей мишуры… Ну и в качестве единственной награды — традиционный лавровый венок. Но ни цента денег! Вот тогда и посмотрим — много ли осталось в жизни настоящих спортсменов? А чудесных детишек, зачатых в ходе соревнований, — ведь случатся же такие, я уверен! — определим в бесплатную олимпийскую школу, наподобие спартанской. Пусть будет хоть какая-то позитивная селекция среди дохлой и тухлой биомассы!

— Мда, братик! Похоже, мы становимся основателями нового олимпийского движения. Пьер де Кубертэн наверняка трижды повернется в могиле от зависти! А не прославимся — так посмеемся!

Глава 56. «ПУГАЧИ» И МУЗЫКА ПОД ОДЕЯЛОМ

— Ага, кстати! О детишках… Серый, возраст у нас почти одинаков, — лет пять разница, да? — поэтому однозначно поймешь смысл вопроса. Скажи, был ли ты в детстве счастлив?

— Шутишь? — возмутился я, ни на секунду не задумавшись. — Да это самое счастливое время!

— А променял бы его на современное — с электросамокатами, компьютерными девайсами, интернетом, тысячами виртуальных забав?

— Ни-ког-да! — твердо ответил я. — Знаешь, из игрушек у меня имелись кубики, сделанные, как я подозреваю, зэками на зоне, да мой любимый дедушка выпилил для внука из остатков стройматериалов кучу удобных досочек и блоков. Из них получались замечательные крепости! С воротами, башнями, бастионами. И везде были расставлены старомодные оловянные солдатики: образца, наверное, тридцатых годов прошлого века. Ох и баталии происходили! Так вот, свои игрушки я не сменял бы ни на один из убогих смартфонов!

— А еще чем игрался-увлекался?

Я призадумался.

— Еще… Еще, раз уж мы заговорили о спорте, делал себе изумительные луки: из орешника или толстой ветви сосны. Находил в ближайшем парке подходящую, стругал ее перочинным ножом — подарком дедушки (похоже, это была самая дорогая и ценная вещь в моем хозяйстве; мы его вместе выбирали в старинной скобяной лавке), сгибал, натягивал тетиву из лески или прочного шпагата. Ну и стрелы тоже были самодельными, между прочим — отлично сбалансированными и с металлическими наконечниками. Большая удача — подобрать на улице красивое голубиное или воронье перо для хвостового оперения! Правда стрелял я плохо, но это дело десятое.

Еще втихую экспроприировал у папочки испорченные и отсыревшие патроны и взрывал их в песчаном карьере. Взлетали вверх аки ракеты Илона Маска!

— Во-во! — воспрянул Лёня. — А с карбидом не экспериментировал?

— А как же! Таскали с ближайшей стройки: отличный «бум» получался! И «пугачи» сам делал — из медных радиаторных трубок от холодильников со свалки… Спасибо огромное, кстати, дедуле (я даже назван в его честь) — научил пилить, строгать, прибивать; короче, работать руками.

— А велосипед-то был? — Лёня оживился от воспоминаний молодости.

— Сначала разваливающийся трехколесный. Первый двухколесный, опять спасибо дедушке, появился в семь лет. «Школьник» — помнишь такую модель? Классе в пятом родители купили «Орленок», уже посерьезнее. Еще через два-три года — «Украину»…

— С ласточкой на шильдике рулевой колонки?

— Именно! Так вот, могу похвалиться, что все детство-юность я с велосипедов не слезал. И в магазин, и на рыночек, и белье в прачечную отвезти, и по ночному городу покататься — просто так… Даже зимой гонял — по снегу и льду в парке, правда падал часто.

А еще увлекся фотографией. Тут уже спасибо маме — в первом классе подарила «Смену»; наверное, лучшую камеру для начинающих. И впоследствии родители денег на технику не жалели: я еще до университета прикупил аж несколько фотоаппаратов. Последними были «зеркалки» с набором профессиональной сменной оптики. И фотолаборатория имелась; хорошо помню, как часа на четыре оккупировал ванную комнату и сидел при свете красного фонаря.

— Ну а насчет музыки? Гитары всякие, пластинки, записи?

— Гитары никогда не было. Со слухом у меня плохо, с голосом — еще хуже. А вот со звукозаписывающей аппаратурой — получше… Вначале дома стоял огромный комбайн «Романтика» — всеволновой приемник, вертушка третьего класса и хреновенький магнитофон, собранные в одной тумбе. Но и он меня вполне устраивал. Классе в восьмом появился стереофонический бобинник и вертушка высшего класса… Ну и стопки пластинок, бобин и кассет! Да ты вспомни сам, каково это было — переписать хотя бы один альбом!

— Целое приключение! Идешь к однокласснику, в руках — тяжеленный магнитофон, килограммов так на десять-пятнадцать. Пока доберешься, пока распутаешь кабели, перемотаешь бобины, три магнитные головки ваткой со спиртом протрешь, отстроишь уровень звука… Переписать один альбом — час работы! Зато как радовались, если удавалось заполучить что-то ценное и свежее.

— Да ну, не заливай: ты ж из Питера! Это я из провинции.

— Так один фиг все привозилось окольными путями из-за границы, а потом сбывалось «из-под полы» за сумасшедшие деньги. А помнишь, Серый, сколько рок-групп находилось в «черных списках»?

— Да и за продажу винила или записей можно было схлопотать реальный тюремный срок…

— Кстати, ты «Би-Би-Си» ночью из-под одеяла слушал?

— Конечно! Еще школьником! И «Рок-посевы» Севы Новгородцева, и «Бабушкин сундук» Сэма Джонса. А еще «Дойче велле», «Войс оф Америка» и «Коль Исраэль» — сквозь непрерывный вой помех. Не знаю, как у вас, но в нашей области глушили их просто зверски!

— А у нас — еще сильнее!

— Но мы все равно интересные передачи умудрялись с приемника записывать, — с гордостью похвалился я. — А что не удалось записать, запоминали и друзьям в школе пересказывали. Сначала на «политинформации» всякую коммунистическую лабуду несли, а потом, на переменке — о совсем обратном говорили!

— Ты как про меня рассказываешь, — подтвердил Леонид, — хоть я помладше и многого не застал.

— Короче, каждый день в детстве-юности был плотно занят. Запоем проглатывал книжки — опять спасибо родителям и дедушке: научили читать в три с половиной года, да и дома имелась замечательная библиотека. Собирал марки, значки… Знаешь, в школе мы были отъявленными раздолбаями, но раздолбаями ответственными. По поведению — почти что «неуд», зато учились практически на «отлично». Каким-то образом получалось еще в школе делать всю «домашку», так что хватало и на футбол, и на большой теннис, и на пинг-понг, и на многочасовое бултыхание в речке. Изумительное время, беззаботное! И я б его ни на что не променял!

Глава 57. «СНЕЖИНКИ», А ТАКЖЕ ИНЫЕ МЕРЧЕНДАЙЗЕРЫ

— Теперь догадался, к чему клоню?

— Не особо.

— Ну ты даешь! Я ж пытаюсь продолжить твою тему — о развитии цивилизации. Еще точнее — общества.

— Я-то думал, что просто о детстве расспрашиваешь. Виноват, увлекся!

— Не, все в порядке. А теперь сравни свою счастливую юность с современностью…

— Э-э… Не хочу уподобляться старому хрычу, который сидит на завалинке, костерит всех подряд и назидательно талдычит, что «в лаптях было удобнее», а «в квасе — вся сила».

— Тем не менее… Поразмысли непредвзято — есть разница?

— Май-ка-а! — внезапно заорал я во весь голос, — в ручей, жопа, не бултыхнись! — и переключился обратно.

— Разница? Огромная, Лёнь! Во-первых, это дичайший инфантилизм всех этих «снежинок» и прочих представителей «Поколения Y» (или какие там еще буквы алфавита?)… Говоря проще, на них вообще нельзя положиться! А нулевая степень ответственности прочно связана с тотальным нежеланием мужать и взрослеть… эдакие вечные мальчики и девочки…

— Разные «Тёмы», «Жени» и «Нюты» — в тридцать-сорок лет-то!

— Ага. Зато с непомерными социальными запросами и аппетитами. Следствие инфантильности — нежелание покидать родительский дом и избавляться от родительской помощи и опеки.

— А зачем? Предки обслуживают, подкидывают деньжат — чего еще надо для комфортной жизни?

— Слыхал, наверное: в Японии это явление стало настоящей национальной проблемой — вполне взрослая молодежь уединяется дома, жрет всякое говно типа чипсов и пиццы, сутками просиживает за смартфонами или компьютерами, а родители вкалывают, чтобы обеспечить свое любимое половоззрелое чадо. Как их там обзывают: «хикки»? «Хиккомори»?

— Гнать поганой метлой! — быстренько подсказал весьма практичный рецепт Леонид.

— И то верно! Скажем, я оставил родительский дом ровно в семнадцать — только меня и видели! Сам поступил в университет (конкурс — шестнадцать человек на место). Отслужил два года, а не отнюдь не откосил от армии. Сам выбирал работу, самостоятельно шагал по служебной лестнице — и никто меня не продвигал! Женился, разводился, опять женился… Конечный результат — перед тобой. А с этими «снежинками» каши не сваришь, причем никакой! И я однозначно не «взял бы их в разведку», уж извини за это гадкое кондовое выражение. Они ж полностью асоциальны и ненадежны, зато понтов — выше крыши!

— И всё?

— Не-е, только приступил! — усмехнулся я. — Далее следует вторая проблема — тотальная некомпетентность. В чем угодно: в жизни, в работе, в личных отношениях. К примеру, я по надобностям часто ходил раньше по компьютерным магазинам. Сам знаешь, навстречу сразу летит стайка малолетних девочек и мальчиков-«консультантов» с вопросами: «Чего желаете? Что подсказать?» — и от них почему-то всегда пахнет пóтом!

— «Чего изволите?» — это из лексикона половых в дореволюционных трактирах. Лично я всегда отвечаю крайне грубо! Или разворачиваюсь и ухожу.

— Не, у меня другой метод, Лёнь. Я всегда подхватываю девочку помоложе под ручку и ласково-доверительно говорю: «Ой, моя хорошая, как здорово, что ты решила мне помочь! Ну-ка подскажи, чем отличаются тактовые частоты на шинах материнских плат вот у этих двух ноутбуков»… Та озабоченно морщит убогий маленький лобик, краснеет, потеет еще больше… и сопровождает меня к компьютеру-терминалу, чтобы судорожно разыскать хоть какую-то информацию. Я терпеливо жду рядышком, сочувственно и покровительственно улыбаясь. Наконец она покрывается пятнами и мямлит: «Э-э, сейчас я приглашу специалиста». И тогда я выдаю: «Спасибо, родная, не утруждай себя: я и сам специалист! Но скажи, ради бога, зачем ты вообще предлагала какую-то помощь?»

— Изящно! Артистично!

— А ты запоминай! И возьми на заметку… С двумя девками таким образом даже познакомился. Общее ощущение — тупы до ужаса. До безобразия!

— Одно слово: «менеджеры»!

— Ну так вот, зато каждый прыщавый «менеджер» мнит себя великим специалистом. Но, поскольку ничего тяжелее члена в руках они держать не желают, то и «специалисты» — сугубо виртуальные. Кстати, буквально намедни хвастался перед Майкой, подсчитывая: а сколько ж у меня специальностей?

— Да понятно: одна! Жуликов-бандитов ловить! — ухмыльнулся Лёня.

— Врешь: насчитал десять! Начиная с диплома повара и парочки хитроумных военно-учетных специальностей, о которых при тебе упоминать не вправе… Не хвастаюсь, но при желании могу даже за станками постоять: токарным, сверлильным, шлифовальным. Сварю железо газом или электродом, спаяю, что угодно, вполне компетентно разведу электропроводку. С компьютерами, сам понимаешь, я «на ты», хотя и в школе их не было, и в университете не видел; всему пришлось обучаться самостоятельно. Единственная проблема — ненавижу и не умею делать ремонт в квартире! Кстати, это все рабочие специальности, однако есть в моем загашнике и с пяток высококвалифицированных…

— Ладно-ладно, остановись! Попробую поверить на слово, — усмехнулся мой скептичный друг.

— А что умеют все эти орды «менеджеров» и прочих «мерчендайзеров»? Да ни хрена — и это очень деликатно сказано! Ибо они, как метко выражается мой лама, «целыми днями торгуют карандашами без грифелей». Или разрабатывают дебильные «программы лояльности клиентов», «бизнес-планы», «графики продаж» и прочую мутоту.

— Болтология, — уточнил Леонид и сплюнул.

— Кстати, кто такие «мерчендайзеры», Лёнь? — внезапно заинтересовался я. — А то, глядишь, я не прав, и это что-то сугубо приличное!

— Это такой чувак или, скорее, девка. Которая с озабоченным видом ходит меж рядов с барахлом и старается расставить его так, чтобы мордой ты уткнулся в самую дорогую, никчемную и невостребованную хрень. Зато с огромной броской этикеткой: «Без ГМО! Без консервантов! Новый бренд: на три процента больше!»

— Генно-модифицированные продукты, Лёнь, спасут мир от голода. Рис, соя — на них вся надежда! Надо быть законченным кретином, чтобы верить: если сожрешь ГМО-пшеницу, то превратишься в инопланетянина! Просто дебилы прогуливали школу и не в курсе, что любой живой организм, включая тот, что растет на «экологической грядке», находится в процессе непрерывного генного модифицирования.

— Угу, соглашаемся. А еще, «эко-продукты» — это гигантский бизнес, основанный на таких вот страхах… Короче, чтоб ты знал: просроченный кефир мерчендайзеры выдвигают вперед, свежий — убирают подальше. А те товары, что подешевле, что действительно нужны в хозяйстве, в быту — переставляют в самый низ.

— А-а… Спасибо, запомню. А недавно я, как Эллочка-людоедка, выучил новое слово: «франшиза»! И оказалось, Лёнь, что даже наш с Майкой любимый «Терминатор» со Шварцем — это тоже франшиза! Так и написано: «Новый сезон полюбившейся всем зрителям франшизы»… Полная жопа! Кстати, растолкуй меж делом, что такое «сезон» — применительно к фильму? Загадка!

— Сейчас в ходу всякие «сиквелы», «приквелы», «триквелы» — и чтоб обязательно в названии стояла точка или двоеточие. Например: «Гоголь: Начало. Сезон первый: Кровавый гроб с плесенью». Модненько!

— Фу-у! Не захламляй мой бедный мозг этой словесной мутью. Издалека ясно — жопа, слепленная мерчендайзерами! … Так вот, Лёнчик, как-то довел до белого каления одного молодого парня-менеджера, между прочим — бывшего спортсмена. Но почему-то спортивную карьеру, где можно было бы использовать свои замечательные физические данные, он благополучно променял на такие вот непристойности.

— И как же? Поделись!

— Да задал простейший вопрос: «Чем ты занимаешься?» А у него, между прочим, язык подвешен отлично! И он всякими умными словечками и терминами может уболтать любого клиента, ибо специализируется на продажах, то есть на втирании тех самых «карандашей без грифеля». Но со мною, увы, такой финт не прокатил!

Лёнчик, ведь легко ответить на вопрос: «В чем суть твоих обязанностей», — не правда ли? Но он начал что-то упоенно плести… Ага! Ловлю его на полуслове и вопрошаю еще раз: «Чем ты занимаешься на практике?» — и он еще минут пять всячески соскальзывал с темы. Поверь, какого-то определенного ответа я не добился.

А почему? Да потому что занимаются они только одним: воз-ду-хом! И его продажей… Хорошо, решил упростить задачу. Говорю: «Допустим, я — новый клиент. Ты названиваешь по телефону и пытаешься в чем-то убедить. Поработай со мной прямо сейчас, а я взгляну на твои манипулятивные методы и может пойму чего-то в вашей новомодной жизни и способах заработка. Покажи, на что способен!»

— Справился?

— Хрен там! Начал нести чушь о «программах лояльности». Тут я малость не выдержал! «Вот я, к примеру, всегда покупаю один и тот же сорт кефира. Он мне нравится по вкусу, цене и полностью устраивает. Скажи, нафига мне "программа лояльности"? Чтобы заставить пить больше кефира? Чтобы перейти на другую марку? Поверь: я взрослый и самостоятельный человек, с собственным мнением и суждениями, — на мне она не сработает! Сломается!»

— И что ответил?

— «Ну то ж кефир. А мы продаем машины!» … «Отлично, — зашел я с другого бока, — человек, который пытается всучить дорогой "Мерседес", по идее, должен сам заявиться к клиенту на собственном, — чтобы продемонстрировать ту самую "программу лояльности" производителю. Насколько я понимаю, у тебя отнюдь не "Мерседес", а ржавая двадцатилетняя развалюха. Скажи, буду ли я доверять такому человеку?»

Молчок! «Ладно, — сжалился я, — и здесь все понятно. Тогда давай еще проще: что написано в функциональных обязанностях? Они же у тебя имеются, да?»

— Обязанности? На бумаге? Не смеши!

— И тут, Лёнь, он впал в полный ступор! Потому что у них в принципе нет и никогда не было четко очерченных обязанностей по занимаемой должности, как, допустим, на моей прежней службе: аж на четырех страницах с печатями и тремя согласующими подписями! А раз нет утвержденных обязанностей, значит нет и ответственности. И другой конец палки — с тебя можно спрашивать всякий бред и заставлять делать любую невообразимую фигню!

И потому, братик, все они — бесправные, бессловесные и необученные рабы! Расшифровываю по пунктам: без трудового договора; между прочим — основы любых трудовых отношений! Без четко очерченного круга компетенций и, как результат, — без гарантированной «белой» зарплаты, без отчислений в пенсионный фонд, без трудового стажа (что означает нищую старость), без иных прав. Все происходит исключительно «по понятиям» — и управление рабами, и выплата нищенских подачек.

— Встречал такой термин: «работа за еду»?

— Угу! Удобна ли ситуация для работодателей? Однозначно! Обычная практика — заманить посулами очередного наивного сотрудника в «молодую перспективную компанию» на «тестовый срок» — без оформления каких-то бумажонок.

— Что абсолютно незаконно!

— Для начала новоявленному «менеджеру» подкидывают парочку «тестовых заданий» — допустим, поднять загибающийся или безнадежный проект. Справился? Значит дурачка можно подоить еще и еще раз! И, как итог, благополучно присвоить его наработки — а человек-то, в надежде на трудоустройство, старался и выкладывался. Затем — выставить пинком под зад. «А кто ты такой? Ты у нас вообще не числишься!» … И если даже ты на договоре, попробуй качнуть права — закончится аналогично.

— Рабы — и есть рабы: тупые, некомпетентные, безответные и непроизводительные. Но очень жадные! Как, впрочем, и их хозяева, — со знанием дела подметил Леонид.

— Этот мой собеседник в свои двадцать пять (возраст, когда я уже был полностью состоявшимся человеком и специалистом с высшим образованием) нигде не продержался больше месяца. Вернее, скажем так: от недельки-другой — до полугода. И везде наступал на одни те же грабли — я их только что перечислил. «Запомни, — тщетно пытался втолковать я, — основа отношений — договор. С гербовой печатью, подписями сторон и в двух экземплярах! Плюс — заверенная запись в трудовой книжке. Если ты работаешь без его заключения, да еще и на "тестовом сроке", то каждый раз будешь получать граблями по лбу. А это — крайне глупо… Слушай, а может тебе вообще задуматься о смене работы? Знаешь, как здорово с твоими-то параметрами работать дворником! На свежем воздухе, развиваясь физически… Ты с трудом находишь средства и время на занятия в душной и провонявшей чужими носками «качалке» — на тренажерах, с тяжестями; так не лучше ли поддерживать отличную физическую форму бесплатно? Вернее, наоборот, — получая деньги! А сколько попутных преимуществ: поработал полдня с метлой и граблями — свободен! Ни начальства за соседней стенкой, ни подчиненных. В любом случае — минимум ответственности, если, конечно, не будешь филонить. Прислушайся на досуге!»

— И как? Прислушался? Проникся?

Я только усмехнулся и еще раз поискал глазами Майку. Она не обнаруживалась, и мы непроизвольно прибавили ходу.

— А посмотри, Лёнь, как любопытно получается! Наборы на рабочие и сельскохозяйственные специальности сокращаются; более того — в технических училищах их ликвидируют пачками из-за «невостребованности». Вполне возможно, вскоре они будут уничтожены как класс, ибо все пересядут в теплые офисы, перейдут на «удаленку», переквалифицируются в «блогеров», а то и вообще подадутся в «дауншифтеры»…

— Вот ты — типичный дауншифтер! — подколол он. — Валяешься во дворе и фиг чего делаешь!

— Лёнчик, не ври! Целый день кручусь у плиты, мою посуду, хожу по лавкам, стираю или обслуживаю все семейство! — обиделся я.

— Ладно, пошутил. Видел.

— Черт, ты меня сбил с мысли! Ага! Так вот: что выдает «на гора» так называемый «популярный блогер»? Воздух! Что «производит» модный «тиктокер»? Тоже воздух. А если быть точным — газы. Профессия «тиктокер» — слыхал когда-нибудь о такой? Или «светская львица»?

— Ну-у, в наше время их называли несколько иначе!

— Тем не менее, полуголодные менеджеры отлично видят — вполне возможно, не ударив пальцем о палец, зарабатывать сотни тысяч на «подписчиках», привлеченных к «бложику» бесталанностью, уродством, убогостью и девиантным поведением. Какое там нахрен сельское хозяйство или, упаси боже, производство! Да кому они сдались!

— А можно еще грести доллары, раздвигая ноги перед видеокамерой, — подкинул очередную идейку Леонид. — То есть выступать «соло». Тепло, сухо, безопасно, на службу ходить не надо. Вот оно рабочее место — прямо в уютной постельке! Из «средств производства» — лишь трусики и огромное дилдо с вибратором.

— Принимается. Но подскажи: а кто будет кормить-поить все эти оравы «талантливых менеджеров», блогеров и работниц секс-интернет-индустрии? Кто будет обеспечивать их счастливый быт? Кто, наконец, будет изобретать и производить все высокотехнологичные устройства, за которыми они так гоняются? Или вслед за «виртуальными валютами» они выдумают себе виртуальную жратву? Боюсь только, долго на ней не протянут!

Глава 58. КУСОК МОЛОДОГО ГОЛЛИВУДСКОГО МЯСА

— Занимательно другое, — ответил он. — А вот если случится непоправимое, и наконец-то (исключительно «в связи с внешними угрозами» и прочими «происками империализма») напрочь отрубят интернет. Или он рухнет в связи с глобальными катаклизмами. Чем тогда будут зарабатывать на жизнь миллионы «тиктокеров» и рекламистов?

— Думаю, только задницей. Без вариантов! Возможно также, будут отмечены случаи людоедства.

— Я б побрезговал, — хохотнул Лёня.

— Да и фиг с ними! Ну а третью проблему «снежинок», брат, я могу охарактеризовать одной фразой: «широко распахнутый рот» — совсем как у тибетских «голодных духов». Не знаю про твои годы, но у моего поколения такого почти не наблюдалось. Или повезло, что не встречал подобных людей.

Да, всякое бывало… Хорошо помню, как при коммунистах мой дедушка, восьмидесятипятилетний ветеран войны, получал по унизительным «продуктовым карточкам» паек сливочного масла — примерно полкилограмма на месяц! И делился с нами. За простейшими продуктами, например, подгнившим репчатым луком, выращенным, кстати, не на окрестных полях, а в далеком Египте, выстраивались огромные очереди. Вареную колбасу или третьесортные обрезки мяса не продавали, а «выкидывали» на прилавок, — и давка выглядела не хуже, чем при штурме Бастилии.

— Не, у нас полегче с продуктами было…

— Так ты ж питерский! А в самое тяжелое время магазины заполоняли исключительно трехлитровые банки с маринованными кабачками и ящики с серыми развесными макаронами.

Импортные джинсы стоили — кому сейчас расскажешь, не поверят! — примерно одну-полторы зарплаты инженера, цветной телевизор — уже пять-шесть, а мечта подростка — недосягаемый японский видеомагнитофон — как отечественный легковой автомобиль. Но при этом мы со сверстниками всегда были веселыми и уверенными в себе… Почему? Наверное, умели находить иные поводы для счастья! И теперь взгляни на «снежинок»…

— Соблазнов — уйма! — широко развел руки Лёня. — Миллионы «заманух» вокруг: блестят, мигают, дразнят! Но денег — всегда на нуле. Если не на нуле, то постоянно не хватает. А реального жизненного опыта и навыков, чтобы их заработать, нет и не ожидается!

— Опыт? Навыки? Знаешь, я перед пенсией, пока здесь не укрылся, иногда размышлял — куда податься? Каким-нибудь консультантом, преподавателем, «безопасником»… — так и не решил. Но твердо осознал одно: вот заявлюсь я в отдел кадров, а там сидит двадцатилетняя красавица, она же любовница шефа, — «специалист по Хе-Эр», только-только закончившая платные трехмесячные курсы. И она станет всякие психологические тесты подсовывать — на «ай-кью», «совместимость» и прочее. Так я их сразу порву и в рожу брошу! Я практик, Лёнь! Замечу: с тридцатилетним стажем и огромным опытом. И не дам себе «тестировать» всяким безмозглым малолеткам!

— А может у тебя с «ай-кью» проблемы? Не хочешь афишировать уровень?

— … Но «снежинкам»-то хочется всего и сразу, — я постарался проигнорировать его нескрываемую иронию, — на меньшее не согласны! И посему, широко разинув рты, они с завистью наблюдают за теми, кому удалось, благодаря родителям или связям, запрыгнуть в «социальный лифт», либо за теми, кто оказался сильнее, расчетливей, наглее и подлее в процессе выживания. За теми, кто проезжает мимо в роскошных авто; за теми, кто окружен модными, но голодными девками с аналогичным менталитетом и запросами, ибо продажа себя как банального куска молодого мяса всегда была и остается самым приятным, быстрым и доступным способом самообеспечения и попадания в «элитку».

А на почве самых мерзких человеческих эмоций, так красочно и подробно описанных в буддийской философии: зависти, жадности, чувства вечной нехватки, возникают…

— Неврозы, — поставил правильный диагноз Лёня, — и прочие психические заболевания.

Попутно мой спутник что-то пережевывал. Делая вид, что слушает мою возмущенную болтовню, он умудрился незаметно достать из кармана упаковку сушеной кураги и уничтожал ее в одиночку. И мне пришлось притормозить, чтобы отнять хоть горсточку.

— Ага, верно! … Ну точно я сегодня старый дед, заладивший: «а вот в мое время»! Хотя так думали еще в Древнем Египте; где-то нашли надпись, на века выбитую в камне: «Мир сейчас совсем иной. Молодежь не слушает советов старших, и все хотят сочинять книги».

Лёня увлеченно чавкал сухофруктами. Я наконец-то смолк, чтобы прожевать свою порцию, а потом запить ее из термоса.

— Неврозы? Знаешь, становится смешно, когда молодые парни и девки, как сговорившись, начинают обозначать себе разнообразные диагнозы. Похоже, это превратилось в нехилую тенденцию.

— Тренд, братик, тренд! Сейчас принято говорить только так.

— Иди ты в задницу со своим «трендом», — отмахнулся я. — И не перебивай! Иметь подтвержденные или неподтвержденные проблемы с головой, типа аутизма или неведомой хрени под названием «биполярное расстройство», модно и престижно. Вот убей, не припомню, чтобы хоть кто-то из моих сверстников жаловался на психологические проблемы. Разве когда от армии отлынивали! Ну так то единицы — и на «косящих» от военной службы с неодобрением показывали пальцем. А нам не до «аутизмов» было: мы в футбол гоняли да одноклассниц в спортивных раздевалках зажимали, едва у них намек на груди появлялся!

— Ну и в чем причина? Одна лишь глупая мода? Объясни! Ты ж, видать, мастер растолковывать — даже слова не даешь вставить.

— Могу коротко, одним словом: «никчемность»! А могу и более развернуто. Понимаешь, мы уже пришли к выводу, что все эти «поколения Хэ» тотально несостоятельны: нули без палочки! И посему, чтобы представлять мнимую «ценность» в глазах себе подобных, они начинают «интересничать». Например, выдумывать себе липовый диагноз. Я такое уже наблюдал: сообщила «желтая пресса», что знаменитый актер, певица или крутой бизнесмен такие-то якобы страдают биполярным расстройством, — и на тебе: эта теплая компашка пополняется новыми членами! И тому способствуют множественные лже-психологи, получающие за консультации весомый профит. Знаменитостями их клиенты не становятся, ибо праздничный пирог не бесконечен: всем не достанется, но какой-то микроскопический отблеск славы, глядишь, упадет!

А новомодных диагнозов, Лёнь, сейчас десятки. Я просто диву даюсь! Поверь, никто из нас перед экзаменами или другими несложными, но необходимыми жизненными испытаниями не жаловался на «панические атаки». Даже перед армией! Никто из многочисленных друзей, одноклассников, однокурсников и коллег не ныл, что у него «депрессия», — и не выставлял ее, словно драгоценность, напоказ. Не холил ее и не лелеял! Даже на неразрешимые проблемы: жизненные потери, смерть близких мы смотрели философски. Ну а на мелкие можно было наплевать с высокой колокольни или быстро избавиться при помощи общедоступных и достаточно приятных средств — интенсивной работы, спорта, друзей, алкоголя и занятий любовью. Кстати, покойный друг-психолог (настоящий психолог: наш, в погонах!) замечательно изрек, когда мы допивали третий пузырь водки: «Человечество не изобрело более действенных и быстрых способов для снятия стресса, чем алкоголь».

— Получается, ты у нас постоянно в стрессе, раз всю жизнь лакаешь?

— Не, просто дурная привычка! — повинился я, стараясь замять эту неудобную тему.

— Оно и видно!

Я безнадежно махнул рукой:

— … А как придумал себе «диагноз», наклеил дурацкий ярлык, сразу подскакивает и раздувается чувство собственной важности. Ведь раньше ты был простым менеджером, «офисным планктоном», неудачливой третьесортной «режиссеркой» или бесталанной художницей (от слова «худо»), а сейчас все взирают на тебя, как на о-очень важную персону.

— Жалеют и завидуют одновременно. Так точнее!

— Но вот, Лёнь, иной способ повысить уровень социальной значимости. Простой, как презерватив, но действенный и приносящий видимые и незримые дивиденды. Достаточно сделать «каминг аут». Или не так! Вовсе не обязательно объявлять себя геем или лесбиянкой, по-моему, это уже каменный век. Нет, нужно обязательно изобрести что-то из ряда вон! Например, оповестить весь мир, что у тебя теперь не мужской, не женский, а какой-нибудь «третий пол»…

— Или вообще отсутствует, — подсказал изобретательный Леонид.

— Угу! Временами ты ощущаешь себя «мальчиком», временами — чувствуешь «девочкой», а в особо кризисные моменты настаиваешь, что ты — «оно». И посему требуешь от окружающих всячески уважать твою самоценность, самобытность, не нарушать твои неотъемлемые права уникальной личности…

— Уссаться можно! «Оно» — разве личность? «Оно» — это амеба!

— Но главное, что это прокатывает, да еще как! И посему сейчас главные герои таблоидов, соцсетей и сайтов — это разные бинарно-небинарные-цис-транс-… — извини, я плохо разбираюсь в этой специфической тематике, — и прочие бесполые и разнополые существа. Ни рыба, ни мясо! Зато каждый из них — готовая знаменитость, «авторка» очередного бестселлера на тему: «Как я победил собственную маскулинность», а также бесстрашный борец («борчиха»? «борцуха»? — или как политкорректненько выразиться в среднем роде?) за права угнетенных меньшинств. И обязательный кандидат в какое-нибудь прогрессивное правительство. Шутили же раньше, что для успешности в современном обществе нужно быть одноногой негритянской лесбиянкой-аутистом. Так вот, сейчас это не шуточки, а реальность!

— Ох, засадят нас лет на сто за болтовню! Особенно учитывая наше любвеобильное отношение к женщинам. Как бедолагу Харви…

— Я как-то пытался представить тех, кто счел себя жертвами его «ужасных преступлений». Давай, Лёнь, еще раз влезем в чужую шкуру. Вообрази на секундочку, что ты — молодая грудастая старлетка из американской глубинки: абсолютно серенькая и среднестатистическая девка…

— С трудом! — признался он со смешком. — Разве пришить себе силиконовые сиськи и отрезать кое-что, как сделали два брата-киношника, ныне — «режиссерки культовых фильмов». Ох, братик, какая ж редкостная фигня всех их «шедевры»! Актеры с каменными и ничего не выражающими лицами, сплошная компьютерная графика, идиотический сюжет, безумно «значимые диалоги» типа «Мы сделали это!» … Зато плебсу дико нравится!

— Глупая, ограниченная малолетка, — упорно продолжал я гнуть свою линию, — с ужасным провинциальным выговором, без специального образования и опыта актерской работы. Но непременно стремишься завоевать голливудские высоты, ибо не собираешься всю жизнь мыть полы в придорожной забегаловке или подавать яичницу трак-драйверам! Так вот, если у тебя нет никаких данных, а на улице, в очереди в известное агентство толпятся тысячи таких же «суперталантливых» девочек-подростков, то как добиться успеха — самым простым и доступным способом?

— Дать кому надо, — скупо усмехнулся он. — Желательно всем сразу: сначала на кастинге, потом режиссеру и конечно же продюсеру. И дело в шляпе: ты оторвала свой кусок голливудского пирога, да еще и удовольствие получила! Но заметь, дорогая, тебя никто не принуждал, не насиловал — ты сама разбежалась и запрыгнула в чужую койку. Не перетрудилась при этом, но сколько полезных связей завела! А на горизонте маячит «Оскар».

— Именно. Так зачастую и происходит, ибо это весьма специфичная среда: гениев и талантов, типа Одри Хёпберн, Ингрид Бергман, Кирка Дугласа… — так, дай еще припомню! — Билла Мюррея, Дастина Хоффмана и Аль Пачино, — единицы, а бездарностей и посредственностей — пруд пруди!

— А Чаплина позабыл?! … А Роберта де Ниро?

— Ой, виноват! Конечно же маленький Чарли: трогательный и гениальный! А ведь еще есть Кларк Гейбл, Грегори Пек и другие звезды пятидесятых…

— Их почти не помню, — признался Лёня.

— … Ну вот, братик: проходит лет так сорок, и наша гипотетическая «звезда», изрядно «вышедшая в тираж», решает подогреть не хило упавший интерес к себе, любимой. Да и деньжат подзагрести — хотя бы на подтяжку физиономии и бюста. И внезапно припоминает, как жутко страдала все десятилетия из-за непоправимых психотравм, нанесенных ее уникальной личности тем самым продюсером или режиссером, — кто, собственно, и вывел старлетку к успеху, кормил-поил-одевал и обхаживал. Как не могла уснуть по ночам, пичкала себя сомнительными таблетками и так далее. Как непоправимо была расстроена ее сексуальная жизнь (тут живо припоминаются с десяток скандальных разводов). Как знакомый врач поставил ей страшный психо-диагноз: «ПТСР»!

— И не только вспоминает, но и охотно тиражирует свои беды на всех телеканалах! Так?

— Угу. А это — дополнительная известность и гонорар за участие в «ток-шоу». Попутно ее многочисленные адвокаты строчат и волокут в суд многотомную кляузу… Вуаля! Огромный тюремный срок для «раписта» и «харрасера», плюс — многомиллионные «выплаты ущерба» пострадавшей.

— Ты заметил, кстати, что в подобных случаях ситуация разворачивается абсолютно одинаково?

— Еще бы: стоит только одной «вспомнить» свои обиды, как с цепи срывается целая свора страдалиц! … «Терпели-терпели, ждали-ждали и наконец решились! В этом мучительном признании — наше геройство и общая победа над ненавистным миром белых сексистов-угнетателей!» И нормального, деятельного и талантливого мужика (в нашем случае — создавшего массу фильмов, «оскаровских» призеров и номинантов) буквально изничтожают. В прямом смысле — стирают с лица земли!

— Да потому что тысячи посредственностей всегда помнят о своей ущербности. И не могут простить талантливости тем, кто изначально выше их. На то она и свора! … О, подожди, во мне созрел абсолютно другой пример. Любишь Бергмана?

— Я вообще, наравне с Данелией, считаю его лучшим режиссером в мире! Да и команда собралась под стать! Наверняка помнишь, что у него было примерно десять человек, которых он снимал во всех лентах.

— И один и тот же оператор…

— Кстати, а все женщины — как на подбор! Однозначно не красавицы, зато интересные, сильные, за счет чего — дико сексуальные… Личности!

— Вот о них и хотел сказать. Бергман, по отзывам, на съемочной площадке был настоящим тираном. И, подозреваю, по старой доброй кинотрадиции в его постель укладывались все актрисы. По-моему, только официально пять раз был женат… девять детей…

— И что же?

— А то, что ни одной из них за сорок лет и в голову не пришло учинить скандал или разборки с прочими любовницами. Тем более — затаскать Ингмара по судам! Я смотрел обстоятельный документальный фильм; так вот, уже старенькая Лив Ульман призналась: «Это был единственный человек, который никогда не сделал мне больно». И пустила скупую шведскую слезу.

— Не путай раскрепощенную Швецию шестидесятых-восьмидесятых… и ее современный вариант. Вон, Ассанж по-пьяни без презерватива вставил какой-то «профессорке»-феминистке: его сразу за жабры и в суд! Ой, нет: там сразу две дамы было! И они, если не ошибаюсь, взревновали друг к другу.

— Ха! Сравнил! Гений кино с мировым именем — и немытый хакер, однозначно «полезный идиот» сам знаешь кого… А Бергман — божество! Я от «Седьмой печати» в сотый раз оторваться не мог!

— Равно как я — от «Фанни и Александер». Четыре с лишним часа полного счастья!

Упаковка с жирной курагой наконец-то кончилась, и нам пришлось остановиться, чтобы ополоснуть липкие руки.

— А вот сосед, хорошо известный тебе господин Шарма, точно под каблуком! — я незаметно для себя переключился на местные реалии. — Хоть и старается, как выражаются японцы, «держать лицо». Остальные, как подозреваю, тоже. Мне вообще кажется, что женщины здесь верховодят.

— Тут вообще многовековой матриархат.

— Не скажи! Если взять индийские семьи — все гораздо сложнее!

— Зато тибетские жены, к примеру, традиционно имели право спать со всеми братьями мужа. В некоторых горных племенах девушки по сей день сами выбирают любовников и спутников жизни. Да и отдельные буддийские линии вдохновлялись женщинами-практиками; хороший пример — пятнадцатилетняя жена знаменитого Сарахи, девушка из очень низкой касты. А их мужья-йогины — те, чьи имена у нас на слуху, — на самом деле являлись лишь проводниками их учений. С другой стороны, «йогин безумной мудрости» Друкпа Кюнле имел десятки любовниц, Падмакара — сразу несколько тантрических спутниц…

— … Однако мы не слышали, чтобы они переругались меж собой, — продолжил я его мысль. — И словечки «сексизм» или «харрасмент» никогда не посещали эти благословенные места. Тем более, никто не нагревал на них руки!

Мы горестно и абсолютно независимо друг от друга вздохнули.

— А вообще, как на духу: попади я в «новый дивный мир», то быстренько влетел бы, как бедный Вайнштейн…

— Могу представить, — посочувствовал Лёня.

— В моей огромной конторе служило много красивых женщин. Среди подчиненных — тоже. Я, как знаешь, человек непосредственный, открыто выражаю свои чувства, поэтому каждую из них привечал весьма тепло. Вот иду по коридору, а навстречу — полковница из соседнего отдела. Тут же раскрываю объятия — по причине наших хороших отношений. Обнимаемся-целуемся… Левая рука у меня автоматически сползает вниз за ее спиной, правая — держится за что-то другое, но такое же привлекательное и мягкое. Это было мое самое обычное поведение.

— И никто не жаловался?

— Хоть бы раз по морде залепили, так нет! Потому что чувствовали, что я к ним действительно замечательно отношусь и искренне радуюсь при встрече. Что я всех их нежно люблю! Вот ревновали друг к дружке — это случалось.

— Ну, повезло тебе… И дважды повезло, что бабы были не испорченные. Не ханжи, что редкость.

— Угу. А на Западе я б точно сел. Взглянул прямо в глаза — «сексуальная агрессия». Принципиально не смотрел бы в ее сторону — «не уважает мою уникальную личность». Зазевался и подал руку при выходе из автобуса (уступил дорогу, придержал дверь и так далее) — гарантированное оскорбление ее самостоятельности. Улыбнулся — харрасмент!

— А слегка прикоснулся — двести лет тюрьмы с расстрелом!

— Фу-ух, как здорово, что меня миновала чаша сия! Заметь, двенадцать лет пролетело, а я со всеми подружками до сих пор мило общаюсь: перезваниваюсь, клянусь в любви. А еще делимся новостями, перетираем косточки бывшим коллегам, секретничаем и сплетничаем. Дашка прям места не находит: «Ну вот, ты умудряешься изменять мне даже по интернету»… И — похвалюсь! — поголовно все жалуются, что меня им очень не хватает!

У нас на службе вообще отношения были простыми. Проще — только с молоденькими немками, которые учились в моем универе: стажерками из ГДР, чудесными девчонками — вчерашними школьницами и будущими преподавательницами русского языка и литературы. Как подозреваю, были они поголовно сельскими: из какой-нибудь глубинки, в которой сейчас Савелий обитает. Зато без претензий, без заскоков; очень добрые, непосредственные, любвеобильные. И, что радует, — надежные подруги, то есть потенциально — отличные спутницы жизни.

Ох, опять отвлекся! Прям день воспоминаний какой-то сегодня… Так вот, помнится, любили мы друг дружку с одной изумительной молоденькой майоршей — аккурат на моем столе и в первый раз. Кстати, Лёнь, это она на меня накинулась — спонтанно и страстно! … И здесь, вот неожиданность, по конторе разом сработало принудительное оповещение. «Внимание! Учебная пожарная тревога! Всем немедленно покинуть кабинеты», — ревел динамик прям с моего потолка. Представляешь, какая тут понадобилась железная выдержка?

— И что, — недоверчиво усмехнулся мой друг, — успели вы с ней… покинуть кабинет?

— Успели, но не покинули, — уклончиво ответил я.

Глава 59. ДЕКОЛОНИЗАТОРЫ

Увесистый голыш пролетел в четырех метрах от нас, отрикошетил от придорожного булыжника и разлетелся на десятки острых осколков. Мы еле-еле успели отвернуться.

«Бандитская засада!» — проорал знакомый звонкий голос из-за большого валуна. Затем раздался громкий топот, и все стихло.

— Точно она тебя когда-нибудь оскальпирует, Серый! Просто так, интереса ради. А окровавленный трофей высушит и тут же запродаст в местный музей.

— Не, живым не дамся! — серьезно пообещал экс-полковник. — Плохая из меня жертва, и в этом многие сумели убедиться — на свою беду. Хотя твой друг человек спокойный, не агрессивный и, главное, — не злопамятный…

— Но скальп все же побереги, — так же серьезно посоветовал Лёня.

Я только хмыкнул.

Мы преодолели очередной пригорок, но Метелки уже и след простыл или она пряталась у нас за спинами. На всякий случай «дер фатер» опасливо осмотрел окрестности.

— Кстати, Лёнь, о птичках, то бишь о жертвах. Вот если ты — «угнетенная жертва» в современном западном мире, то там — совсем другой коленкор! И перед тобой открываются абсолютно радужные горизонты. Достаточно, например, заявить о своих мифических черных предках, которые пятнадцать поколений назад были насильственно вывезены из родных мест и вкалывали в качестве рабов на плантациях. Между прочим, это благодатнейшая тема, и еще не одно поколение политкорректных белых «леваков» будет униженно преклонять колени перед своими «угнетенными» согражданами. И вылизывать им грязные кроссовки.

— Что поделаешь, «бремя белого человека», — тяжело вздохнул Леонид, — «грехи отцов» и прочая мутотень. Долго человечеству все это будет икаться. И много памятников еще раскурочат и снесут, поверь!

— А ты заметил, братик: это типичный ментальный атавизм! Притаился аж с доисторических времен.

— Поясни!

— Да все просто. Толпы «обиженных», с одной стороны, мечтают пользоваться всеми благами техногенной «капиталистической цивилизации», с другой — прочно застряли еще в каменном веке. Ибо ублюдки с любым цветом кожи (от черного до белого) всегда остро ощущают собственное ничтожество — даже на фоне безобидных памятников. И верят, что если разрушат «тотем врага», то есть ритуально «убьют» его, то после такого мужественного и героического акта станут могущественнее, чем поверженные «белые дьяволы», и заполучат чужую «магическую силу»… Чем не каменный век?

Но снести памятник, то есть уничтожить «чужого идола», замечу, всегда легче. А живого человека, да еще такого, который что-то из себя представляет (как отцы-основатели США, сильные и мужественные парни) и даст в ответ хорошего пинка или пошлет заряд из старого доброго винчестера — хрен там!

— Ритуальный каннибализм — из той же серии. Только сейчас он стал ментальным.

— Угу. Ибо дебилы подспудно надеются, что если снесут все монументы, то жизнь наладится. Слепые внезапно начнут ходить, кожа чудесным образом побелеет, в голове появится что-то дельное. И тогда тебя — причем без дипломов об окончании колледжа и института! — гарантированно возьмут «по квоте» куда-нибудь в совет директоров Ай-Би-Эм или даже в правительство…

— К слову пришлось: несколько лет назад НАСА отважно выперло одну негритянку-астронавтку из летного отряда — с замечательной, но неофициальной формулировкой: «НАСА — не трамвай!» То есть она вообще была никакущая! И ты б слышал этот вой орд «защитников прав угнетенных меньшинств»!

— Ничего нового. Возможно, добрая треть не хотела бы участвовать в этой вакханалии политкорректности, но здесь действует пресловутый «стокгольмский синдром». Героев (супротив агрессивной толпы) всегда находится очень мало; зато желающих сдаться на милость быдлу и «быть как все», «не выделяться», да еще и публично оправдать действия агрессора — гораздо больше, миллионы. А агрессор, теплится у них слабенькая надежда, будет тогда относиться к тебе снисходительнее… Вот и появляется, как следствие, «научно доказанная вина белого человека», публичные «покаяния» и сопутствующие доисторические унизительные ритуалы: вставание на колени (даже там, где никто не просит, например — в Европе перед спортивными матчами) и прочее обцеловывание чужой грязной задницы.

— Да ладно тебе наговаривать! Наверняка некоторые мазохисты получают от этого взаправдашнее удовольствие!

— И не только удовольствие, но и всяческие материальные и нематериальные преференции. Известность — в их числе. С месяц назад изучал биографии современных израильских писателей, так когда добрался до «знаменитого» Амоса Оза, чуть не сблевал — от невероятной человеческой подлости и душевной мерзости. Что поучительно и занимательно — он не одинок! Имеется, к примеру, целое университетское поколение западных и даже шайка так называемых «новых израильских историков», в множественных «научных трудах» не оставляющих ни единого шанса на существование своей же собственной стране, то есть Израилю! Ибо сейчас преобладает такая тенденция: если ты числишься «интеллектуалом» и хочешь достичь высот и успеха в том, что мы называем «духовной сферой», не обязательно быть гением или мастером. Нет, прояви во всей красе собственную низость и ничтожество в вылизывании ботинок террористов, ежедневно убивающих граждан твоей страны! В их оправдании и возвеличивании! И точно заполучишь какую-нибудь значимую международную премию — хоть по «литературе сопротивления», хоть в области «защиты прав человека».

— Серый, да пустое! Им нравится! И выгодно…

— А сколько у тебя рабов на плантации, Лёнь? Не подсчитывал?

Он удивленно пожал плечами:

— Кхм… — ни одного. И плантации-то нет.

— Во! И у меня, увы, тоже. И предки мои рабовладельцами точно не были. А жаль! Но даже если и были, то это точно не моя проблема: я за них не в ответе. И никто не в ответе. Поэтому мы можем плевать на чужие претензии с небоскреба «Утюг»! Это раз.

И два, насчет рабства. Любо-дорого иной раз послушать, как соловьями разливаются апологеты идеи, что все современные негритянские беды следуют из «многовекового рабства» и в них повинны «белые колонизаторы». А на самом деле, безвинная Африка это «оазис чувственной духовности» — в противовес западному «научному механистически-бездушному мировоззрению»! — … и «колыбель всех цивилизаций».

— Читал в новостях, что какие-то умники возжелали запретить преподавание математики! Потому что она «предполагает точные ответы» — а это противно «чувственному афроамериканскому восприятию». Понял? И весьма скоро в школах на вопрос: «сколько будет дважды два?» — станут отвечать: «пять», «шесть»… или «много».

— Не слышал, зато верю! Но дай закончу сказочку о рабстве… Критически мыслящего человека, однако, такими мифами не надуешь! Вот припомни, сколько существовало рабство в Африке?

Лёня призадумался.

— Наверное, с изначальных времен — как только возникли первые межродовые стычки меж слегка очеловечившимися обезьянами. И существует до нашего времени, как и африканское пиратство.

— Ладно, принимается. А сколько веков подряд ужасные «белые колонизаторы» вывозили цветных на невольничьи рынки и заморские плантации?

— М-м, лет так четыреста… от силы.

— Правильно. Маленькое дополнение: живой товар исправно поставляли сами африканские царьки. Это ж их любимое занятие — напасть на соседей, отыметь всех баб, девок и деток; треть убить, другую треть сожрать (каннибализм, кстати, процветает и в наше время), а оставшихся — обменять на выпивку, топоры и бусы. Между прочим, первыми и постоянными покупателями рабов были отнюдь не европейцы, а ближайшие к африканскими племенам северные соседи — арабы. И уж из их рук рабочая сила в древние и средние века попадала на европейские и азиатские невольничьи рынки.

Но теперь другой уточняющий вопросик: а сколько лет рабству на территории Европы и Ближнего Востока?

— Тоже много. Скорее всего, тысячелетия три, так?

— Примерно. Сколько помнит себя человечество (еще со времен древнего Шумера, Египта и Израиля), столько существовали и рабы. Пока это стало делом невыгодным и дорогостоящим, то есть пока не появился наемный труд. В России рабство официально было отменено аккурат в то же время, когда в Лондоне запустили первую линию метро, но это так, к слову пришлось. Тем не менее, на территории Европы рабство существовало параллельно величайшим цивилизациям: с их достижениями, научными открытиями, архитектурой, искусством, философской мыслью.

— Факт…

— Прошли тысячелетия… И ничего страшного: нынешние греки или германцы не пишут гневные письма итальянцам — «покайтесь! заплатите за рабские трудодни!» — правда?

— А ведь точно!

— Вот и сравниваем. Рабство — одинаково везде. Но в одном месте люди по-прежнему торгуют себе подобными и живут на уровне каменного века — в болезнях, нищете и разрухе, однако клянут в своих бедах «проклятых работорговцев», которые аж четыре века вывозили их соплеменников на плантации. И было это черт знает когда! В другом же месте — худо-бедно выстроили современный мир. Потому что трудились, пытались больше дружить, чем воевать, — хоть и получалось последнее из рук вон плохо… О какой тогда «колыбели всех цивилизаций» можно вести речь, если в Африке не было даже ее зачатков? Рабовладельцы Древнего Египта хотя бы оставили после себя гигантские пирамиды, клинопись и научные знания. А в Африке, где полуобезьяна впервые встала на ноги, превратилась в недочеловека и из любопытства побрела на север — заметь: аж пятнадцать миллионов лет назад! — уж извините за прямоту, цивилизациями и не пахло. И единственное, чему они научились — это разбивать камни пополам и колоть кокосы… Скажи: им кто-то запрещал выстроить собственную цивилизацию за эти миллионы лет? Нет! Кто-то мешал чуть позже, когда другие полуобезьяны-переселенцы покинули континент (это случилось дважды — примерно сто двадцать и восемьдесят тысяч лет назад), воздвигнуть храмы, дворцы, библиотеки?

— Нет! — уверенно сказал Леонид. — Слушай, тебя еще за расизм привлекут! Не боишься?

— Тьфу на вас! Я одинаково отношусь ко всем. А уж сколько друзей из разных стран в «альма матер» имел — не сосчитаешь!

— Э-э… — не смахиваешь ты на интернационалиста…

— И не собираюсь! Хочу считаться просто человеком… Лёнь, недавно наткнулся на любопытную новость, как активисты-«деколонизаторы» пытались доказать, что в Африке тоже была «цивилизация». Речь шла о раскопках так называемого «большого Зимбабве» — предположительно десятитысячного поселения тринадцатого-шестнадцатого веков близ северных границ современной ЮАР… Итак, слушай внимательно! Суть новости: существовал на этом месте заштатный городишко, слепленный из глиняных мазанок вперемешку с ветками. При раскопках ожидаемо нашли лабуду, используемую для обмена с дикарями: арабские и персидские стеклянные бусинки, океанские раковины и прочие «артефакты». Вишней на тортике стал китайский чайничек эпохи Мин; предполагаю, что именно он послужил основой для широковещательного заявления местного активиста-археолога: мол, поселению отводилась важная роль в системе международной торговли.

— Ага, конечно! Туда ж, на самый-самый юг Африки, специально народ съезжался со всех европ и азий, чтобы обменяться бусами! — съязвил Лёня.

— Ну так! Кстати, в его исследованиях не обошлось без политкорректного бочоночка меда, предназначенного феминисткам. Оказывается, именно женщины-гончары делали формы для кузнецов-мужчин. Как можно дойти до такого интересного умозаключения, знает, наверное, только он один!

— Просто на каждой глиняной поделке стоял специальный оттиск-штампик: «произведено свободными женщинами Африки»!

— Но зато какой чудесный вывод делают эти «археологи» и их подпевалы-активисты: «Африканская цивилизация»! … Черт возьми, Лёнь! Для меня термин «цивилизация» подразумевает наличие социума с частной собственностью, развитой наукой, культурой, философией, географическими открытиями; своей письменностью, валютой, армией, государственными структурами, а отнюдь не затрапезное место, где шило меняли на мыло, а бусы — на раковины!

И заметь: лишь когда отдаленный предок человека разумного покинул блаженные и комфортные экваториальные места и, движимый любопытством, переселился в Средиземноморье, а потом и севернее, где попал в непривычные и неблагоприятные климатические условия, — вот тогда, братик, и началось настоящее развитие человечества… Взять, к примеру, израильский Иерихон. Как думаешь, сколько ему лет?

— М-м, даже затрудняюсь…

— Иерихон существует аж одиннадцать тысячелетий! И непрерывно заселен людьми. Самые старые укрепления были построены чуть меньше девяти тысяч лет назад! Финикийский Библ, город неподалеку, образован примерно семь тысяч лет назад. Я, интереса ради, не поленился уточнить: самому древнему городу Египта, Файюму, всего шесть тысяч. Древнегреческому Аргосу, считающемуся самым старым городом Европы, — какая там была цивилизация, ну-ка подскажи, а то я запамятовал! Микенская? — тоже семь тысяч. А первой столице Европы, Афинам — только шесть… Вот это я понимаю — цивилизация!

— Деколонизаторы! — с иронией напомнил Лёня.

— Ага! Кстати, когда еще я разбазаривал время на форумное общение в интернете, приходилось схлестываться с такими вот «активистами» — любителями требовать репараций с «белых колонизаторов» и «восстановления справедливости и равноправия». Между прочим, не так давно именно их усилиями в Европе, уж не припомню где, кажется в Берлине, в очередной раз была запрещена «неполиткорректная» постановка знаменитого «Щелкунчика», ибо в ней задействованы персонажи, «в гротескном виде» представляющие разные цветные расы… Ибо, видишь ли, когда белый актер красится черной, желтой или коричневой краской, то это — издевательство над чувствами «коренного населения». И оно должно быть покарано! Или «отменено»!

— Зато когда на мировых экранах появляется черная Белоснежка или чернокожий Макбет, публика радостно рукоплещет и умиляется: «Преодоление колониального наследия». Побаиваюсь, что даже бедного Шекспира, доведись ему добрым английским пинком выгнать из своего театра «Глобус» таких режиссеров-извращенцев, упекли бы за решетку!

— Мда, черный дворянин-шотландец — это круто! Наверняка все кинокритики писались кипятком от «новизны и силы образа»…

— И охота тебе тратить силы на форумы? Это ж абсолютно невменяемая и оголтелая публика! — Леонид хорошенько наподдал носком тяжелого горного ботинка по камешку.

— Согласен. Хотя поначалу я был предельно вежлив. И лишь интересовался: а не желают ли все эти ущемленные и эксплуатируемые потомки рабов в десятом колене выстроить собственное общество — мирное, благополучное и социально справедливое, — а не ломиться в Европу, чтобы понадежнее урвать кусочек счастливой и сытой жизни за счет щедрых налогов и социальных подачек от чужих людей, абсолютно не имеющих отношения к средневековым рабовладельческим системам? Знаешь, что мне отвечали?

— Конечно знаю, — ухмыльнулся Лёня, — «белый расист, рапист, капиталист»! «Дай денег, сцуко!»

— Именно. А ведь я предлагал испробовать вполне приемлемый путь, который был десятки раз успешно апробирован всеми современными демократическими государствами.

— Так делись быстрее! А то может я чего не знаю.

— Он очень прост, братик. Первое — это свобода слова, то есть митингов и прессы. Второе — свободные выборы. Их совокупность ведет к третьему важному пункту — искоренению пожизненного диктаторства, клановости и коррупции. Когда исчезнет коррупция, сразу начнет развиваться свободная торговля. Свободная торговля уничтожает засилье монополий. Будет успешна торговля — подтянется и производство, ибо вырастет спрос. Если они станут процветать, увеличится собираемость налогов, и тогда их можно и нужно будет пускать не на покупку старых советских «катюш» и заржавевших «калашниковых», а также армию, полицию и секретные службы, а на самую важную триаду — образование, здравоохранение и культуру. Глядишь, через одно-два поколения изменится самое главное — менталитет нации. Логично?

— А зачем им это — ты, часом, не подумал? Их и так все устраивает! Зачем рабам отмена рабства? Ведь тогда не будет и «рабовладельцев», и «угнетателей», и «расизма», верно? И быстренько закончится многомиллионная «международная помощь» каким-нибудь мифическим «угнетенным палестинцам» и прочим «страдающим»…

— Мда-а…

— Что произойдет, если они последуют твоим советам? Растворятся надуманные «внутренние и внешние» враги; как следствие, исчезнут поводы для локальных войн. Против кого тогда сражаться? Кого объявлять «врагом»? … Причем воюют они с братьями и соседями (вспомни, как мило резали друг дружку племена хуту и тутси), но в бедах все равно обвиняют Запад.

— А главное — исчезнут поводы для страданий! Кого тогда винить и «отменять»?

— Во-от! А мифические «страдания», как мы только что с тобой подметили, можно успешно монетизировать! И не раз! И не два!

— Это ты верно сказанул… Вон, к своему юбилею знаменитый британский журнал засадил на обложку шикарную фотографию «модели» — черного трансгендера! Да еще и снабдил столь же шикарным выводом: «Она показывает, как нужно менять мир!» Между прочим, «это самое» («самый»? «самая»?) модель несколько лет назад ляпнуло примерно следующее: все ваше существование, привилегии и успех, как расы, построены на спинах, крови и гибели цветных людей. Все ваше существование пропитано расизмом!

— А общий смысл, — подытожил Лёня, — будем доить вас, «белых расистов», и дальше! Ведь выгодно, согласись?

— Еще бы! Кстати, знаешь когда окончательно дискредитировала себя «шведская модель социализма»? … А как хорошо начиналось, прям по моему списку: свобода выборов, свобода слова, свободная торговля, социальное обеспечение! Ведь там на заре двадцатого века действовало мощнейшее профсоюзное движение…

— Примерно знаю: ближе к девяностым. Точную причину не назову, могу лишь коротенько предположить — зажрались!

— Ну, почти угадал. Если ты припоминаешь наш давний разговор о Северной Европе — да-да, двенадцать лет назад; в поезде, за бутылочкой коньяка, — то я объяснял так: трудолюбивая Германия, в основном, принимала гастарбайтеров, то есть материально заинтересованный народ, мечтающий поработать несколько лет на конвейере по сборке автомобилей, сиделкой, прислугой или хотя бы мусорщиком, а потом, скопив капиталец, благополучно отбыть восвояси. Сердобольная же Швеция радушно привечала всяких «политических беженцев», ужасно пострадавших от кровавых израильских оккупантов, возглавляемых Даяном, Бегином и Голдой Меир, людоедского генерала Пиночета и злодейского режима Яна Смита в ЮАР.

— Во-о! — обрадовался он, — теперь вспомнил! Я тогда еще спросил: а чего б им меня не приютить — в качестве беженца-то? Работать я умею, руки у меня золотые…

— И я сразу ответил: «Рожей не вышел! Вернее — цветом кожи!»

— Ох и память у тебя, Серый, — восхитился «торговец Дхармой». — Я ж, когда ты сыпал криминальной статистикой, что Швеция за тридцать лет приема «беженцев» превратилась в мировую столицу изнасилований, и даже привел пример, как один горячий черный мачо до кровавого мяса закидал булыжниками любвеобильную местную подружку, сразу заподозрил неладное — а не из органов ли ты? А не просвечивают ли из-под буддийской рясы — гы-гы! — позолоченные погоны? Соглашаемся?

Я скромно наклонил голову.

— Да, Лёнчик, было дело. Каюсь! Но смотри: итак, эти самые «беженцы» почему-то упорно не хотели не только работать, но и, как это принято говорить, «интегрироваться» в благополучное шведское общество. А зачем? Зачем им эти сложности, если можно замечательным образом сидеть на пособиях, выдаивая социально-патронажные службы. Но ведь последние-то деньги берут не с неба, так? … А откуда? Да из огромных, практически зверских налогов, которые вынуждены уплачивать обычные шведские граждане, то есть все, кто действительно работает и зарабатывает… К примеру, Астрид Линдгрен — «мама» Карлсона, Калле-сыщика, Расмуса-бродяги и Пеппи Длинный Чулок — была достаточно обеспеченным человеком. Но эта старенькая бабушка не шиковала, а тихо-мирно жила в столь же старенькой квартирке в Вазастане, историческом районе Стокгольма. И вот, Лёнь, — бац! — по почте приходит очередная грозная бумажка о налогообложении. И сумма, которую государство немедленно требует заплатить — только не падай! — составляет аж… сто два процента от заработанного! «Богатая? Отдавай!»

— О-фи-геть! — изумился Леонид.

— Именно! И эти поборы проходили конечно же под благим лозунгом: «Мы — социально ориентированная страна!» Что означало: «обеспеченным следует делиться!»

— «Кто не работает, тот ест!» — подтвердил Лёня цитатой из фильма о Шурике.

— А теперь поразмыслим на досуге: за кого на следующих выборах будут голосовать все «беженцы» и прочий люд, сидящий на щедрых социальных пособиях? Причем не только в Швеции, но и в любой развитой капиталистической стране, ибо бездельников, между прочим, полным-полно повсюду. За того кандидата в президенты или премьеры, который призывает: «Давайте вместе работать и зарабатывать!» — или который обещает: «Мы вместе будем доить богатую страну и дальше! Я гарантирую, что ваши пособия никуда не денутся!»?

— Да тут и раздумывать нечего, Серый! Конечно за «леваков»: это ж их любимые лозунги! Но, знаешь, с такими мыслями тебе точно не стоит куда-то высовываться дальше Жмеринки или Урюпинска. Привлекут и упекут; а статейка найдется! И, сдается мне, даже не одна: сужу по нашему разговору.

— Зато я подробно тебе объяснил, почему не тороплюсь вернуться в так называемую «цивилизацию». И не хочу соревноваться с ее теперешними представителями в крысиных бегах. Мудрый старик Губерман говорил так: «Не бегай с веком наравне, будь человеком! Не то окажешься в говне — совместно с веком»…

࿇࿇࿇

Мы разом умолкли и встали как вкопанные. Потому что пред нами, удобно умостившись на камне, восседала Метелка, разомлевшая на солнышке. Она обнимала невесть откуда взявшуюся огромную белую собаку.

Неподалеку притих здоровенный внедорожник. В нем, облокотившись о руль, сидел господин главный инспектор. Он поблескивал дымчатыми очками и снисходительно улыбался.

Дочь радостно помахала нам обветренной красной ручонкой:

— Ехали мы, ехали… и приехали!

И хитро подмигнула.

Часть II. ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ

Глава 60. РОТА, ПОДЪЕМ!

«Рота, подъем! Подъем, рота!» — орал кто-то прямо над ухом. Я недовольно передернулся, понимая, что привиделся очередной кошмар на армейскую тему. Как правило, все они были однотипными: снилось, что я каким-то хреном снова угодил в свою гвардейскую часть — «защищать завоевания социализма» в одной неназываемой здесь стране. Стою перед старшим прапорщиком Пестрым — отвратительным старым усатым жирдяем с ногами буквой «икс», — и пытаюсь доказать, что я целый полковник в отставке, да еще и пенсионер. «Ничего, — хлопает он по плечу и гадко улыбается, — еще послужишь, сынок!»

Я попытался прогнать остатки ночных кошмаров, но тщетно: крики продолжались, причем орали хоть и на русском, но с жутчайшим акцентом.

И тут тело, с молодости выдрессированное одеваться за сорок пять секунд по команде «Подъем», выдало неожиданный фортель: оно (замечу — вне зависимости от моего желания) внезапно напрягло брюшной пресс, согнуло колени, выпрыгнуло из нагретой неудобной постели… И я угодил ногами в заботливо подставленный к кровати тазик с грязной водичкой — из него мыли пол в нашей казарме.

Брызги разлетелись метров на пять. И лишь тогда я окончательно проснулся.

࿇࿇࿇

Надо мной возвышался Большой Дод, он же Дэвид, или попросту «Додик»: здоровенная накачанная туша в армейской форме со свеженькими ярко-синими опознавательными знаками, широкая рожа кирпично-красного цвета (как настоящий американский служака, Дод презирал солнцезащитный крем и посему успел крепко обгореть на здешнем злющем солнце), бритая башка, мощные бицепсы. Он был моим ровесником и другом — мы скорешились почти сразу после прибытия.

Сейчас засранец беззлобно ржал. Смех был громким, издевательским, но, признаюсь, заразительным.

В соседних кубриках, всполошенное шумом, продирало глаза наше подразделение.

Шутки одинаковы у солдатни любой страны мира. Поэтому я не обиделся, не сунул в морду, а лишь отвесил ему слабый подзатыльничек — любя!

— Чтьо, Серж, арми сниться… forever? — его выговор был ужасен. Додик изучал язык возможного противника лет сорок назад, ибо доблестно служил в Седьмом армейском корпусе США. И мы, сложись ситуация иначе, вполне могли столкнуться в каком-нибудь побоище мирового масштаба.

Венцом его карьеры стала операция «Буря в пустыне», а в ней — участие в знаменитом уничтожении моторизированной колонны улепетывающих иракских солдат на «Шоссе смерти». «Трупы. Трупы-трупы-трупы, — он был неизменно краток в своих воспоминаниях, — зато мы хорошенько дали просраться Саддаму! А нефиг было лезть в Кувейт!» … По-английски последние две фразы звучали несколько сочнее.

— You’re in army now, — пропел я строчку из известной песни вместо ответа. Резко выхватил его берет (по уставу, он был сложен и продет под погоном) и сделал вид, что вытираю им ноги. Затем забросил смятый головной убор в дальний угол. Быстренько оделся, приобнял тазик и пошел за водой.

Дод следовал за мной, вооруженный пустым пластиковым баком, — сегодня была наша очередь убирать казарму. На него тоже напала охота попеть, и он мурлыкал под нос: «Брежнев ту-ук Эфгэнистан, Рейган тук Бейрут»… Потом оборвал сам себя, сплюнул на мои начищенные ботинки и выдавил на английском: «So, that’s a bitch!» Что примерно означало: «Надо же, какая сука!»

— Кто? Я? Я — хороший парень!

— Роджер Уотерс из «Пинк Флойд», — гадливо бросил он. — Долбаный сбрендивший антисемит!

Военная база уже пришла в движение. Повсюду сновали солдатики — непроспавшиеся, застегивающиеся на ходу… Мы были большими парнями, к тому же, — за версту видать! — старыми и бывалыми вояками, поэтому он бесцеремонно разрезал группки таких же здоровяков, бегущих нам навстречу, а те лишь уважительно уступали дорогу и дружно орали «бокер тов», желая доброго утречка. «Тов! Тода, еладим! — добродушно приговаривал Дэвид. — Спасибо, дети!»

Даже за километр Большой Дод выглядел как традиционный американский киногерой — «зверюга-инструктор» (кем он и был на самом деле), который жрет подчиненных на завтрак, обед и ужин, поэтому наше мирное занятие не вызывало ни тени усмешки или скрытой иронии.

Утречко и в самом деле было невероятно вдохновляющим, если, конечно, делать скидку на начинающуюся изнуряющую жару. Мы аккуратно, дабы не расплескать, принесли техническую воду (далее вы поймете, почему здесь она ценилась на вес золота), выставили рядом две швабры, скоренько умылись, пополнили фляжки, заправились и двинулись на утреннее построение.

Первым в шеренге по негласному старшинству стоял я. Рядом возвышался Дэвид: в прежней жизни тот был всего-навсего сержантом, но, как водится, именно он и командовал нашим неорганизованным, бестолковым (еще бы — столько женщин!) и шумным коллективом. Дод зло рявкнул через плечо; все мы заткнулись и приняли традиционную стойку.

По флагштоку, устремленному в синеву рассветного неба, медленно поползло вверх огромное бело-голубое знамя.

Глава 61. САР-ЭЛЬ

Ну а теперь настало время поделиться с вами страшной военной тайной и раскрыть планы, которые я вынашивал практически целый год: в секрете от Дашки, Полины и даже любимой Метелки.

Итак, в четко обозначенный день мы прибыли с дочуркой в аэропорт Бен-Гурион, и я с рук на руки сдал Майку злой, как собака, Иринке, битых два часа дожидавшейся гостей (наш индийский рейс задержался из-за неполадок) в многолюдном терминале.

Вещичек, как водится, было мало: рюкзак у дочки, второй — у меня. Я обнял и расцеловал обеих, а потом сказал деловитым и независимым голосом:

— Ну все, вынужден откланяться! Приглядывай за ней, ага? Не отпускай одну, изредка корми, да следи, чтобы за один день не просрала всю заначку… Надеюсь, вдвоем вам будет интересней.

На меня уставились четыре подозрительных глаза.

— Ты куда намылился? — с нескрываемым скепсисом спросила Ирка. Кстати, я еле-еле узнал ее при встрече: вместо коротенькой белой стрижки «ежиком» она неожиданно отпустила длинные волосы. Они — вот диво! — были черными, волнистыми, и в этой роскошной еврейской шевелюре, увы, просвечивали седые прядки.

— Шерут лё-Исраэль, — коротко отрапортовал я.

— Ма зе «Шерут лё-Исраэль»? — полюбопытствовала Метелка; ее познания иврита росли не по дням, а по часам.

— «Служба Израилю». Считай, что «дер фатер» вновь призван в строй. Ну а если погибну, — неудачно пошутил я, — прошу считать местным героем.

При словах «служба» и «строй» глазенки Метелки сверкнули.

— А я? Я-я-я!

— Рано тебе еще в армию! — отрезал строгий папочка. — Сначала подрасти слегка.

Та сразу же встала на цыпочки и расправила плечи.

— Не, все равно пока не подходишь! Но обещаю: если предоставится возможность, возьму с собой на один из выходных. Я ж сам пока не знаю, как обернется. И куда попаду, тоже не в курсе.

— Вот это номер! — только и произнесла Иринка. — Где тебя искать, случись чего? И куда отправлять труп?

— Военная тайна! — все так же четко доложил я. — А если честно — понятия не имею. Даже не уверен, что разрешат пользоваться телефоном. А смартфоны и фотокамеры там точно запрещены… И почему, черт возьми, что-то обязательно должно случиться?

Обе дамы прекрасно знали, что спорить со мною бесполезно. Равно как и выспрашивать подробности.

— Да ладно, Ирка, — приободрил я, — зато не буду тебе надоедать и мешаться под ногами. Вы-то общий язык быстрее находите; не впервой!

Та покопалась в сумочке и молча протянула простенький телефон с местной СИМ-картой, заранее купленный по моей просьбе.

— А надолго, па? — вкрадчиво спросила Метелка.

— Недельки так на… Словом, видно будет, — умный «дер фатер» не хотел выдавать свои планы. — Адрес ваш я знаю, вон он — записан в блокноте. Обратно с военной базы нас гарантированно доставят на… — как ее, черт возьми? — тахана мерказит, во! Потом суну его таксисту… Ну все, — заторопился я и демонстративно взглянул на часы, — проваливайте. Меня уже ждут!

Этой грубостью я пытался скрыть собственное нежелание расставаться. Наклонил голову, по-военному четко развернулся и двинулся к месту сбора.

࿇࿇࿇

Вы конечно же не знаете, что Шерут лё-Исраэль, «служба Израилю», была создана в далеком 1983-м году бригадным генералом в отставке Аароном Давиди. Это было очень тяжелое время Первой ливанской войны, когда ЦАХАЛь, Армия Обороны Израиля, выколачивала террористов, оккупировавших соседнюю средиземноморскую страну и непрерывно атаковавших и обстреливавших сопредельные территории.

У войны была долгая предыстория. К тому времени военные базы арабских бандитов из ФАТХ превратились в кровоточащую язву: еще за шесть лет до войны посол Ливана публично жаловался в ООН на террористов, засевших в его стране. Благодаря обильной помощи Советского Союза, им удалось собрать армию примерно из 20 тысяч человек, вооруженную чужими танками, «катюшами», гаубицами, противотанковыми орудиями. Лагеря «беженцев», ранее с позором изгнанных своими же «братьями» из Иордании, где террористы попытались сформировать «государство в государстве», превратились в тренировочные базы ультралевых прокоммунистических и прочих бандитов со всего мира: здесь осели «Красные бригады» из Италии, «Фракция Красной армии» из ФРГ (наиболее кровавые убийцы изо всей Европы), исламисты из Алжира, Ирака, Йемена, Египта и Ливии, баски-сепаратисты из Испании. Второй дом обрели в Ливане Абу Нидаль и латиноамериканский террорист Ильич Рамирес Санчес, прозванный «Шакалом». В лагерях отрабатывали угоны самолетов, подрыв автомобилей, захват заложников; ну а потом эта нечисть растекались по всему миру. «Беженцы» непрестанно терроризировали местное ливанское население, убивали и насиловали, не делая различий меж детьми, женщинами и взрослыми.

Итак, гражданская война полностью захватила Ливан; она продолжалась с 1975-го по 1990-й год; увы, длится и сейчас (разве что сейчас юг Ливана полностью оккупирован еще более кровавыми террористами «Хезболлы»)… Беспомощные местные власти пытались кое-как сопротивляться своим незваным «гостям». В 1976-м году христианские фалангисты вырезали более тысячи бандитов, оккупировавших квартал Бейрута. Всего через два дня, в отместку, боевики ООП захватили христианский город Дамур, где убили около 600 человек. Фалангисты, после осады, разгромили лагерь Тель аль-Заатар; операция закончилась гибелью примерно трех тысяч террористов.

5-го апреля 1982-го года в Париже был убит израильский дипломат Бар Симантов. Ночью 3-го июня 1982-го года израильский посол в Великобритании Шломо Аргов (бывший боевой офицер «Пальмаха», прообраза израильских вооруженных сил) был тяжело ранен тремя выстрелами в голову; несколько месяцев он находился в коме. Нападавшие принадлежали к организации Абу Нидаля, слывшего до Усамы бен Ладена самым опасным террористом мира: на его счету числилось примерно 120 террористических актов, в которых погибло более тысячи человек. Он активно сотрудничал с иракским режимом, а одним из нападавших, как выяснилось позже, был полковник иракской разведки. До самой смерти, а она случилась лишь спустя двадцать один год после теракта, Аргов был парализован и непрестанно находился в больнице «Адаса» в Иерусалиме.

14-го сентября 1982-го года антиправительственными силами был убит недавно избранный президент Ливана Башир Жмайель. В результате взрыва в полностью обрушившемся трехэтажном здании погибли еще 26 человек; тело президента, даже не вступившего в должность, опознали только по кольцу. Исполнителем теракта оказался агент сирийских спецслужб, беспрепятственно орудовавших в стране.

Покушения на израильских дипломатов оказались последней каплей в череде множественных терактов, нападений и захватов заложников. В ответ в воздух поднялись самолеты, принявшиеся методично утюжить лагеря ФАТХ на территории Ливана.

Спустя четыре дня после гибели президента Жмайеля, ливанские христианские формирования организовали зачистку лагерей Сабра и Шатила, бывших гнездами ФАТХ. Окружившие базы террористов израильтяне, предвидя негативную международную реакцию, отдали зачистку на откуп фалангистам, предупредив: «гражданское население не должно пострадать». Но командир ливанцев, Элие Хобейка (чей заместитель впоследствии утверждал, что тот был сирийским агентом), отдал совсем другой приказ: «Полное истребление. Лагеря должны быть стерты с лица земли».

Вину за резню в лагерях привычно возложили на ЦАХАЛь; о том, что арабы уничтожали арабов, предпочитали не говорить, а вскоре и вовсе позабыли. Во многом благодаря советской «антисионистской» пропаганде главными исчадиями ада стали тогдашний премьер-министр Менахем Бегин (к тому времени — лауреат Нобелевской премии мира) и министр обороны генерал Ариэль Шарон (будущий глава Израиля).

Прокоммунистическая и левацкая пресса сработали отлично: операция «Мир Галилее», как и всегда, «вызвала гнев прогрессивного мирового сообщества», коему, как водится, было наплевать, что от рук террористов ежедневно гибли ни в чем не повинные граждане — как Страны Обетованной, так и Ливана. Впрочем, самому Израилю, защищавшему свою исконную землю и ее жителей, было так же глубоко плевать на любые осуждающие резолюции ООН, в очередной раз обвиняющие их в «геноциде» и «военных преступлениях».

Большинство израильских резервистов ушло на войну, и на корню гибли или пропадали урожаи киббуцев, сельскохозяйственных поселений. И тогда генерал Аарон опубликовал воззвание — помочь стране любыми трудовыми ресурсами. На первый призыв откликнулось более 600 неевреев, которые прибыли из Америки. Их помощь оказалась столь ценна, а сам опыт — настолько удачным, что по просьбам участников программу продолжили и после окончания боевых действий. Теперь долгожданную подмогу из самых разных стран распространили и на части ЦАХАЛя: добровольцы занимались логистикой, уборкой, сортировкой, ремонтом, одним словом, самыми нудными, скучными, но жизненно важными работами, причем делали это с радостью и энтузиазмом.

В настоящее время практически ежегодно в Израиль прилетало уже более пяти тысяч человек, которые — подумать только! — сами платили деньги, чтобы поучаствовать в этой программе. Среди них можно было встретить и молодежь с отдаленными еврейскими корнями, не подпадавшую, однако под «Закон о возвращении», и представителей религиозных движений типа «Христиане за Израиль», и ветеранов всех войн, и отставных вояк, типа нас с Додиком, и мирных, благожелательных и улыбчивых пенсионеров откуда-нибудь из Венгрии, Польши или Великобритании, желавших посетить Страну Обетованную и совместить полезное с приятным.

Так вот, с удивлением констатирую: среди добровольцев внезапно оказался и ваш покорный слуга. Тому, кстати, было несколько причин.

Первая: даже на расстоянии я чувствовал, как портились отношения с Иркой. И абсолютно не представлял, что было виной: то ли возрастные изменения в ее организме, то ли обстановка в новой семье, то ли ее патологические (и бессмысленные! — добавлю я) переживания из-за родителей, дочки и внуков, оставшихся в стране Исхода, — словом, я был нелюбопытен и никогда не задавал лишних вопросов. Зато отлично понимал, какое раздражение вызываю я сам. Иркин характер и пятнадцать лет назад не был рождественским подарком, а сейчас буквально в каждом письме, — а отвечала она мне редко, кратко и крайне неохотно, — просто-таки сквозило плохое настроение. Любимой ее фразой стала «меня бесит», — словно позаимствованная из лексикона учениц сельского ПТУ; ну а «бесило» ее практически все. Поначалу я хотел было письменно сообщить, что мне не особо нравится такой стиль общения, но потом благоразумно решил, что это привело бы к полному разрыву отношений. И промолчал, а еще точнее — заткнулся.

Второй немаловажный повод: за последние десять лет я сильно засиделся на одном месте. И мне хотелось… словом, не столь важно — чего именно (да я и не смог бы сформулировать цель), но «хотелось» — приключений, действий, поездок!

Пункт три, — и здесь вы вправе посмеяться, — меня в самом деле тянуло «встать обратно в строй», то есть хотя бы на месяц вернуть ощущение невероятного дебилизма, сопровождавшего службу в любой армии мира. Одним словом, перечитайте «Похождения бравого солдата Швейка»…

Четвертая, самая уважительная причина, — я очень хотел быть полезным. И не только полезным, но и независимым от Ирки; одним словом — не находиться в ситуации «бедного родственника», прибывшего в Израиль из какой-то жопы мира! Сдав Метелку «на ответственное хранение», я полностью развязал руки и заимел полное право аж целый месяц, а то и больше, обитать в Эрец Исраэль на законных правах. Теперь за меня отвечали армия и государство, а за себя — исключительно я сам!

… И посему сейчас я вышагивал следом за Большим Додом, вооруженный тазиком и шваброй с изрядно поредевшей щетиной.

Глава 62. НАЦАМ И МАДРИХА

Как водится, я соврал. До времени сбора оставался битый час, но уж очень мне хотелось осуществить небольшую рекогносцировку, то есть осмотреться на местности и раздобыть кофе с булочкой. Кофе я нашел в кафетерии аэропорта Бен-Гурион и с удовольствием вылакал аж три маленькие чашечки подряд. Неподалеку обнаружилось и само место сбора, объявленное заранее; это был небольшой магазинчик с бижутерией. Рядышком стояла маленькая-маленькая «кнопка», явная сабра — девчонка с огромными влажными восточными глазами и иссиня-черным хвостиком. Она держала бумажку с большими печатными буквами… «Син-Реш-Алеф-Эль» — сходу разобрал я и лишний раз похвалил себя за недавние успехи в изучении великого и могучего иврита.

Я подошел поближе, вытянулся в струнку и попытался щелкнуть каблуками (увы, каблуков не имелось — на мне были кроссовки). И улыбнулся.

«Кнопка» улыбнулась тоже.

— Ата медабэр иврит? — с надеждой поинтересовалась она. — Ата мэвин?

Я мотнул головой:

— Ани мевин машеhу («понимаю немножко»). — Подумал и присовокупил: — sorry!

— Медабэр англит? — ухватилась она за последнее слово. Я послушно закивал:

— Yeah, англит, and русит… This is my native language. — И вежливо добавил: — г’вэрет.

 «Г’вэрет», то есть «госпожа», неожиданно просияла:

— Ты сегодня первый!

Она говорила с тяжелейшим израильским акцентом, гортанно и глубоко; но чувствовалось, что моя новая начальница очень старается. Я крайне удивился: с чего вдруг коренная жительница-сабра знает русский, но по-военному остерегся задавать вопросы. Впрочем, девчонка тут же объяснилась:

— Эли, мой… муж, говорит русский родной. Я привык. Он уже капитан, — тут она показала на погончик. И внезапно закончила эту трудную фразу: — его маму!

Простенькое и родное выражение прозвучало так по-детски непосредственно, что я засмеялся. Засмеялась и она. Первое знакомство явно налаживалось. Я залез в карман, достал конфетку от щедрой авиакомпании «Эль-Аль» и протянул ее девчонке вместе с документами.

«Кнопка» сунула конфетку в рот, развернула мой заграничный паспорт и сверилась со списком, который извлекла из военной сумочки. В списке я тоже оказался первым, и она удовлетворенно поставила галочку напротив фамилии. И взглянула на большие металлические часы, украшавшие тонюсенькое запястье.

— Шаа, — отметила она. И тут же поправилась: — еще час.

— Хочешь кофе? — галантно предложил я (иврит не предполагает обращение на «вы»), сбавляя градус официальности. И абсолютно не понял, почему смуглые щеки девчонки вдруг приобрели изумительно красивый вишневый оттенок. Она отрицательно и смущенно потрясла головой:

— Лё, лё…

Но потом осознала, что мои намерения были самыми благими, хихикнула и пояснила:

— Здесь это как идти в постель… сразу!

— С’лиhа. Извини. — я покраснел тоже. — Буду знать!

— Мой Эли… предлагать кофе в первый день, — ее почему-то потянуло на воспоминания.

— И что же?

— «Кен», — сказал я сразу! «Да!» — сообщила она ангельским голосочком старшеклассницы, бесстыдно признающейся в первом грехе родителям.

Новобранец сразу же позавидовал неизвестному предприимчивому Эли, а будущий боевой командир понравился мне еще больше! Но я деликатно решил сменить интимную тему.

— А кто ты?

— Расар: рав самаль ришон, — она гордо показала нашивку.

— Ма зе «рав самаль ришон»?

Девчонка замялась, пытаясь подобрать перевод, но потом перешла на английский:

— First Sergeant.

У-у! Это было большой величиной (даже не старшим сержантом, но званием повыше), поэтому я невольно подтянулся.

— Наш командир?

Она утвердительно кивнула.

— Я — мадриха. Мадриха — наставник, который как родной еврейский мама, — она снова расплылась в улыбке. — Sometimes строгий, но много добрый и забота. Зови меня Анат. Так?

Соглашение было достигнуто, и мы важно пожали друг другу руки. Было заметно, что общение на непривычном языке доставляет Анат много затруднений, и она опять полезла копаться в ворохе бумажек, удерживаемых большой красной скрепкой. Судя по всему, она просматривала мое личное дело, или уж как оно там называлось. Внезапно сержантка наткнулась на какую-то отдельную строчку, перечитала ее и удивленно тронула меня за руку.

— Serge, — голос Анат обрел неподдельно уважительные нотки, — ты… алам? Алюф мишне?

Я сходу распознал это слово.

Да. Когда-то я был полковником, но последние двенадцать лет предпочитал не вспоминать об этом. А тем более — не хвастаться. И посему достаточно пренебрежительно признался:

— Кен. Но давно.

Однако потом быстренько открыл походный словарик (я составлял его сам), решив уточнить:

— Лё «алам»! Ницав мишне: нацам.

— А-а, police, не цева! Полиция…

— Criminal investigation department, — растолковал я более доступно.

Она аж подпрыгнула на месте! Потом достала из кармана смартфон и указала пальчиком на камеру, затем на нас двоих:

— Можно?

— Кен. As you wish.

Анат выцепила из толпы какую-то грудастую девчонку в форме, тащившую на плече сроднившуюся с ней винтовку «М-16», сунула смартфон, что-то кратко приказала, затем вернулась, крепко прихватила меня за локоть и обнажила отменно белые зубы. Трижды мигнула вспышка. Мадриха нетерпеливо схватила смартфон, проверила — получилось ли? — и лишь потом небрежно отпустила солдатку восвояси. Так козырнула и поплелась дальше.

— Дома показать Эли: я командир над старый нацам! — гордо и без тени смущения пояснила она.

࿇࿇࿇

«"Старый нацам". Такой ли уж старый? — подумал я, — скорее слегка в возрасте…»

И вздрогнул! Ибо кто-то крепко вцепился в меня сзади и засмеялся!

Я перевел руку за спину, ухватил длинный хвостик и извлек на свет божий — вы не поверите! — хохочущую Майку.

Метрах в пяти от нас стояла Иринка.

Подлая девка, распираемая вполне понятным любопытством, конечно же решила проследить за папочкой! Сначала они с Иркой скрытно двинулись в кафетерий, выждали, когда я расправлюсь со своими булочками, а потом, стоило мне перебазироваться к киоску, сами присели за столик. И тоже хорошенько подзаправились. Одним словом, из партера им было отлично видно всю сцену.

Вы наверняка помните, что Ирку «уж-жасно бесило», когда я в ее присутствии общался с какими-нибудь представительницами прекрасного пола, к примеру, даже со случайными продавщицами в универсаме. Данная ситуация (а особенно возмутительное совместное фотографирование с отменно симпатичной молоденькой сержанткой, годившейся ей в дочки) не была исключением, и посему Ирка решила прервать наши любезности. Впрочем, как вы сейчас увидите, все обошлось миром.

— Ми зот? — от неожиданности и удивления мадриха перешла на иврит. Детей в Израиле боготворят и обожают все, и она потрепала Майку по голове.

— Зот бити! — нашелся я. — Любимая дочка!

— Майя, — солидно представилась Метелка, протянув ручонку. И сразу затараторила, желая блеснуть знаниями: — Шалом! Ма шл’омех?

— Тода, м’цуян, — вежливо ответила Анат и перевела взгляд на Ирку. — У-ми зот? Иша?

— Лё зот ишти, — запротестовал я, уловив слово «жена», — просто подруга!

Что странно, слова возникали в голове как по заказу и складывались во вполне осмысленные, хоть и коряво построенные предложения.

Ирка соизволила наклонить голову. Но не подошла, а лишь слегка развернулась к нам одним ухом.

— Майка, — громко сказал я, желая предупредить неловкую ситуацию, доведись дочке сморозить какую-нибудь бестактность на родном языке при мадрихе, — знакомься: это Анат, мой будущий командир. И, кстати, можешь не выделываться, она отлично понимает по-русски!

Произнесено это было с тем расчетом, что меня обязательно услышит и Ирка.

Общение настолько отвлекло мадриху, что она засунула куда-то свой печатный плакатик, хотя близилось время общего сбора… Однако поболтать не удалось: на нас уверенно надвигалась чья-то массивная фигура. Мокрый от жары детина бросил на блестящий пол туго набитый и умело снаряженный рюкзачище, вытер пот свежим платком и, мигом опознав главного в небольшой компании, приступил к официальному докладу. Голосище у него был командный, при этом он тянул гласные, как принято только в южных штатах Америки.

Мы с Майкой, впечатленные таким шикарным подходом, скромно отодвинулись в сторонку.

 «Докладывает сержант в отставке… Прибыл для несения службы… Жду распоряжений», — доносилось сдержанное рычание. Здесь он резким четким движением протянул мадрихе документы и вытянулся в струнку. Издалека было понятно, что профессиональный вояка отлично умеет как командовать, так и беспрекословно подчиняться — даже женщинам; если они, конечно, старше его по званию!

Представление, разыгрываемое не только для начальства, но и для презренных штатских, коим он счел и вашего покорного слугу, было оценено и принято: как-никак, Анат тоже была «строевой косточкой». «Вольно!» — произнесла она на хорошем английском.

Экс-сержант расслабился и наконец-то удостоил вниманием мою скромную персону. Полным отвращения взглядом осмотрел чужие походные кроссовки, напыжился и, явно напоказ, выставил вперед высокий, тяжелый и тщательно начищенный ботинок. Увы, мои берцы покоились сейчас в рюкзаке, да еще и на самом дне, и посему я не мог продемонстрировать схожий спектакль.

Внезапно детина сделал пару широких шагов вперед и подхватил Метелку загребущими лапами. Огромные ладони были мозолистыми и в шрамах. Фаланга среднего пальца — изувечена.

— Well, ну, и кем ты хочешь стать, мелочь?

Слегка оскорбившаяся вначале «мелочь» (слышавшая весь доклад от начала и до конца) быстро просекла ситуацию. К тому же, дочурка была не из пугливых.

— Сержантом! — четко и звонко доложила она.

Детина расцвел. Он чмокнул белобрысую макушку и, не опуская Метелку на землю, подошел к мадрихе.

— Хорошая девочка! — прорычал он поощрительно. — Ну что, берем с собой?

Глава 63. В ОБСТАНОВКЕ СЕКРЕТНОСТИ

Неприметный автобусик плавно катил по отличному шоссе; его шторки были наглухо задернуты. Салон был набит битком: передние сидения оккупировала наша разношерстная мишпаха, человек двадцать, а то и больше; в хвосте автобуса возлежали походные пожитки.

Еще до отбытия Анат строго объявила, что база, на которую мы направляемся, военная, а не учебная, и приказала всем сделать последний звонок или отправить сообщение, а потом отключить любые средства связи.

— No photo, no video, no calls! Top secret! — громко оповестила мадриха и прошлась по рядам — для пущего контроля. Попутно сержантка плотно зашторивала приоткрывшиеся занавески.

Но это были не все меры предосторожности. Современные смартфоны и прочие средства связи, как вы знаете, могут передавать свои координаты станциям связи, сливать телеметрию и прочие критичные данные. И посему каждому был выдан специальный экранирующий пакетик, последнее изобретение израильского хайтека; на бумажной этикеточке следовало написать свою фамилию. Пакетики были вежливо изъяты непреклонной мадрихой и размещены в металлическом чемоданчике, который поставили за шоферским местом. Водителем был молоденький парень, свежеиспеченный репатриант, или «оле хадаш», болтавший больше на русском, чем на иврите. Затем мадриха достала еще один чемодан, и нам пришлось расстаться со всеми фото- и видеокамерами.

— Это Израиль! ЦАХАЛь! — пояснила она беспрекословным тоном.

И наконец-то, «барух Аба», мы отбыли!

Удовлетворенная Анат расположилась впереди. Рядом, в знак особой благосклонности был усажен «старый нацам». Путь предстоял долгий, и, чтобы скоротать время, мы рассказывали о себе друг дружке. Диалог проходил на дикой смеси русского, английского и иврита; в особо трудных случаях я доставал из нагрудного кармана словарик.

Ее жизненный путь был незатейлив, прост и сильно походил на судьбы тысяч таких же молоденьких девчонок, связавших свою карьеру с Армией Обороны Израиля… Да, я угадал правильно — ее предки оказались сабрами, то есть местными жителями. Прадед был известным раввином; дедушка и бабушка по его линии — приступили строить и защищать с оружием прообраз современного Израиля еще в двадцатых-тридцатых годах прошлого столетия.

По линии отца — европейцы-ашкенази, сумевшие бежать от Шоа (то есть Холокоста) перед началом Второй мировой. Дед, увлеченный сионистскими идеями Жаботинского, не раздумывая, вступил сначала в ряды «hа’ганы» (гражданских отрядов самообороны, защищавших евреев и их поселения от арабских погромщиков); когда же «hа’гана» стала вести политику соглашательства с британскими властями, де-факто владевшими тогда местными землями и препятствовавшими созданию еврейского государства, разругался с руководством и ушел в более воинственный и активный «Иргун», возглавляемый будущим премьер-министром Бегином — уроженцем Литвы, успевшим посидеть и в сталинских лагерях как «британский шпион», и повоевать в польской освободительной армии генерала Андерса. Но дед не ужился и там и примкнул к абсолютно отвязной подпольной ветви «Иргуна» под названием «Лехи» (замечу, что и ту, и другую англичане считали террористическими и беспощадно преследовали, а их членов — вешали). Во время разгрома «Лехи» боевой и непримиримый дед был застрелен. На руках у бабушки остались трое детей. Сейчас он, как и многие его сотоварищи, считался одним из героев Израиля.

Судьба родителей не была более мирной. Отец оказался среди тех бесстрашных парашютистов, что освобождали Иерусалим, и первыми, преодолев вражеское сопротивление, прорвались к hа’Котель, «Стене Плача». Рассказывая эту историю, Анат быстренько нашла в интернете и показала мне знаменитую фотографию этих израненных, изможденных и закопченных порохом парней, обнимающих древние камни… «Храмовая гора в наших руках! Повторяю — Храмовая гора в наших руках!» — только что доложил по рации их командир Мота Гур… А затем — и еще несколько снимков: простые ребята и девчонки, вчерашние крестьяне, вооруженные допотопными берданками, маршировали куда-то по пустыне. Резервисты выглядели усталыми, перепачканными пылью и грязью нескончаемой войны, но мужественными и целеустремленными — ведь они защищали свою страну.

Отец участвовал, наверное, во всех сражениях двадцатого века. Он дослужился до алюфа, то есть генерал-майора, дождался, пока любимая дочь уйдет на срочную службу, снял военную форму… и отправился в родной мошав (сельскохозяйственную общину-поселок) — возделывать родную землю.

— А мама? — спросил я.

Мама до сих пор работает парамедиком в МаДА («Маген Давид Адом»), занимается медициной катастроф: всегда первая при взрывах, стрельбе, ножевых атаках и прочих терактах. Сильно устает, но бросать службу пока не собирается.

— Хорошая семья, — похвалил я. — Боевая.

Анат искренне засмущалась, хотя в глазах ее конечно же промелькнула искорка гордости. Она встала, извлекла из холодильника большой пакет и пошла по салону, раздавая бутылочки с питьевой водой.

— Ну а ты сама? — поинтересовался я, когда мадриха снова угнездилась рядом, — или это тоже top secret, военная тайна?

«Нет. Никакой тайны». Обычная девчонка из поселка, таких тысячи. Когда призвали на срочную, слезно просила направить в боевые части. После тяжелейшего курса молодого бойца была направлена в знаменитый женский батальон «Каракаль» («Степная рысь»), защищавший южные границы с Египтом… Сам я немного читал о нем ранее: создание подразделения было экспериментом Генерального штаба, пошедшего на уступки девушкам, мечтавшим служить в самых опасных и трудных местах. Батальон был смешанной частью, в которой проходили службу и юноши; впрочем, их было меньшинство. Немудрено, что ежедневные опасности сближали молодых людей, и среди них то и дело завязывались любовные отношения — не афишируемые, не поощряемые, но и не наказуемые начальством. Многие из них вылились в столь же прочные браки. Там-то Анат и нашла своего Эли — молодого парня-одногодку, репатриировавшегося из Молдовы.

Спустя год, была ранена в приграничной перестрелке. Тут она без стеснения задрала широкую штанину защитного цвета и показала две неаккуратные затянувшиеся дырочки в мягких тканях чуть выше колена — входное и выходное отверстия от пули. Я сочувственно и осторожно прикоснулся к смуглой влажной коже.

— А-а, никто не виноват, — пренебрежительно отмахнулась она. — Эли повторять: «сама дура»… — И с нескрываемой любовью добавила: — это он тогда спасать и тащить!

Анат отслужила два года (парни служат три) и поступила в Технион, знаменитый израильский вуз. Вообще-то, она дипломированный физик. Карьера Эли продолжалась в армии. В один прекрасный день она не выдержала беззлобных насмешек мужа, подтрунивавшего над «гражданской» женой… и снова пошла служить — на сей раз по контракту. Ну а временная должность мадрихи… это так, скорее отпуск и развлечение.

Анат была открытой, бесхитростной и простой девчонкой. И посему призналась:

— Мой аба… папа доволен ужас! Эли радоваться тоже. — Здесь она напряглась, припоминая подходящую фразу на русском, — ага… что «никто не уведет!»

В знак еще большего доверия, Анат снова раскрыла смартфон и продемонстрировала пару фотографий, на сей раз цветных. На одной была изображена она сама, в форме батальона «Каракаль» — салатовом берете и красных ботинках. Кроме личного оружия, на плече худосочная призывница тащила еще и здоровенный пулемет. Он был, наверное, вдвое больше Анат и весил килограммов под пятнадцать.

— Это тоже мой. Сержанты дали, приказать: «таскай всегда! бегай! быстрее бегай!»

Я искренне пожалел мадриху, но, делясь воспоминаниями, она выглядела довольной.

На втором снимке (фотография тоже была давней, то есть времен ее срочной службы) Анат с Эли — черноволосым парнем изумительного сложения и располагающей улыбкой — стояли, обнявшись, где-то на пляже. Солдаты и солдатки ЦАХАЛя не расстаются с оружием при любых обстоятельствах, даже в увольнительных, поэтому я не удивился, увидев на песке цветастую пляжную подстилку, а на ней — аккуратно составленное оружие. В белом мини-купальнике, контрастировавшем с ее темной бархатистой кожей, мадриха выглядела как настоящая «мисс мира»!

— Анат, а дети у вас есть?

Та коротко покачала головой и привела вполне разумный довод:

— Если иметь еладим, конец армия! Кто тогда защищать Эрец Исраэль? Мой ребе?

࿇࿇࿇

Автобус мягко сбавил скорость, качнулся и начал умело маневрировать, минуя препятствия: влево-вправо, туда-сюда. Мы проезжали очередной блокпост. Везде было примерно одно и то же: вышка, укрепленное строение, бетонные блоки, камеры, металлическая сетка и бдительные военнослужащие — при полной защите, вооружении и прочей амуниции. Снаружи властовала изнурительная жара, и я искренне сочувствовал солдатикам.

На каждом из постов разыгрывалась стандартная сценка. Автобус, зажатый бетонными блоками, останавливался. На него тут же направлялось все оружие, призванное растерзать на части предполагаемых террористов вместе с их железной таратайкой. Невдалеке обязательно раскалялся под солнцем какой-нибудь грозный броневичок.

Наш «оле хадаш» приоткрывал окошко, из которого веяло, как из раскаленной печки, и на ломаном иврите громко орал дежурным, потрясая какой-то бумажкой. Те, держа пальцы на курках, невозмутимо взирали на нарушителя спокойствия и что-то кричали в ответ. Один раз сквозь форточку до меня явственно донеслась по-восточному красочная фраза на чистейшем русском (который, впрочем, уже успел обзавестись местным гортанным прононсом); незнакомый доброжелатель вежливо обещал «засунуть горячий и нечищеный ствол нашего замечательного пулемета в жопу тебе, в жопу твоему ослу и твоему уважаемому ребе».

Потом с шипением раскрывалась передняя дверь, и в нее осторожно просовывался обещанный ранее вороненый ствол, затем каска и солнцезащитные очки постового. Его бдительный напарник обязательно прикрывал коллегу метров с пяти — ручным пулеметом. С вышки на нас смотрела еще пара крупнокалиберных устройств.

Солдат недоверчиво окидывал подозрительным взором водителя, потом натыкался взглядом на красавицу-мадриху, а та, дождавшись, когда он окончательно размякнет, совала ему прямо в нос пропуска и иные документы.

Затем, уже для чистой проформы, солдат втискивался в своем бронированном снаряжении в салон, радостно кричал «шалом!» пассажирам и спускался обратно по ступенькам, не преминув, будто невзначай, слегка провести рукой по гладкой круглой коленке мадрихи. Та только улыбалась.

Так было и на сей раз. С одной лишь разницей: мы почти что прибыли!

Буквально минут через пятнадцать автобус миновал последние ворота. Водитель выключил мотор и облегченно потянулся: «Вот и дома!»

Первым на бетонную площадку ловко спрыгнула Анат, за ней, разминая отекшие ноги, кое-как сполз и я. В нос ударил запах огромной пустыни (и если вы думаете, что пустыня не имеет запахов, то глубоко ошибаетесь). С ним, однако, старательно конкурировали мои любимые армейские ароматы солярки, масла, выхлопных газов, стертых шин, а также хорошо начищенной кожи и черного металла оружия, раскаленного на солнце.

— Негев, — словно раскрывая величайшую тайну, шепнула мне на ухо мадриха. — Пустыня Негев.

Глава 64. ДИАЛОГ О СТИРКЕ НОСКОВ

Я задрал голову вверх. Мои легкие жадно поглощали воздух, из которого, казалось, выжгли весь кислород; к тому же, как выяснилось впоследствии, мы находились достаточно высоко — метров пятьсот над уровнем моря. Небо было чужим и непривычным. Его синева имела здесь иной оттенок, нежели в Гималаях, и казалось оно не высоким, а низким: протяни руку — и достанешь!

Честно признаюсь, я уже был в этой пустыне; правда давно, очень давно… «Снова top secret?» — поинтересуетесь вы… Да нет, никаких секретов. Но просто потерпите: всему — свое время!

Мадриха убежала в штаб. Народ, оставшись без присмотра, бестолково сгрудился в хвосте автобуса, и каждый пытался раскопать в общей груде свои вещи.

— Отставить, — тут же послышалось рычание верзилы-американца. — Всем покинуть транспортное средство. Вон ты, — он указал на длинного доходягу, прилетевшего из Канады, — встань первым. Ты и ты — следом. Вещи передавать по цепочке. Четвертый (им конечно же некстати оказался я) — принимает и аккуратно складывает у автобуса. Остальные пока свободны. Выполняйте!

Дело сразу пошло на лад. Детина стоял у автобуса и удовлетворенно пускал дым.

— Паника и неразбериха при высадке или десантировании — причина поражения! — назидательно рявкнул он. И снова затянулся бычком. Смолил он конечно же «Лаки Страйк» — излюбленное солдатское курево всей «кровожадной американской военщины».

Рюкзаки, чемоданы и сумки были тяжеленными, и мне пришлось труднее всех. К тому же, после дальней дороги чертовски хотелось курить. Но в душе я был полностью согласен с отставным воякой и посему помалкивал.

К моменту, когда рядом возникла мадриха, весь автобус был успешно зачищен. Порядком напуганный столь грозным обращением «ботаник» даже прошелся по салону и собрал пустые бутылочки, разнообразные фантики и упаковки. Я утирал трудовой пот. Сержантка, не привыкшая к такому порядку, удивленно взирала на результаты наших слаженных действий. Верзила по-уставному подошел к ней на положенную дистанцию и четко доложил об окончании разгрузки.

— Молодцы! — похвалила она на английском. — А теперь с вещами — за мной.

И мы неспешной гурьбой двинулись по раскаленному бетону.

— Отставить, — раздалось знакомое рычание. — Всем построиться в колонну по два!

Тут экс-вояка внезапно осознал, что самовольно перехватил на себя руководство в присутствии командира, осекся и застыл, вопросительно-преданными глазами взирая на мадриху, — ну точно провинившийся огромный сторожевой пес.

Та слету оценила лидерские качества неожиданного помощника. Но параллельно существовал и весьма деликатный момент, ибо ваш рассказчик умудрился втереться к ней в доверие гораздо раньше. К тому же, девчонка помнила о моем высоком экс-звании. И потому — вот умница! — разъяснила присутствующим, что среди них находится целый «колонель» (пусть и в отставке), поэтому неформальное руководство возлагается на него. А верзила — столь же неофициально назначается моим заместителем.

От такой зубодробительной новости экс-сержант просто опешил!

Но я тут же запротестовал. Ибо меня нисколько не грела мысль о командовании разношерстным и весьма бестолковым гражданским подразделением — ибо я давным-давно наигрался в схожие игрушки по самые уши! К тому же, любая власть подразумевает и ответственность перед вышестоящим руководством. Но «колонель» повел себя хитро: признав свое неоспоримое старшинство, я вежливо объяснил Анат, что всецело доверяю бывшему американскому сержанту как опытному и бывалому строевому командиру и посему принимаю на себя лишь общепредставительские обязанности, схожие с функциями «свадебного генерала». Впрочем, о последнем я умолчал; да и попробуй, объясни на иврите, что такое «свадебный генерал»!

Итак, все сохранили лицо, а все сестры получили по заслуженным серьгам. Мы с верзилой возглавили колонну, за нами послушно выстроилось остальное подразделение. Колонна, увы, была слегка кривой, словно ее формировал пьяный прапорщик. Штатские старались маршировать в ногу; между прочим, у некоторых это даже получалось. Я начал было напевать под нос достопамятную «Долгий путь до Типеррари», и, к глубочайшему удивлению, ее сочным, но слегка сорванным голосом подхватил мой новоиспеченный «заместитель». Оказывается, он знал ее назубок! Сзади внезапно раздался чей-то старческий, но звонкий фальцет. Я оглянулся: нам усердно подпевала бабушка, прибывшая, как мне стало известно позже, из Британии. Она старалась вовсю, и шаг наш волшебным образом ускорился и обрел известную четкость. Уже второй раз на моей памяти эта боевая колониальная песня столетней давности чудесно сплачивала и подбадривала военный строй. Тут я припомнил густую непальскую ночь, нетрезвого г-на Шарму и мысленно хихикнул.

Дорога вела к штабу. Выстроенные словно по линейке, вдоль нашего пути стояли однотипные офисно-штабные вагончики, собранные по последним технологиям хайтека. Из них, привлеченные бодрой маршевой песней, повысовывались изумленные офицеры и мелкая штабная обслуга. Завидя такой цирк, многие давились от смеха, и чуть ли не каждый второй стремился отпустить солоноватую шуточку. Анат старательно отворачивала от сослуживцев смуглое лицо, но даже по спине было видно, что мадриха с трудом удерживала хохот.

На квадратной площадке у самого большого и представительного строения она внезапно скомандовала: «Стоп!»

Мы замерли и спонтанно развернулись ко входу, ибо двери штаба распахнулись и из них, не спеша, вышли несколько человек.

Их возглавлял невысокий, плотный, продубленный солнцем и пустыней старший офицер. Я тогда еще не научился разбираться в местных званиях, но по неуловимым признакам: походке, спокойствию, невозмутимости, понял, что пред нами командир этого богоугодного заведения, а то и кто повыше… Седина на висках, на правой щеке — давний ожог. Мочка уха отсутствовала.

Его сопровождала тройка офицеров помоложе. Все они были в непроницаемых солнцезащитных очках, ладно сидящей форме, подтянутые и собранные — словом, настоящая реклама доблестного и непобедимого ЦАХАЛя. Их береты, как и велит устав, были аккуратно сложены и продеты под погончиками.

Анат тоже замерла по стойке «смирно». Командир с ног до головы оглядел подчиненную, придирчиво дернул за складку формы, некстати выбившуюся из-под ремня, и не отказал себе в удовольствии самолично заправить ее. Потом в гробовой тишине обошел строй, заглядывая в глаза практически каждому. О чем он сейчас думал (и думал ли вообще), сказать было трудно — тому мешали зеркально-черные стекла. Его коллеги тоже молчали. Наконец он уставился на начищенные берцы американца и едва заметно хмыкнул. Тот вытянулся еще сильнее и побагровел.

Вернувшись к мадрихе, командир базы негромко произнес обстоятельную фразу на иврите — минутки так на две-три. И сдержанно засмеялся. Его хохот подхалимски подхватило сопровождение. На этой оптимистичной ноте высокое начальство развернулось и удалилось в штаб.

В сию же секунду в небе раздался взрыв, от которого непроизвольно вздрогнули почти все присутствующие в строю. Не среагировала только привычная ко всему Анат, экс-сержант, да я, ибо попросту не успел испугаться! Это хулиганствующий пилот преодолел звуковой барьер прямо над нашими бедными головами. На близлежащем полигоне громко и в унисон захлопали одиночные выстрелы, которые вскоре слились в единый грохот. Боеприпасы здесь явно не экономили.

Сержантка расслабилась.

— От лица командования с’ган алюф «Я.» приветствует своих новых бойцов, — скупо перевела она. И не стала вдаваться в подробности.

࿇࿇࿇

Вещи мы временно оставили прямо на площадке. Нам предстояло получить форму на складе, и Анат повела «новых бойцов» на задворки базы. Мы маршировали, обливаясь потом, ибо солнце припекало со всей южно-пустынной злостью, но с интересом разглядывали окрестности.

На ступеньках одного из мобильных домиков с телефоном возле уха восседал какой-то несчастный офицер, скорее всего — командир роты, которому выпало несказанное удовольствие — объяснить чьей-то заботливой еврейской маме, почему ее сыночку нельзя экстренно вернуться домой. И мама, и офицер были русскоязычными, а сам диалог оказался столь примечателен, что я невольно замедлил шаг, задерживая всю колонну.

Вначале все развивалось более-менее спокойно и вежливо.

«Так вы говорите, ваш любимый и единственный Шломо должен срочно вернуться домой? Но позвольте, он же только прибыл из увольнения… А-а, забыл свежие носки? Дома? Забыл положить носки в рюкзак? И это вся причина? Натрет ножки? И вы полагаете, что ему нужно предоставить еще один гимель? Прямо сейчас?»

Тут офицер зажал микрофон ладонью и бросил мадрихе несколько сочных фраз на иврите, попутно мимикой и жестами показывая, что мама Шломо явно сошла с ума и ей требуется срочная медицинская помощь «Маген Давид Адом».

Дальше фразы посыпались из него пулеметной очередью:

«Да-да, конечно же внимательно слушаю. Нет, он не может вернуться обратно. Как он будет? Отлично, я вас уверяю! Нет, не в грязных, в чистых! Что значит "где возьмет"? Он их постирает… Да-да, по слогам: "по-сти-ра-ет"!»

От нарастающего волнения командир сбился на иврит. «Ма зе "не умеет"? Я научу его! Обязательно научу! Гарантирую! Ма зе "издевательство"? Цева Хагана воспитывает из вашего сына настоящего защитника. И она это сделает! Что значит "дать телефон командира базы"? Начальник занят! У него совещание. И вообще — это военная тайна!»

Далее он выслушал длинную тираду собеседницы и аж икнул от изумления:

«Я обещаю, он переоденет их! Он вообще будет переодевать их весь день — с правой ноги на левую — и наоборот! Причем очень быстро: туда-сюда, эхад — ш’наим — ш’лоша! И так — до рассвета! Клянусь собственной любимой мамой!»

Очевидно в трубке все же прозвучали гудки. Офицер уставился на телефон и потом со всей дури долбанул им об стенку. Говенный «защищенный», «ударопрочный и водоустойчивый» китайский корпус распался на две части.

Тут боевой командир пришел в себя и обнаружил, что в руках у него почему-то пусто, а вся колонна остановилась и с нескрываемым удовольствием наблюдает за спектаклем; хотя «русит» понимали только мы с мадрихой.

«Второй за полгода», — изумленно сообщил он сам себе на гортанном русском. И трясущейся загорелой ручищей полез в карман за очередной сигаретой. Похоже, экстренная медицинская помощь требовалась ему самому.

Глава 65. «ОТ СТОЛБА — И ДО ВЕЧЕРА»

Еще до поездки я знал, что знаменитая израильская армия (по сути, являющаяся если не самой лучшей, то уж самой боеспособной и высокотехнологичной армией мира) — весьма примечательное место. Но не предполагал, что настолько.

Итак, база была большой, поэтому мы шли и шли, шли и шли… Дорога привела нас к огромному ангару, где располагались склады. В благодатном тенечке на штабеле свежеоструганных пахучих досок восседала толпа откормленных раздолбаев. Как пояснила мне вечером Анат, это были «джобники» (от английского job — «работа»), то есть профессиональные гарнизонные отлыниватели от боевой службы: техники, кладовщики и иная обслуживающая шваль. Ночевали эти счастливчики дома. В ЦАХАЛе (замечу: как и в любой армии мира) их не любили. Рядом, тщетно ожидая погрузки, простаивала огромная машина. Водитель сидел рядышком и травил байки.

И тут мы бесплатно увидели «вторую часть марлезонского балета»! На этот раз постановщиком и исполнительницей главной роли была сама мадриха. Она в который раз остановила нашу притомившуюся колонну и четким строевым шагом подошла к расхристанным бездельникам. Те, логично ожидая легкого нагоняя, вскочили, застегнулись и вытянулись по струнке.

Боже, как изменилась наша сержанточка! Куда вдруг подевался ее тонкий голосочек? Кто наделил его таким командирским напором и мощью? … Короче говоря, мадриха орала на родном иврите так, что ее наверняка слышали не только мирные жители Иерусалима, но и бородатые террористы в секторе Газа: не только слышали, но и ссались от ужаса!

Буду справедлив, то же самое происходило со здоровяками-джобниками.

Выплеснув минуток через семь свое праведное негодование, мадриха однако не успокоилась. Она резво потрусила к песчано-каменистой площадке (похоже, та заменяла здесь футбольное поле) и от кривого столбика, прикинувшегося одной из штанг, провела длинную линию носком тяжелого ботинка. Затем грациозно отбежала метров на пятьдесят и прочертила еще одну. Теперь площадка выглядела как поле для игры в регби, и я пожалел, что рядом нет Савелия и его друга-собутыльника — грозного «хукера» Ванечки.

Злая мегера с сержантскими нашивками вернулась, проорала еще что-то (по моим соображениям — совсем неприличное), тыча пальцем в груди наиболее откормленных джобников. И толпа пришла в движение: каждый схватил по доске, и лентяи резво побежали к первой линии. Там бездельники разделились на две команды, а каждая команда — на пары. Пара водружала на плечи по тяжеленной доске (два плеча — одна доска) и стремглав неслась к дальней линии, а затем — обратно. На финише они передавали доски очередникам, и последующие перли по две, четыре… и так далее.

Когда веселье было в полном разгаре, Анат наконец-то вспомнила о своих подопечных. Передо мной — о, ветхозаветное чудо! — вновь стояла еврейская девочка с застенчивой улыбкой пятиклассницы. От начальственного усердия под мышками у нее растекались темные пятна, на лице тоже был пот.

— Йом гибуш, — пояснила она, кивком указав на джобников, — «День сплочения»… Отдых!

࿇࿇࿇

На складе нас встретил примерно такой же лентяй-джобник, по-моему — с эфиопскими корнями. Он походил одновременно и на маленькую обезьянку, и, уж извините, на классика русской литературы Александра Сергеевича Пушкина в молодости. В нашей армии эта теплая блатная должность называлась «каптерщик» и вызывала самые различные эмоции: от затаенной зависти и до нескрываемого презрения.

«Пушкин» обмеривал взглядом очередного «клиента», удалялся за огромные полки, почти не глядя набирал поношенное тряпье и небрежно бросал униформу на прилавок. На этом его миссия оканчивалась, и новобранец отходил в укромный уголок, чтобы на скору руку примерить одежку с чужого плеча.

Армейская форма, хоть и постиранная, была старой, местами залатанной и в целом не особо опрятной. «Подменка» — так называли мы в армии спецодежду для грязных и технических работ.

Первым не выдержал Дод (правда тогда я еще не знал его имени). Он вернулся к прилавку, легко раздвинул очередь, швырнул комок тряпья в рожу кладовщика и произнес что-то весьма веское.

Мадрихи с нами не было: она отлучилась на улицу, чтобы понаблюдать, как исполняется ее приказ… «Don’t understand», — попытался отбиться «Пушкин» и скорчил непонимающую и обиженную мину. Тогда экс-сержант нагнулся через прилавок, схватил кладовщика за ремень, легко приподнял и немного подержал в воздухе.

Этот нехитрый прием подействовал: теперь все было «understand», и Доду выдали почти что новенькую униформу. Следом схожую приемлемую одежку получил «старый нацам», а за ним — и остальные подчиненные.

— Well, good boy! — похвалил американец джобника и одобрительно потрепал по пунцовой от злости щеке. Последний хлопок сильно смахивал на пощечину.

Мы выбрались на свежий воздух из тряпичной затхлости склада. За это время диспозиция на улице весьма изменилась в лучшую сторону: штабель таинственным образом исчез, все пиломатериалы были перегружены в прицеп, мотор армейского грузовика уже урчал, готовый к старту. Впрочем, нет: две доски все же остались! Только теперь джобники были выстроены в «колонну по одному», и каждый поддерживал их руками: слева и справа. Команда здоровяков в хорошем темпе печатала шаги по периметру площадки и исполняла боевую залихватскую песню — наверное, времен восстания Бар Кохбы против древних римлян. Это здорово напоминало знаменитую картину «Ильич несет бревно на субботнике в Кремле», разве что «ильичей» было человек тридцать. Ровно через минуту они обрывали песню и зычно орали что-то несуразное.

Мадриха преспокойно стояла в тенечке и довольно потирала малюсенькие ладошки. Мы, не мешая ей наслаждаться спектаклем, терпеливо ожидали дальнейших распоряжений. Наконец она крикнула что-то еще: не зло, но, скорее, для острастки. И джобники задвигались еще быстрее.

— Разрешите обратиться? — вежливо спросил невозмутимый Дод. — О чем это они?

— «Мы — ослы!» — радостно перевела Анат. И, аки ветхозаветный Моисей, наконец-то повела нас к месту предстоящей дислокации.

Взгляд Дода, снова преданно-собачий, был влюбленно устремлен на нового командира, ибо последняя ситуация сразу же вознесла мадриху на незримый и недосягаемый пьедестал. Мною же владели смешанные чувства.

«Черт возьми, — размышлял я, наблюдая, как скачет туда-сюда ее иссиня-черный хвостик, — боевому капитану Эли конечно же повезло со спутницей жизни… Но…»

Глава 66. БЛИСТАТЕЛЬНАЯ АРМЕЙСКАЯ КАРЬЕРА

Твердые каблуки экс-сержанта громко топали, и эхо отдавалось во всех закоулках пустой казармы. Он придирчиво выбирал себе местечко получше. Наконец рывком распахнул дверь какой-то комнатушки, удовлетворенно хмыкнул и забросил вещички на голую кровать. Затем произошло удивительное: Дод вернулся в коридор, поднял мой рюкзак и указал глазами на вход.

— Начальство обязано жить отдельно, — безапелляционно заявил будущий сосед.

Комната была маленькой, пустой и, что радовало, прохладной. Две походные кровати с тощими матрасами не первой свежести, две прикроватные тумбочки, стол, два стула и шкаф. Но мы повидали многое и посему были неприхотливыми вояками… Фу-ух, наконец-то можно присесть, распаковаться и переодеться!

Мощный торс, руки и ноги Дода были сплошь покрыты шрамами, ожогами и следами ранений. Я указал на самую свежую отметину и вопросительно поднял брови. Тот только усмехнулся:

— Самое позорное! В прошлом месяце: бордель, латинос. Маленькая горячая стерва! … О-о, но какое чудо!

Я стащил пропотевшую одежду и примерил форму. Что интересно, она сидела практически как влитая. Еще раз мысленно поблагодарив Дода за заботу, я наконец-то протянул ему правую ладонь. Он аккуратно дотронулся до пальцев, стараясь не сжимать их сильно, дабы не повредить мою руку.

— Серж. Бывший гвардии сержант. Бывший полковник, — кратко представился я.

— Дэвид, на местном — Давид. Если проще — Дод. Экс-сержант сухопутных сил. Монтгомери; штат Алабама, США. Война в Афганистане, гражданская война в Сальвадоре, гражданская война в сраном Никарагуа, война в Гренаде, гражданская война в трижды сраной Сомали, война в Панаме, война в сраном Персидском заливе, война в Югославии, — отчеканил он. — Ныне инструктор в приватной военной организации.

Его послужной список оказался куда как больше моего, и в ответ оставалось только загадочно промолчать.

Намек был понят.

— Извините, что не распознал в вас командира. Никогда бы не подумал… Наверно какая-то деликатная служба, intelligence? — аккуратно вкатил он пробный шар.

Я мотнул головой так, что абсолютно не было понятно — служил ли я в разведке или иной спецслужбе.

— Well, tovarisch, сразу не сообразишь! — обрадовался он. — Вас, цээрушников, не определить, даже если from Russia.

«Откуда у него такая информация?» — напрягся я. Но потом припомнил, что в автобусе Дод сидел сразу за мной, и его огромные колени упирались в мой зад через спинку мягкого кресла. И он, в силу специфики прежней службы, конечно же должен понимать русский.

— Бывало ешь-пьешь с человеком за одним столом, мотаешься по командировкам и даже имеешь одну потную грязную сучку на двоих, но ничего подозрительного не замечаешь, — сержант осторожно хохотнул над собственной шуткой. И на этом прекратил дальнейшие расспросы.

 Я наконец-то добрался до дна рюкзака и достал свои берцы. Как-никак, «старый нацам» тоже считался опытным и бывалым солдатом, поэтому моя обувка была разношенной, удобной и идеально начищенной. Когда я, сменив носки на свежие, нацепил высокие ботинки, туго зашнуровал их и пару раз прошелся по комнатушке, то сразу почувствовал, как возросло уважение Дода. Зеркала в помещении не было: что ж мы — бабы?! — поэтому вояки встали друг против друга, осмотрели чужую экипировку и совместно ликвидировали последние огрехи.

Настала очередь постелей. Вы, наверное, будете удивлены, но никакого армейского белья и подушек нам не полагалось. Их обязательно следовало захватить из дома. Идеально заправив свои «плацкарты», мы надули две почти однотипные резиновые подушки всей мощью прокуренных легких, натянули наволочки и занялись распределением остальных вещичек.

Здесь в комнату постучали. «Come in!» — гаркнул Дод. Дверь приоткрылась, и на пороге возникла мадриха, сопровождаемая молоденьким солдатом в кипе. Завидя таких бравых здоровых парней, она восторженно ойкнула, тут же похвалила: «тов!» — и выдала две походные фляжки. «Вода быть всегда, — предупредила Анат, — проверка часто».

Затем мадриха бережно возложила нам на ладони что-то васильково-голубое. Это были эмблемы «Сар-Эль».

࿇࿇࿇

Нацепив «знаки отличия» на положенные места, экс-вояки словно преобразились. И хотя сейчас мы считались нонкомбатантами, каждый из нас мысленно вернулся в годы молодости.

Гордый Дод, расправив и без того широкие плечи, сразу отправился в казарму «для проверки личного состава»: сержант жаждал деятельности! Через полчаса он, абсолютно довольный обходом владений, вернулся обратно, по пути успев о чем-то договориться с мадрихой. Вырвал из большого полевого блокнота аккуратный листик, достал жирнючий маркер и крупно написал на английском: «Внештатное управление. Канцелярия». И, чуть ниже: «Со всеми проблемами обращаться сюда». Выплюнул жвачку, ляпнул ее на дверь и прицепил это грозное объявление с внешней стороны. Облегченно хмыкнул и растянулся на постели в ожидании ужина.

Я встал, взял маркер и пририсовал внизу подмигивающий «смайлик».

Глава 67. «СГИНЬ-СДОХНИ»: СРАВНИТЕЛЬНАЯ ТИПОЛОГИЯ СЕРЖАНТОВ

Первые два дня прошли в неразберихе и преодолении штатно-бытовых проблем. Затем, во многом благодаря неутомимости Анат, жестким организаторским способностям Дода и моей относительной мягкости и терпимости, дела пошли на лад.

Теперь было так. Ранним-ранним утром в казарму пулей влетала наша «вожатая» (я наконец-то разузнал истинное значение слова «мадриха») и тут же ныряла в импровизированную канцелярию. Мы вдвоем уже поджидали высокое начальство — свеженькие, выбритые, умытые и заправленные. Далее «заботливая мама» — я напомню, что Анат была почти в три раза моложе нас с Дэвидом и уж точно — в три раза меньше! — терпеливо выслушивала полусерьезный-полушутливый доклад о происшествиях, проблемах и прочих ЧП (на самом деле, самым большим ЧП был, похоже, ремонт выключателя или крана), и мы отправлялись на утренний обход. Ни того, ни другого, естественно, не требовалось, однако мы с Додом хотели показать «этим гражданским» настоящую армию — чтоб штафиркам было чем похвастаться перед детьми, а то и внуками!

Сей представительный триумвират словно играл в «злых и добрых полицейских», еще точнее — сержантов; пусть даже двое и носили приставку «экс-». Все три роли были идеально расписаны, но случилось это весьма спонтанно, как и бывает в любой армии мира. Кстати, прошу учесть, нашими подопечными были не бестолковые солдатики, а вполне добропорядочные подданные разных стран мира, возрастом от двадцати и до шестидесяти с гаком.

Ну хорошо-хорошо, уговорили: сейчас я немного отвлекусь и расскажу вам поподробнее. Итак, на свете имеются три типа сержантов.

Первый, самый примитивный, — злобный, злопамятный, воинственный и тупой самодур-карьерист (отличный пример — сам Дод, или, допустим, «сержант Сгинь-Сдохни» из известной саги на тему космических войн). Положительные моменты: вверенное ему подразделение отлично объединяется против такой страшной напасти, плюс, находится в более-менее боеспособном состоянии, да и дисциплина не хромает. Нет только ответственности и инициативы.

(Маленькая ремарочка: именно так я и думал о Доде, пока не узнал его поближе. Но об этом — позже.)

Номер два — умелый манипулятор. Самый непредсказуемый и потому опасный тип. Внешне спокоен, расслаблен, не торопит и не подгоняет. Никогда не повышает голос. Фальшиво участлив, при этом любит влезть в душу, а потом использовать выведанную информацию. «Работает», в основном, на чужих эмоциях, коими и подпитывается. Обожает конфликты чужих интересов, то есть предпочитает исподтишка сталкивать лбами как командование, так и подчиненных. И умело использует противоречия в личных целях. Большой плюс: подразделение всегда накормлено, одето-обуто, отлично экипировано. Огромный минус: в коллективе царит обстановка неопределенности, и ты никогда не знаешь, чего ожидать в следующие полчаса.

(Здесь я самокритично хотел было указать пальцем на вашего покорного слугу, но быстро передумал.)

Третий персонаж — «человечный профессионал». Огромное достоинство — не давит на подчиненных, но искренне старается научить их хоть каким-то азам военной профессии и периодически прикрывает чужие залеты от вышестоящего руководства. Основной недостаток: ему тут же садятся на шею! Дисциплина в таком подразделении хромает.

… Ну что, уразумели? Ладно, все это пустые разговоры! А сейчас я продемонстрирую, как это выглядит на практике.

Итак, в «канцелярии» появляется Анна, нервная и впечатлительная немка из Дюссельдорфа, инженер-конструктор по специальности. Она проектирует огромные ветряки — «зеленые», экологически чистые установки. В «Сар-Эль» ее пригнала извечная немецкая вина пред всем народом Израиля. Анна активный член какой-то очередной партии «зеленых», но, поскольку все «леваки» поголовно являются горячими поклонниками «угнетенных палестинцев», считается в ней полнейшим изгоем.

По неизвестной причине у немки исчез флакончик с жидкостью от загара (замечу, при таком нещадном солнце, да еще в пустыне — вещь жизненно необходимая, как и непременная фляга с водой), и она хочет новый. Мадриха некстати смылась на доклад в штаб, и первый, на кого она натыкается, — это Большой Дод. Он вяло рычит на немку:

— Какой еще флакон? Бери пример с меня, — тут сержант демонстрирует кирпично-красную рожу, — вернешься с обалденным загаром! А со смуглой кожей все мужчины будут твоими! Особенно гастарбайтеры! Ты же любишь потных небритых гастарбайтеров, я не ошибся?

Белокожая немка, нежное лицо которой за пять утренних часов успело покрыться ожогами, чуть не плачет.

Найн. Она любит только мужа.

Тут, привлеченный шумом, в «канцелярию» захожу я. И проявляю неподдельные заботу и участие.

— Дорогая, не расстраивайся! Что-что? «По-те-ря-ла»? Нихт ферштейн, либэ Анхен: как можно потерять флакон в комнате размером два на четыре метра? Украли? Нет? Я так и думал! Значит где-то позабыла. Давай-давай, вспоминай.

Обескураженная Анхен тщетно силится припомнить, где просрала крем. Я же вкрадчиво продолжаю:

— А представь, Анна, что каждый солдат потеряет персональное средство защиты от солнца и потребует новое. Что тогда случится? Армия Обороны Израиля просто разорится! Да-да, именно «о-бо-ро-ны», — ибо ЦАХАЛь защищает эту чудесную страну от террористов и, между прочим, тем самым не допускает их в твою родную Германию. А если она разорится, то не сможет уберечь ни женщин, ни стариков, ни детей. Анхен, ты хочешь, чтобы всех их убили вонючие бородатые террористы? Все шесть миллионов евреев?

Найн. Она не хочет. Она любит евреев.

— Более того, — накручиваю я дальше, — наша доблестная гражданская добровольческая служба защищает не только отдельные страны, но всю западную цивилизацию, согласна? И именно здесь и сейчас проходит передний край обороны от средневекового варварства, так? В том числе — и защита прав и свобод наших прекрасных женщин.

Анхен покорно кивает, но уже сквозь слезы. Ей искренне жалко: флакончик, конечно же себя, цивилизацию в целом, а еще больше — слабых мира сего. И я прекрасно ее понимаю.

— Майне либэ, ты в самом деле желаешь, чтобы чья-то расхлябанность способствовала появлению убийц на улицах Дюссельдорфа, а также Мюнхена и Берлина? Тебе не жалко женщин и детей?

Конечно же жалко. И Анна трясет несчастной белокурой головой.

— Ровно столько же евреев, целых шесть миллионов, — продолжаю я неспешную политинформацию, — уничтожены во время Шоа. Ты слыхала что-нибудь о Холокосте, Анна? Об «окончательном решении еврейского вопроса»? … Йа?

Я попал прямиком в цель. По облезающей красной коже ручьем текут слезы. Теперь немке жалко и всех евреев мира, а также жутко стыдно за ошибки, которые совершили ее отдаленные предки.

— А если вдруг не слышала, то, когда вернешься «нах хауз», съезди в Освенцим или Майданек. Поверь, это недалеко!

На горестный немецкий плач прибегает Анат. Она участливо утешает страдалицу, стремглав несется обратно к себе и — добрая еврейская девочка! — протягивает Анне новый флакончик. А заодно и свою баночку с бальзамом от ожогов. У сержантки восточная смуглая кожа, и ожоги ей не грозят.

Я протестующе поднимаю руку вверх.

— Разрешите?

Тут я лезу в канцелярский шкаф… и достаю тот самый копеечный флакон. Анхен еще раз плачет — теперь от радости, нежданно нагрянувшего катарсиса, — и тянет к спасителю благодарные руки (вечером циничный Дод обозвал ее состояние «смесью страдания и оргазма»). Но я не спешу отдавать находку, ибо здесь важен воспитательный момент.

— Майне либэ, а не хочешь поинтересоваться, как отыскалась твоя пропажа, а? Давай объясню. Ты утром опоздала в строй, так? И все двадцать шесть человек ждали тебя одну! Между прочим, мы направлялись на весьма важное мероприятие — утренний прием пищи. А без пищи не может прожить ни один человек, включая и нонкомбатантов, и бойцов. Пока что я прав?

Анна согласно кивает. До нее что-то начинает доходить. Правда, с преогромным трудом.

— Задерживая подразделение, ты нарушаешь общий график приема пищи. Следом за нами завтракают «кравим», боевая рота: еврейские мальчики восемнадцати-двадцати лет. Ну и как, по-твоему, будут воевать голодные дети?

— Они сдадутся, — трагически подливает масла в огонь Дод. — … Нет, отставить! ЦАХАЛь никогда не сдается! Они все погибнут! И каждого будут оплакивать бабушки и дедушки, чудом пережившие Холокост, а также мамы и папы, братья, сестры и любимые…

— Таким образом, любое опоздание подрывает боеспособность армии. Анна, ты взрослая женщина, поэтому могу выдать важную военную тайну: если боевое подразделение будет принимать пищу в спешке, то калорийный боевой паек не усвоится, а бойцы получат сильное пищевое расстройство и…

— Обосрутся! — радостно рявкает Большой Дод, да так, что с впечатлительной Анхен едва ли не приключается вышеупомянутое. — И линия фронта окажется прорвана на нашем участке! За нарушение боеготовности под трибунал отдадут тебя, уважаемую мадриху и командира части!

Анна не видит, что «уважаемая мадриха» двумя руками зажимает рот, чтобы ненароком не заржать.

— Итак, — гну я дальше, — ты опоздала в строй потому что задержалась возле умывальника, где наводила красоту. И заключительным этапом было использование вот этой чудо-жидкости, произведенной замечательной израильской косметической фирмой. Ты торопилась, а посему не успела обработать кожу. Швырнула флакончик на полочку и побежала на построение. А Большой Дод, этот опытный и ответственный сержант, проверяя порядок (чтобы не подвести нашу уважаемую мадриху), конечно же убрал его из неположенного места. Потому что бардак — еще один враг боеготовности. И скажи спасибо, что Дод не выкинул флакон за ненужностью!

— Данке, — благодарно выдавливает Анна.

— Видишь, к каким катастрофическим последствиям может привести нерасторопность и потеря маленького флакончика?

Яволь. Она все поняла.

— И, — заканчиваю я эту длинную логическую цепочку, — поскольку никто больше сегодня ничего не терял, держи его… Альзо, ауфвидерзеен! Унд марширен — марш!

Глава 68. ЭПИЧЕСКИЙ БОЙ НА ВЫСОТЕ ДВЕСТИ ВОСЕМНАДЦАТЬ

Армейские истории можно слушать бесконечно. Короче, держите еще одну.

Мы с Додом отдыхаем. У нас официальный послеобеденный «шнац», то бишь сладкий и крепкий сон. Тут в «канцелярии» раздается деликатный стук.

— Да-а! — орет разбуженный, а посему злой Дод.

Дверь неслышно открывается, и к нам проникает слегка прихрамывающий Джоэл. Он — житель штата Орегон; ему сорок пять. Профессия — риэлтер, настоящая акула бизнеса; поговаривают, что чуть ли миллионер. Каким чертом его занесло в «Сар-Эль», сказать трудно. Возможно, риэлтера гнетет подспудная нехватка маскулинности: щуплый лысоватый Джоэл не служил в армии. Вчера он натер ногу, и на ней образовался волдырь. Ему требуется экстренная медицинская помощь. В руках — сразу три страховки и три толстенных договора с медицинскими компаниями.

Дод садится на постели и чешет бритый обгоревший затылок. Он из южного штата и терпеть не может жителей западного побережья США. После минутного почесывания — отрывает лоскутик облезающей кожи, внимательно рассматривает его. Засовывает в рот и жует.

— Джоэл, — орет он еще сильнее, — ты не гей? Или может мама в детстве поменяла тебе пол? Признавайся!

Дверь открыта, и вопли разносятся по всей казарме. Джоэл жутко краснеет и тушуется.

Нет, он не гей. Это все «возмутительные слухи и инсинуации». Но у него «серьезная медицинская проблема, подпадающая под страховой случай и требующая сложного оперативного вмешательства».

Не поворачиваясь к нам спиной, Джоэл прикрывает дверь поплотнее. Он так напряжен, что не видит, как она распахивается вновь.

— А-а, — радостно орет Дод, — извини, бро! А я думал, что из этих, «весельчаков», или целая трансуха! А ты, оказывается, парень! Ошибочка вышла!

Теперь риэлтер краснеет с ног до головы. И робко выставляет вперед ступню в пластиковом шлепанце. На женском мизинчике еле-еле виднеется маленький водяной волдырик.

— А если мужчина, — ревет Большой Дод, — то ты меня поймешь! Слушай, солдат, я потерял четырех человек на высоте «двести восемнадцать» в Индокитае. Проклятые вьетконговцы палили со всех сторон, и моему лучшему другу оторвало ступню… Да-да, именно эту!

Джоэл слегка отодвигает правую ногу обратно. Сказки про Вьетнам — полное вранье, ибо Дод — мой ровесник, и ни в каком Вьетнаме он не воевал: увы, не успел, о чем сильно сожалеет! Однако сержант отлично знает, что маменькин сынок Джоэл — большой любитель фильмов «Взвод» и «Апокалипсис сегодня». И посему его жуткие сказки угнетающе действуют на риэлтерскую психику.

— Кровавые ошметки разлетелись в разные стороны! Я перетянул культю жгутом, вколол ему обезболивающее — да-да, прямо сквозь грязные штаны! — и забинтовал. И он, опираясь о мое плечо, встал, взял автоматическую винтовку… и снова ринулся в атаку! Когда вьетконговцы увидели, что на них бежит настоящий американский герой, они в панике побросали укрепленные позиции. И обезьянок выжгла напалмом наша авиация! А запах барбекю держался над их говняной деревней неделю! Неделю! Понял, бро?

Конечно понял. «Бро» заметно полегчало, и он уже не чувствует себя таким больным.

— Зато сейчас у него — чудесный высокотехнологичный протез… — не унимается Дод.

Но тут в дело участливо вступаю я.

— Присаживайся, Джоэл. Ну что ты стоишь! Давай я аккуратно положу больную ногу вот сюда… ага, осторожнее! — прямо на стул. А теперь снимай обувь.

Я залезаю в ящик стола, достаю оттуда склянку с йодом, бинт и мою руки обеззараживающим раствором. Джоэл опять настораживается. Обрабатываю антисептиком палец и аккуратно начинаю медосмотр.

— Знаешь, дружище, — констатирую я спустя три минуты гробового молчания, — у тебя действительно травма. Но не из серьезных. Однажды, еще в СССР, во время операции в горах (извини, не буду уточнять место), я уже справлялся с подобной мелкой проблемой — она возникла у моего напарника. Я взял штык-нож, облил его водкой… Кстати, ты пил русскую водку?

Нет. Он пьет только «Кровавую Мэри»: не больше двух стопок за вечер. Да и то раз в месяц.

— И следом налил целый стакан, чтобы мой друг выпил его залпом… Потом аккуратно проколол — нет-нет, не бойся, я только нажал! — острием пузырик, выдавил гной и вырезал больную кожу вокруг. Взял горящую ветку из костра и прижег. Последнее необходимо, ибо главное — не занести инфекцию в твою кровавую рану. Иначе разовьется гангрена, а она необратима. И тогда тебе отрежут ногу! Кстати, страховка здесь не поможет.

Джоэл пугливо вздрагивает.

— Но уже вечером мой друг плясал лезгинку. Ты умеешь танцевать русскую лезгинку, Джоэл?

Нет. Он любит старомодное ча-ча-ча… (Потихоньку шепну вам: и понятия не имеет, что лезгинку обычно пляшут лезгины.)

— Ну хорошо! Дод, my dear, где твой десантный нож? С утра он, по-моему, валялся на столе… Зажигалка у меня найдется.

Риэлтер внезапно сбрасывает мою руку, вскакивает и пытается дать деру!

Нет-нет, все в порядке! Уже прошло.

До смерти испуганный Джоэл не видит, что сзади давно стоит мадриха, свидетельница почти всего разговора, и держит наготове аж три полосочки специального пластыря. Мнимый больной хватает пластырь, торопливо благодарит сержантку и спешит покинуть эту страшную камеру пыток. Дверь громко хлопает.

Мы трясемся от смеха. Тут дверь распахивается, и на пороге вновь появляется приободрившийся риэлтер.

«Я не гомосексуалист, — гордо заявляет он, — у меня жена и двое детей!»

— Научись сначала мыть ноги, папаша! — добродушно советует Большой Дод. Подмигивает мадрихе и мгновенно засыпает.

Глава 69. ПОЛНЫЙ «БАЛТАМ», А ТАКЖЕ СОЛО ПРО «ИХУ МАТЬ»

Но сдружились мы не сразу. Нам нужно было присмотреться и оценить друг друга «в боевых условиях». Случай, к сожалению, подвернулся весьма быстро.

На третий день часть нашего подразделения была направлена на легкие, но монотонные работы. Доблестным экс-сержантам и еще паре-тройке человек предстояло перебирать бесконечные армейские аптечки, отбраковывая медикаменты, у которых заканчивался срок годности. На складе они хранилась в тяжеленных армейских ящиках, установленных штабелями.

Вначале мы путались в обозначениях и упаковках, но с помощью мадрихи дело значительно ускорилось. Мы с Додом лезли вверх по угрожающе шатающимся штабелям, снимали ящики и перли их на середину склада. Затем вскрывали и высыпали содержимое. Далее в игру вступали наши подчиненные: они сортировали лекарства, нещадно выбраковывая те, чей срок вызывал подозрение. Негодные летели в мусорку (их учитывали отдельно), хорошие — в раздельные контейнеры, которые Дод и я сразу же волокли в сторонку. У входа, ближе к свежему воздуху и ветерку, трудились три унылых джобника-очкарика (судя по субтильному виду — какие-нибудь фармацевты или провизоры) — они еще раз перепроверяли лекарства и комплектовали новые аптечки.

«На низах» работа двигалась, по оценке Анат, «чик-чак», то есть споро, особо не напрягаясь; больше всего уставали мы вдвоем, ибо нам приходилось скакать и балансировать где-то на верхотуре, да постоянно таскать тяжести.

«Балтам», то есть, иносказательно выражаясь армейским языком, «непредвиденное обстоятельство», возник, как и всегда, на ровном месте. Дод согнулся, схватился за ручку очередного контейнера, а я… я слегка замешкался, так как захотел пить и жадно приложился к фляге. В это время колонна ящиков над головой напарника угрожающе закачалась, и верхний полетел прямо на Дода. Я поперхнулся, но не растерялся: отбросил фляжку, прыгнул и сбил его с ног.

Ящик рухнул рядышком — аккурат на то место, где только что находился экс-сержант.

Прыжок составил бы честь лучшему нападающему в американском футболе, но дальше мне не повезло: наши тела (в общей совокупности — больше двух центнеров) пролетели где-то метра два, потом Дод привычно сгруппировался, а я приземлился сверху — и отскочил в сторону, ударившись о груду его напряженных мышц! Подпрыгнул как на хорошем батуте, долбанулся головой об угол соседнего ящика, припомнил черта и затих.

Грохот был изрядный. Из-за штабеля прибежали встревоженные подчиненные: та самая британская бабушка, приземистый парень-латинос и девчонка из Бельгии. Джобники же не отреагировали вовсе: мол, в армии они и не такое видывали!

Дод не пострадал, хотя мои сто килограммов выбили из него весь воздух. Ощупав себя, я понял, что отделался небольшой ссадиной.

— Интересно, возместила бы страховка Джоэла мою безвременную кончину? — невозмутимо выдавил сержант, когда отдышался. Заинтересованно смерил взглядом высоту и энергично потряс головой.

Дод встал, протянул крепкую руку и поднял недвижимого напарника на ноги. Разыскал фляжку, вылил на мой лоб остатки противной теплой водички. Затем дал попить из своей. Умело задрал мне веки и всмотрелся в слегка очумевшие от удара глаза.

— Сотрясения нет, — профессионально заверил он. — А за ранения и шрамы сучки любят еще больше, шеф.

«Шеф» не спорил.

— Мадрихе — ни словечка! — предупредил я и строго взглянул на наше боевое подразделение. Героям требовалась основательная передышка, и мы с Додом тихо-мирно уселись перебирать лекарства.

Никаких иных благодарностей я не услышал и не дождался. Зато почувствовал, что мы наконец-то стали доверять друг другу.

࿇࿇࿇

Подлые подчиненные конечно же донесли о происшествии мадрихе. Мое подозрение пало на латинос с характерной испано-еврейской фамилией Гусман: его однофамильцем был известный «председатель Гонсало» — южноамериканский главарь маоистской террористической организации «Светлый путь», отбывавший пожизненное заключение на военно-морской базе близ Лимы. Во-всяком случае, повстречав перед обедом, Анат придержала меня за рукав, неожиданно коснулась двумя пальцами своих полных губ — это символизировало благодарный поцелуй! — и погладила ими неглубокую ссадину (я тщетно пытался замаскировать ее головным убором). В ответ я приложил указательный палец ко рту и сделал страшные глаза, призывая хранить происшествие в тайне. На это все и закончилось.

В соседнем подразделении (они заселились на неделю раньше нас и жили в противоположном крыле казармы) дела с дисциплиной были не такими радужными. Им руководила добрячка Голда (мы сразу прозвали ее «Золотце», от слова «gold») — круглопопенькая литовская ашкенази лет двадцати пяти. «Голдочка то, Голдочка сё», — доносилось до нас. «А у нас не работает кран!» … «Можно позвонить домой?» … «Почему не уходит вода из умывальника?»

Выражаясь на иврите, в подразделении царил легкий «балаган», то есть бардак.

Дод ходил, прислушивался и только цыкал сквозь зубы. Потом сержантская натура не выдержала, и его ноги сами по себе направились к соседям. Я следовал по пятам в качестве бесполезной моральной поддержки, ибо он, как вы уже поняли, в одиночку мог сожрать кого угодно, причем вместе с пластиковыми тапочками.

Первым делом Дэвид извлек из кармана замечательный швейцарский нож с роскошным набором инструментов. Перекрыл воду на магистрали, умело поддел и извлек заглушку на кране, а затем ввинтил на место некстати открутившийся и выпавший болтик. И защелкнул пластмассовую пимпочку обратно. Повернул кран туда-сюда: тугая струйка возникла и исчезла, возникла и исчезла.

Косорукие нонкомбатанты из соседнего подразделения разинули рты и наблюдали за священнодействием.

— Any questions? Вопросы? — строго поинтересовался он. Вопросов не было. Тогда Дэвид неожиданно вручил любимый нож длинноволосому конопатому блондину (именно он громче всех возмущался поломкой крана) и попросил: «Повтори!»

Любая просьба в устах Большого Дода однозначно походила на приказ, поэтому бедолаге пришлось разобрать и вновь собрать злополучный кран. Дод отобрал нож, вытер его чужую униформу и бросил:

— Домой вернешься — похвастаешься маме!

И сержант, увесисто ступая, двинулся к месту следующего непорядка.

В женском умывальнике стояла и не убывала мутная вода с хлопьями мыла.

— Ведро! Быстро! — гавкнул Дод на стайку наших соседок.

Ведро было доставлено через секунду. Сержант присел на корточки, подставил его под умывальник, так же умело разобрал пластмассовые сочленения (оттуда сразу хлынула противная жирная жижа), покопался внутри толстыми пальцами… и брезгливо вытянул увесистый пук женских волос. Опустил его в ведро, поболтал туда-сюда, достал, и, как заправский криминалист, пригляделся.

Волосы были разноцветными: черными, белыми, рыжими, а посему становилось ясно, что над проблемой успешно поработала вся «лучшая половина» подразделения.

Дод перевел тяжелый взгляд на чужие шевелюры, о чем-то поразмыслил. Потом со всей силы шмякнул пук о пол, быстренько свинтил стояк обратно, хорошенько вымыл руки (без разрешения использовав чей-то дорогой шампунь, позабытый на полочке), вытер их раболепно поднесенным полотенчиком с замысловатой вышивкой. И пнул ведро ногой. Грязная вода выплеснулась на кафель.

— Всё убрать! — скомандовал Дод. — Время уже пошло, йа’алла!

Американец делал успехи в изучении иврита и последним словечком выражал свое явное недовольство.

И проштрафившиеся девки разом кинулись за швабрами-тряпками.

࿇࿇࿇

После ужина наблюдательный «старый нацам» заметил в укромном уголке нашу Анат и довольную Голдочку; последняя держала подругу за ручку и чем-то оживленно делилась.

Еще через час первых коллективных посиделок мы с Додом внезапно получили от двух «пионервожатых» неожиданную награду за сегодняшние «подвиги» — неподъемную упаковку ледяной «колы», но, скромно оставив по баночке, раздали ее всем присутствующим.

«Посиделки» проходили в большом зале. Каждый рассказывал о себе и своей стране; я же уединился в укромном уголочке, подальше от шумного сборища, и держал на ссадине мокрый платок, чтобы предотвратить появление шишки. Хваленый израильский анальгетик не помог, и башка у меня болела.

Как и бывает в подобных случаях, когда собирается межнациональная и разновозрастная компания, объединенная общим полезным делом, посиделки быстро переросли в импровизированный концерт и прочие невинные развлечения. Подозрительный Гусман умело исполнил на свирели Пана знаменитую «Эль кондор паса», Анхен пыталась научить нас малоприличным швабским песенкам. И даже Дод не удержался и зычным голосом проорал соло препохабнейшую армейскую песню про «иху мать», которая, вполне ожидаемо, была «большая …!» Восхищенные слушатели тут же заставили повторить ее «на бис».

Закончилось все… вечерним футболом на улице! Женщины (они были в большинстве) сражались против сильного пола. Тренированная и спортивная Анат, метеором носившаяся по чужой штрафной, заложила нам три подлейших мяча; ворота, вследствие сегодняшнего ранения и тотальной бесполезности в любых спортивных соревнованиях, оборонял «старый нацам».

Злосчастная длинноногая Анхен умудрилась сделать мастерскую подножку Доду, прорывающемуся наподобие танка «Меркава» по правому краю. И тот уткнулся носом в красную библейскую землю, из которой был сотворен первочеловек Адам (кстати, на иврите слова «человек», «земля» и «красный» являются однокоренными). Впрочем, сержант отомстил: он улучил момент, когда обидчица повернулась спиной, сложился вдвое и засунул голову меж ее ног, затем распрямился и снова ринулся в атаку. Только теперь на его мощных плечах, как на скакуне, восседала вопящая от смеха и ужаса немка! Как вы помните, голова Дода сияла как зеркало; схватиться наезднице было не за что, и посему Анна, сплетя тощие ручки в «замок», крепко обвила красную бычью шею; ногами же — пинала сержанта по бокам. Полузадушенный «бык» мычал разные непристойности, но высвободиться из цепких объятий, увы, не мог.

«Пенальти! Пенальти» — злорадно заорала на разных языках бабская команда. И нам пришлось подчиниться. Я пригнулся, расставил руки, тщетно изображая «человека-скалу» — Оливера Кана, моего любимого вратаря из мюнхенской «Баварии». Напротив, прицеливаясь, встала разгоряченная и раскрасневшаяся мадриха.

Удар! Я неловко прыгнул в один угол и мешком свалился у штанги. Мячик же издевательски неторопливо вкатился в другой. «Четыре — ноль!» — мстительно закричала Анхен.

Дод презрительно плюнул: то ли на подлые ворота, то ли на горе-вратаря, поднял мяч и устало поплелся в который раз ставить его в центре поля.

Но больше всего в тот незабываемый вечер нас поразил расхрабрившийся Джоэл. Ибо все его неуклюжие удары по воротам противниц (в них болталась такая же бесполезная, как и я, британская бабушка) были неизменно пробиты правой ногой!

Глава 70. ПОВЫШЕНИЕ ПО СЛУЖБЕ И НОЧНОЙ ФЕЙЕРВЕРК

Еще через день деятельная натура Дода взбунтовалась. Ему претило сидеть в прохладной, но затхлой атмосфере огромного склада и перебирать медикаменты. Он решительно встал, бросил в таз очередную пригоршню просроченных блистеров, харкнул на них и строевым шагом двинулся по направлению к штабу.

Его не было с полчаса. Когда сержант вернулся, то радостно объявил:

— Well, шеф! Нас повысили! Брось эту гребаную работу and let’s go…

Я безропотно поплелся следом.

Еще через десять минут мы были вооружены модными граблями, увы, годившимися, скорее, для деликатных газончиков средиземноморской виллы, но не для каменистой почвы пустыни Негев, и столь же смешными лопатами: в наших руках и с учетом нашей комплекции они казались детскими совочками для игр в песочнице.

— Серж, я выпросил для нас ответственнейшее боевое задание: отныне мы будем благоустраивать территорию. Ты взгляни вокруг, как здорово: зелень, природа, свежий воздух, солнышко, — разливался и приукрашивал Дод. — Благодать!

Я внимательно оглядел «зелень и природу», то есть выжженное буро-красное пространство площадью в несколько квадратных километров, некие подобия газончиков, которые тщетно пытались организовать у штабных домиков, всенепременные «бычки» в песке, потом перевел взгляд на беспощадное солнце: оно слепило даже сквозь непроницаемые черные очки. И вяло промямлил:

— Да, ты прав, бро. Действительно — красота…

— Не слышу энтузиазма! — гавкнул сержант, но сразу осекся, припомнив, с кем разговаривает.

Хитрюга Дэвид отлично знал, с какого именно места следует начинать трудовые подвиги. Но я тоже был не лыком шит, ибо прошел отличную армейскую школу. Поэтому мы, не сговариваясь, направились к штабу, выбрали участок посложнее и налегли на грабли. Но здесь нас поджидало фиаско: на первой же минуте раздался предсказуемый хруст, и в руках Дода были уже не грабли, а неаккуратные обломки. Он не удивился, не разозлился, но молча подобрал с земли наши «совочки» и брезгливо поволок их к месту выдачи. Здесь экс-сержант вполне сдержанно, в приличных, но доходчивых выражениях объяснил кому-то типа каптенармуса, что подобный инструмент «сгодится исключительно для вычесывания многочисленных лобковых вшей» у его (каптенармуса) любимой девушки, а лопатки — разве что «подбирать кал за ее трижды обгадившейся собачкой», но представительным мужчинам нашей конфигурации необходим «нормальный инструмент». И, о чудо из чудес, он был тут же найден!

В качестве компенсации за моральный ущерб Дод нагло сгреб со столика две бутылки с минералкой. Не прощаясь, мощно вдарил исцарапанной дверью, и мы наконец-то принялись за уборку территории.

Два здоровяка действительно истомились на сугубо бабских посиделках на складе, и посему новая работа спорилась. Не сговариваясь, экс-сержанты даже устроили что-то типа соревнования, но потом, запыхавшись, встали рядышком и перестали делить участки на «мой» и «твой». Легкий ветерок приносил, скорее, не долгожданную прохладу, а очередную волну жары, словно из адских печей Фогеля, но в целом, оба были довольны. И даже успевали делиться армейскими байками и солеными анекдотами на женскую тему.

Вышедшее через пару часов на обед штабное начальство с нескрываемым удивлением обозревало результаты нашего непосильного труда. Не было сказано ни слова, но краешком глаза я все же отследил, что командир Яир (да-да, мне удалось выведать его сверхсекретное имя!) отправился в сторону казармы и пообщался с Анат, быстренько вышмыгнувшей навстречу. И я понял, что в этой партии мы заработали еще пару незримых, но полновесных очков.

Но Дод тоже был наблюдательным парнем. И посему, пока командир находился в зоне прямой видимости, мы спонтанно удвоили усилия.

На обед «шерутниким» строились позже всех, так что у нас имелся еще часик в запасе.

— Дод, а как тебя угораздило попасть сюда? — поинтересовался я, выдалбливая лопатой особо непокорный камень, который нагло портил всю красоту самим фактом своего существования. Наконец я выковырял и отбросил его в сторонку, и мы с Додом уселись в зыбкой тени — передохнуть.

— Серж, — признался он после некоторого раздумья, — знаешь, моя семья, включая дедов и даже прадедов, состояла и состоит из кадровых военных. Почти все закончили академию Вест-Пойнт. Отдаленные предки воевали на стороне рабовладельцев-южан, в армии бравого генерала Ли. И они, уж извини, что хвастаюсь, были отважными парнями, отстаивавшими свои убеждения.

Речь Большого Дода, обычно рваная, громкая и рычащая, приобрела иное звучание и темп, и я сразу же почувствовал и удивился этой перемене. Короче говоря, она стала более мягкой и «гражданской».

— Уже в двадцатом веке двоюродной дед погиб в Лаосе, а дядя — принял геройскую смерть во Вьетнаме. Молодой сосунок, только что прибывший на фронт и не успевший посетить ни одного знаменитого вьетконговского борделя, накрыл телом гранату, прилетевшую под ноги командиру взвода… Но я один, — Дод надолго замолчал, — оказался извращенцем среди всего многочисленного семейства.

В этот момент откровения его нельзя было прерывать ни на секунду, но все же я глупо и бесцеремонно спросил:

— И что ж ты сотворил?

Он поморщился, будто я осведомился о чем-то крайне неприличном, типа твердого шанкра.

— Если быть честным, то наслушался этой сладкой битловской жвачки под названием «Все что тебе нужно — это любовь», хипповских лозунгов «Делай любовь, а не воюй», тихонько слинял из родительского дома и поступил на социологию в Принстонский университет.

Я недоверчиво взглянул на своего огромного, обожженного солнцем собеседника.

— Да-да, — подтвердил он, — сраная наука социология! Сраная наука психология! Сраные «вещи ни о чем»! Прикинь: во-от такие волосищи по плечи и вот такая борода! — он обвел свою рожу руками. — И пребывал я в долбаном Принстоне ровно до того момента, когда в Афганистане погиб мамин брат, военный советник, расстрелянный с «вертушки»… В тот же день я нанес краткий визит декану, большому поклоннику Толстого, Ганди и прочей «философии непротивления». И заставил его сожрать свой студенческий билет. Как свидетельствовали потом очевидицы: секретарша и две студенточки, — тщетно пытался самым извращенным образом засунуть в него трубку факультетского телефона, понуждая дозвониться паре-тройке политиканов и объяснить им, что «All you need — is love» больше не работает!

На следующий день я направился прямо к любимому деду, ветерану всех прошлых войн, освобождавшему концлагерь Маутхаузен и лично расстрелявшему без суда и следствия аж шестерых эсэсовцев-охранников, — единственному человеку, кто не отказался от меня после столь позорного бегства. Дед словно предвидел, что рано или поздно я вернусь в родное стойло… «Боевые части? No problem, козленок», — скупо сказал он. И набрал прямой номер друга — тогдашнего министра обороны Фрэнка Карлуччи, который знал наизусть. А еще через неделю «козленок» уже примерял военную форму… И понеслось!

Если говорить кратко, сам я ненавижу трижды долбаную войну: для меня она олицетворяет смерть, разрушения, короче говоря, вселенский хаос. Но именно потому считаю, что ее, равно как и любую диктатуру, нужно давить в самом зародыше, где бы они не возникали…

— Ты что-нибудь слышал о Штирлице? Это такая книга о второй мировой войне, автор — Юлиан Семенов, — опять встрял я.

— Штир… как? Снова какой-нибудь хитрый еврей?

— Нет, в книге он выведен как штандартенфюрер СС, а на самом деле — советский шпион.

— Уволь, бро! Если честно, то после Принстонской научной библиотеки я читаю только бульварные газетенки — в момент, когда вытираю задницу в джунглях. И считаю это роскошью, ибо обычно под обстрелом приходится рассчитывать лишь на банановый лист!

— Там имеется его примечательный диалог с шефом гестапо Мюллером. Последний говорит: «Как только где-нибудь вместо слова "здравствуйте" произнесут "хайль" в чей-то персональный адрес — знайте, там нас ждут, оттуда мы начнем свое великое возрождение!»

— Как ты сказал? «Семенофф»? Наверное, умный парень, ибо всецело прав: фюреры живучи! И их следует уничтожать, как наших жуков из штата Колорадо, — пока личинка не превратилась во взрослую особь! Но вот кто этим будет заниматься? Нынешнее поколение компьютерных слюнтяев и сосунков-«активистов»? Да они сдристнут после первого же залпа!

Наши грабли снова синхронно выскребали пустынную почву.

— Дод, — выдал я после минуты металлического скрежетания по камням, — похоже, ты сражаешься с ветряными мельницами, то есть с последствиями. А это бессмысленная затея! Войны, конфликты, геноцид, коллективное безумие целой нации — это именно последствия, результаты. Их уже не изменить. А нужно обрубать основные корни зла. Во-всяком случае, именно так действует закон причины и следствия.

— И как? — насмешливо спросил он. — Ты, похоже, тоже начитался философских книжек? На восток потянуло?

— Надо изменять менталитет людей. Так, чтоб им и в голову не пришло избрать в вожаки очередного диктатора, людоеда и человеконенавистника; захватить и выжечь чужую страну, уничтожить с десяток миллионов соседей.

— Изменять менталитет? Лоботомией? — услужливо подсказал бывший сержант. — Да где ж найти столько хирургов?!

— Нет. Но смотри: немцы ж как-то справились, да? Японцы переменились? От оголтелого милитаризма, затем тотального поражения, через всеобщее признание вины — и к построению совсем другой системы. И те, и другие сказали: «никогда больше!» — и сейчас стали процветающими демократическими странами…

Дод с силой топнул ногой в огромном ботинке.

— Немцы? Японцы? — переспросил сержант. — Ты расскажи эти сказки какому-нибудь вонючему бородачу, что целится сейчас в нас через тот забор!

Я посмотрел в сторону сетчатого забора. Никого!

— Серж, — запальчиво воскликнул Дэвид, — взгляни сам: ни один из так называемых «демократических институтов ООН», заложенных вскоре после Второй мировой, не действует в принципе! Всюду по-прежнему грохочут войны. И переговорами здесь не поможешь. Современные «фюреры», варвары и террористы понимают только грубую силу и тотальное уничтожение. И если усесться с ублюдками за стол переговоров, значит, по их мнению, ты однозначно слабак и баба! А, случись, сами напросились — у бандитов временно кончились патроны или очередная партия «Кассамов»… И кто-то ведь должен, просто обязан выполнять самую грязную работу (в первую очередь — за белоручек-дипломатов или говенные «войска ООН»), то есть очищать мир от дерьма!

Вот почему мне пришлось пройти почти все войны, которые случились за нашу с тобой молодость и зрелость. Возможно и я вложил что-то такое, что смогло хоть на йоту установить баланс между насилием и силой, между хаосом и порядком…

Произнеся столь нехарактерную и длинную тираду, прежде немногословный Дод вытер обильный пот с багровой рожи. Кстати, если вы полагаете, что мы общались на столь изящном английском, приведенном выше, то глубоко ошибаетесь: практически весь приводимый разговор перетолмачен, цензурирован и приукрашен мною дважды, а то и трижды.

— Но все же, как здесь очутился? — не отставал я.

— Понял, что уже стар для войны. Да и инструктором надоело: не могу командовать штатскими, которые не служили в настоящей армии, не нюхали пороха, не видели крови… но их — вот загадка! — почему-то жутко тянет к оружию и убийствам. А здесь… здесь я занимаюсь тем же самым: устранением хаоса, просто в иных масштабах. То есть делаю, что дóлжно делать: каждому на своем месте.

Тут он указал на валяющиеся у ног лопаты.

— Вот они, нехитрые инструменты для наведения порядка в нашей маленькой Вселенной, Серж! Но ты расчистишь лужайку от говна и превратишь ее в газон или сад, потом я уничтожу и растопчу всех вредителей… Кто-то третий, четвертый, далее последуют наши дети и внуки. И пусть каждый сделает это даже не для других, а для себя лично и для еще не зачатых потомков. Но в совокупности — это очень большой удар по дерьму и хаосу, да? Согласен, бро?

И он был всецело прав.

Тут Дод совсем смутился от таких красивых философских речей. Он мигом превратился в прежнего экс-сержанта и буркнул:

— Что-то я совсем заболтался. Let’s go, шеф! Двинули дальше!

Я исподтишка наблюдал за его мощной, ритмично двигающейся спиной и напрягшимися бицепсами. По своей сути, Дод являлся эффективной, идеально экипированной машиной для убийств, на счету которой был не один десяток трупов. Однако сейчас, занимаясь самым мирным трудом, то есть вылизывая граблями (те казались игрушечными в его могучих ручищах) территорию военной базы, он явно испытывал неподдельное и слегка извращенное удовольствие.

࿇࿇࿇

Совместное общение в тот вечер не задалось. Дод и мадриха собрались было развлечь нас байками из армейского прошлого, но времени хватило лишь на коротенькую историю, которую, кстати, я давным-давно успел прочесть в книге Игоря Губермана: она, подозреваю, была настолько популярна, что незримо кочевала из части в часть (и каждая рота или батальон мечтали присвоить себе авторское право). Речь шла о легендарном лентяе Шмулике. Однажды высокий командир, проверяя ночных часовых, обнаружил такую вызывающую картину: ответственный пост был брошен, а неподалеку под тусклым фонарем возлежал сам Шмуэль, всецело поглощенный умной книжкой. Рядом валялась беспризорная винтовка.

Малость ошалевший от вопиющего разгильдяйства командир тихонько подобрался поближе, слегка пнул нарушителя всех уставов ботинком и спросил: «Что это ты тут изучаешь?» Тот, не поворачивая головы и не признав начальство по голосу, презрительно бросил: «Тебе, идиот, все равно не понять. Это высшая математика»… «А почему не на посту?» — еще больше удивился офицер. — «А здесь светлее».

После сурового наказания, Шмулика, цитирую: «перевели в артиллерию, где он творил чудеса, мгновенно вычисляя координаты целей в уме»…

Но не успели мы отсмеяться, как до нас донесся отдаленный гул взрывов. Звуки нарастали, приближались, и все высыпали наружу, в темноту. На месте остался только невозмутимый Дод… «Что я, ракет не видел?» — и принялся заваривать чай.

Вся западная часть роскошного субтропического ночного неба была расцвечена змееподобными оранжево-белыми хвостами. Ракеты стартовали где-то из Газы, а по траекториям я мог понять, что их цель находится севернее нашей части. Скорее всего, как шепнула мне на ухо Анат, это был героический город Сдерот.

Меж ярких ракетных дуг, стремглав меняя направление, носились яркие метеоры, превращающиеся в феерической красоты вспышки. Это вступили в действие противоракетные батареи «Кипат Барзель», «Железного купола», прикрывающего границы Израиля.

Пару раз земля вздрогнула совсем близко. Женщины сгрудились за моей спиной, словно надеясь, что она каким-то хреном спасет их от смерти. Однако не особо верующая в подобные библейские чудеса британская бабушка все равно слегка приседала после каждого взрыва.

— Отставить панику! — повернулся я к своему перепуганному коллективу. — Сейчас все будет в полном порядке.

И действительно, я как в воду глядел! Сквозь грохот взрывов мое чуткое ухо уловило знакомый свист, вой, а потом и резкий переход на форсаж: это на соседнем аэродроме спешно стартовали самолеты.

— «F-35», — сходу определил Дод. — Сто восемь миллионов долларов за штучку; родная фирма «Локхид Мартин», штат Мэриленд.

Он, оказывается, преспокойно отирался неподалеку, прихлебывая горячий чаек.

— Две-три минутки лёту… не больше.

Раскаленные сопла реактивных самолетов обратились в светящиеся точки, потом и они растворились в черноте. Из-за самого-самого горизонта раздались приглушенные взрывы: один, второй, третий… десятый. И сразу все стихло.

— Фейерверк закончен, — так же невозмутимо объявил Дод, — приглашаю всех на чаепитие.

И наша компания дружно двинулась обратно в казарму… Нет-нет, подождите! В укромном уголке, куда еле-еле проникал свет от аварийного фонаря, стояла обнимающаяся парочка.

Я сразу узнал Анат; ее крепко и нежно целовал худощавый высокий парнишка в камуфлированной форме. Узкое лицо было густо размалевано пустынно-ночным гримом, но даже при этом тусклом свете было заметно, насколько измучен Эли. Скорее всего, капитан вернулся с боевого задания совсем недавно и примчался к жене сразу после начала обстрела.

— Анат, Эли, — нарушил я эту семейную идиллию и призывно поднял руку, — хватит миловаться! Чай стынет!

Глава 71. ИСТОРИЯ О ХАПАШЕ И ДОСКЕ

… Так вот, чтоб вы знали: еврейские женщины, где бы они не родились — хоть в далекой экзотической Эфиопии, хоть в рафинированно-холодном Санкт-Петербурге, хоть в по-домашнему теплой и непосредственной Жмеринке или на благословенной земле Эрец Исраэль, делятся на два основных типа. Первый, хоть и вымирающий, это абсолютно комнатные существа, задавленные заботой и авторитетом «аидише маме» и закормленные любящими бабушками и дедушками. И второй, противоположный, — ниспровергательницы устоев, традиций и, выражаясь высокопарно, «исследовательницы Вселенной», то есть вечные экспериментаторы и бунтари. Но, тем не менее, случись — тьфу-тьфу! по еврейской поговорке — живите до ста двадцати лет! — какая-то беда с близким человеком, будьте спокойны: и те, и другие всегда ринутся на помощь.

Весь левый локоть капитана Эли был в крови, на виске расплывался синяк. Но основное ранение не было опасным: чужая пуля прошла по касательной. Нашему многоголосому кагалу еле-еле удалось уговорить его прилечь на кушетку; вначале он противился, но потом как-то обмяк, притих и опустил голову на заботливо подложенную подушку. Большой Дод держал палец на его левом запястье, а я — вначале разогнал по углам всю толпу, потом подсунул под ноги сложенную куртку, чтобы кровь приливала к голове. Анат тем временем уже разрезала рукав и сейчас тщательно дезинфицировала его рану.

— Плюс легкая контузия, — необычно тихо шепнул мне на ухо Дод. Его большому опыту можно было доверять.

К нам протиснулся местный медик. Он всплеснул руками и выдал скороговорку на иврите, которую было понятно даже без перевода: еще не успев попасть на прием, при первых звуках взрывов капитан Эли самовольно покинул медчасть. И сейчас беглец нуждается в срочной госпитализации. После чего доктор, перейдя на неплохой английский, предложил «всем посторонним удалиться»… Врач еще не договорил последнюю фразу, как дверь снова распахнулась и в зал, сопровождаемый обычной свитой, ворвался с’ган алюф Яир. Похоже, он утратил все свое спокойствие и невозмутимость.

Он подошел к Эли, предостерегающе поднял руку, чтобы все заткнулись (этот жест оказался излишним, так как мы мигом замолчали, едва он появился на пороге), нагнулся и что-то прошептал. Тот приоткрыл глаза; завидя командира, сделал слабую попытку приподняться, но она была ненавязчиво пресечена. Капитан что-то неразборчиво доложил, тяжело вдохнул, обтер запекшиеся губы и добавил еще пару фраз.

Здесь Яир заметно повеселел; как я понял, ночная операция завершилась удачно. Он встал, внезапно вытянулся во весь рост… и неожиданно отдал честь своему подчиненному. И так же стремительно, едва не бегом, покинул помещение.

Над Эли нагнулись двое медиков. Они фиксировали больную руку, споро и аккуратно переложили капитана на носилки и быстро, но бережно понесли к выходу.

Анат осталась с нами. Во-первых, она не могла бросить свое подразделение; во-вторых — прекрасно понимала, что причин для беспокойства больше нет, а ее муж находится в надежных руках.

࿇࿇࿇

— Завидую, — произнес Большой Дод. Пространство возле штаба было благоустроено, и сегодня мы сменили место дислокации. — Ночная операция, перестрелка, тайная эвакуация! Как сам двадцать лет с плеч скидываешь. Отважные ребята! Вообще, ЦАХАЛь делает за нас массу опасной работы. Понимаешь, есть щекотливые моменты, когда армии США нельзя соваться в ту или иную точку. Но задачи-то выполнять надо, так? А у этих репутация абсолютно безбашенных, но очень осторожных и расчетливых вояк. Помнишь, как разбомбили иракский ядерный центр?

Да, я кое-что помнил. Такую роскошную операцию под названием «Опера» трудно было позабыть!

— Два первых реактора были уничтожены ими ранее. Но меркантильные французики подсобили Саддаму и подогнали ему новый, во избежание схожих неприятностей — установленный в подземном бункере (рядышком стоял еще и советский реактор). Так эти бравые парни, — продолжал восхищаться Дод, мастерски орудуя граблями, — сначала тайно закинули на территорию Ирака спецкоманду «669», специалистов по скрытному поиску и эвакуации сбитых летчиков… Затем установили на «F-16» дополнительные топливные баки, сбрасываемые прямо с высоты; плюс на каждый аппарат были навешены две чудесные бомбочки «Марк», по тонне каждая — специально для разрушения бетона или стали в три с лишним метра толщиной. Сопровождали их перехватчики «F-15»… Вначале пилоты на высоте триста метров нагло зашли в воздушное пространство Иордании, далее незамеченными пронзили Саудовскую Аравию. Недалеко от цели самолеты разделились: бомбардировщики снизились до высоты аж тридцать метров, остальные отправились ставить электронные помехи, отвлекать ПВО и прикрывать основную группу. Прямо перед реактором бомбардировщики резко взмыли на два километра, мгновенно зашли в крутейшее пике, чтобы разогнаться до скорости больше тысячи километров и начали отпускать подарочки с периодичностью аккурат в пять секунд! Все шестнадцать бомб вошли ровно «в яблочко»… Шестнадцать тонн взрывчатки! Реактор и его хваленая бункерная «защита» — в говно! Затем взлетели на недосягаемую высоту в двенадцать километров, помахали ПВО на прощанье крылышками и благополучно вернулись на базу. Заметь — тем же самым наглым маршрутом!

Он давно бросил работу и возбужденно орал мне прямо в ухо.

Я слегка отстранился и спросил:

— А ты знаешь, что один из самолетов пилотировал первый израильский астронавт — Илан Рамон? Боевой летчик; сражался, кстати, и в войне Судного дня, и в Ливанской…

— Не-а, не слышал. Помню только, что геройски погиб на шаттле «Коламбия» вместе с другими нашими парнями и девчонками. Всего семеро. Вечная им память.

И воинствующий атеист Дод попытался перекреститься.

— Еще была операция «Деревянная нога», — начал было он, — когда ребята пролетели три тысячи километров до Туниса и вдребезги разнесли штаб-квартиру ООП…

«Эрев тов!» — проорало нам небольшое подразделение, спешившее на плац. Дод тут же вытянулся, взял грабли в положение «на караул» и крикнул «Ам Исраэль хай!» в ответ. Солдатики-«кравим» рассмеялись. Учитывая нашу с Додом выслугу лет, возраст и прочие незримые регалии, мы были для молодежи существами высокого ранга, кем-то наподобие пазáмников, то есть дембелей.

Вообще, хочу вас уверить, в Израиле царит раскованное и всеобщее панибратство и абсолютно отсутствует чинопочитание. К примеру, некоторые «слегка увлекшиеся» своим благополучием премьер-министры или президенты успешно садятся на судебную скамью, а на министра экономики, доведись ему после окончания трудового дня зайти в близлежащий супермаркет (да-да, высокие чиновники здесь ходят по магазинам), в очереди могут наорать разгневанные домохозяйки, недовольные ценами, а то и запустить чем-нибудь тяжелым из корзинки. Но наш с Додом случай был исключением: в молодых еврейских мозгах с трудом укладывалась мысль, что двое заслуженных вояк, прибыв из-за тридевяти земель, могут с энтузиазмом окучивать их выжженную землю граблями и лопатами, поэтому их уважение носило религиозно-мистический характер.

Кстати, мы побывали в солдатских казармах. Дода, успевшего сдружиться с кем-то из местных командиров, ну а следом и меня, грешного, позвали на «небольшую экскурсию по самому образцовому подразделению» — так, во всяком случае, заверил офицер. Ну что же… — мы с благодарностью приняли приглашение и прошлись по казарме этой самой «лучшей роты». Чем больше вопиющих непорядков замечал Дод, тем больше его непроницаемая физиономия приобретала мрачное выражение. Да, действительно, в солдатских кубриках царил еврейский бардак: полы были выметены наспех, на дверях оббиты края, а стены… нет, о них лучше не упоминать!

Короче говоря, казарма смахивала на общагу моих студенческих времен, и я ностальгически припоминал собственную службу: идеально расставленные кровати с панцирными сетками, тщательно натянутые одеяла, выправленные в «брикеты» при помощи двух специальных дощечек; выстроенные как на параде пустующие тумбочки (единственными предметами, которые дозволялось иметь, был устав вооруженных сил, тетрадь для занятий по политподготовке, конверты, ручка, вакса, мыльница, щетка, тюбик с пастой и бритвенные принадлежности; хорошо помню, с какой брезгливостью при очередном досмотре командир роты выкинул из тумбочки припрятанный томик «Евгения Онегина») и добела оттертый кафельный пол «взлетки», то есть ротного коридора.

— Ну что же, — буркнул обескураженный Дод, когда мы возвращались, — зато ребята воюют классно!

Однако не преминул вечерком зазвать командира на чай и, будто случайно, с гордостью провел по «нашему» подразделению. Смуглое лицо гостя вытянулось: ему было стыдно.

— «Хапашим», «шланги», — пожаловался он на подчиненных. И после второй чашки чая с бергамотом поведал другую легендарную историю. Гениальный еврейский мозг одного такого «хапаша»-новобранца изобрел изумительный способ закоса от любой работы. Он завел себе доску: да-да, обыкновенную, длинную и занозистую доску, метра два или даже поменьше. И гордо вышагивал с ней на плече по территории части, не боясь попасться на глаза даже самому страшному начальству. Побродив так с часик, он степенно шествовал в благодатную тень и преспокойно спал на ней аж до обеда. Так прошла неделя, другая; вскоре все привыкли: «это солдат, который таскает доски», — и не задавали лишних вопросов. Хитрость вскрылась только при общем кипеше, когда всю часть выстроили на плацу для внезапной проверки.

— В бой рвутся все, — заверил наш гость, — а вот работать… — И тяжело вздохнул.

Глава 72. «НЕ ВАРИ КОЗЛЕНКА В МОЛОКЕ МАТЕРИ ЕГО»

Нет, отнюдь не весь день был занят работой. Практически каждый вечер заканчивался «культурной программой», совсем как в пионерском лагере моего детства. Вначале мы быстренько ополаскивались в душе после трудовых подвигов; вода здесь действительно была на вес золота, и на помывку выделялось всего две минуты. Учитывая мое армейское прошлое (в солдатской бане в каждый душевой отсек набивалось по два, а то и четыре бойца, а горячей воды и заржавевших оцинкованных шаек катастрофически не хватало), я умудрялся отлично вымыться всего за минуту; кстати, Дод демонстрировал те же рекорды. И мы щедро делились сэкономленными секундами с нашими нерасторопными девками.

Вода была жизнью, и вскоре за просмотром вечерних новостей я научился радоваться очередному официальному сообщению, что «уровень ям Кинерет (то есть библейского озера Кинерет) поднялся на 0,8 сантиметра». Именно оттуда в центр и на юг Израиля идет «дорога жизни» — магистральный трубопровод, снабжающий влагой бóльшую часть страны, — еще одно израильское чудо в пустыне. Вода поднимается четырьмя мощными насосами с глубины двести с лишним метров ниже уровня моря — именно в такой естественной впадине находится это озеро.

В связи с мощным притоком репатриантов и возникновением киббуцев и мошавов, молодая страна отчаянно нуждалась в воде, и уже в 1953-м году был одобрен проект ее отвода из Наhар hа’Йарден, то есть Иордана, но Совет безопасности ООН специальной резолюцией запретил строительство этого канала (ну а чем еще заниматься целому Совету «безопасности» «объединенных» — и тут я специально дважды ставлю кавычки, — наций!)… И тогда израильскими инженерами был разработан другой вариант, связанный уже с приграничным Кинеретом.

Строительство трубопровода и подъемных станций продолжалось восемь долгих лет. В 1964-м году Лига арабских стран собралась на экстренное заседание; представители сразу двадцати с лишним государств сидели и обсуждали только один вопрос — как лишить воды ненавистный Израиль. На реализацию водоотводных и блокирующих сооружений были выделены гигантские деньги. И тогда началась «Война за воду»: ЦАХАЛь последовательно провел три успешные военные операции; сирийцы отвечали градом снарядов. Проблема воды была решена только в 1967-м, когда в ходе победоносной Шестидневной войны Израиль вернул себе контроль над Голанскими высотами. Зато на трубопроводе участились диверсии террористов; согласитесь, весьма трудно контролировать 130-километровую ветку, особенно если она пролегает в таких безлюдных местах, как пустыня Негев. Но водопровод упрямо функционировал, и то один, то другой участок бесплодно-выжженной земли превращался в очередной оазис. Трудолюбивые киббуцники освоили новую технологию полива: по системе трубочек-капилляров вода подводилась напрямую к корням растений и деревьев, и все поле или сад напоминали развитую кровеносную систему.

Здесь хорошо помнили: вода — не только еврейская жизнь, но и еврейская кровь множества бойцов, защищающих ее.

࿇࿇࿇

Затем мы шли в столовую на ужин. Размеренный и монотонный труд на полуденном пекле развивает зверский аппетит, хотя, как вы сами понимаете, мы с Додом никогда не жаловались на его отсутствие. Благо, к чревоугодию располагало разнообразнейшее солдатское меню. Забирать что-то со столов категорически воспрещалось (и тому конечно же были свои веские санитарные причины), все оставшееся тут же безжалостно уничтожалось, и посему мы с Додом уминали за двоих, а то и троих. Именно здесь, в условиях пустыни, я понял всю мудрость древнего еврейского запрета «не вари козленка в молоке матери его», то есть, переводя на общедоступный язык, «не смешивай мясные и молочные продукты», ибо смельчака, рискнувшего провести столь безответственный эксперимент, однозначно ожидало тяжелейшее желудочное расстройство.

Без особой охоты перейдя к третьему или четвертому блюду, ибо мой живот был туго набит и поглощал пищу скорее по инерции, я снова припомнил армейское прошлое. За два года службы в «загранке» мы сидели на такой отменной бурде, что я даже не смог втолковать это Доду — мне не хватало словарного запаса, хотя бывший «советский воин-интернационалист» тщетно пытался дополнить свою речь экспрессией и мимикой… Недоваренный горох, кисло-прогорклая тушеная капуста (однажды я участвовал в ее заготовке: кое-как нарубленные ржавыми самопальными «мачете» кочаны скидывались в гигантский бетонный чан, туда же высыпались пачки соли; очередного бедолагу спускали в зловонную жижу, ибо емкости — клянусь! — не чистились и не промывались, наверное, со времен Второй мировой, и он топтал это дерьмо сапожищами. Затем дерьмо заливалось водой из шланга, вяло прокисало и булькало с осени до следующего лета)… Что еще? Серая замазка без масла, называемая «кашей», обязательные куски вываренного в просроченной томат-пасте сала — с толстенной кожей, из которой торчала свиная щетина. Труха под названием «макароны» и два яйца — раз в неделю: на выходные или праздники. Бурда с бромом, выдаваемая за кисель. Других изысков, например овощей, типа картошки, или гречневой каши, мы никогда не видели; даже морковка и та была сушеной и напоминала огромные бухты рыжего шпагата… Ах да, совсем забыл — хлеб! Это была отдельная песня! Скорее всего, он поставлялся прямиком с того же подсобного хозяйства, где в экстремально-тюремных условиях содержали несчастных заморышей-свиней. Грязные шкуры бедных поросят всегда покрывали отменные синяки, так как на безвинных животных вымещали свою злость голодные солдатики.

Увы, но Дод меня так и не понял! Ну как, например, втолковать откормленному американскому экс-сержанту — что такое «каша 606»?! Тем более, рот его был занят, и посему Дэвид только буркнул: «голодный солдат — плохой солдат», — и продолжил неспешную трапезу.

После ужина я улегся и включил наш персональный телевизор (его где-то позаимствовал хозяйственный сосед по комнате). Местный русскоязычный канал живописал скандальную историю, связанную с Армией Обороны Израиля, и я волей-неволей прислушался к болтовне журналиста.

Итак, где-то с неделю назад командующий «А.» такого-то Округа (нет-нет, не будем выдавать военную тайну) решил проинспектировать вверенные ему войска на предмет обеспечения питанием доблестных защитников страны.

Ну, все служившие наверняка знают, как обычно проводятся «внезапные» генеральские проверки. Еще за полгода информация утекает от «хорошо информированных источников» в штабе округа и по «сарафанному радио» экстренно доводится до всех заинтересованных лиц: командиров частей и так далее.

И начинается аврал! В техпарках стараются замаскировать ржавую рухлядь образца шестидесятых годов прошлого века, давно не крашенную броняшку натирают соляркой (дабы блестела!), а обрезиненные катки «гусянок» — просроченной солдатской ваксой. Выгоревшие пожухшие остатки травы красятся из распылителей в ядовито-зеленый цвет. Из санчасти экстренно выгоняются болящие: с жуткими нарывами, температурой и стертыми в кровь ступнями. Ибо все, поголовно все должны быть в строю! … Ох, запамятовал: в мухоморно-красный цвет разукрашиваются крышки канализационных люков; поверх аккуратно наносят четыре жирные белые точки. Почему — никто не знает, но злые языки поговаривают, что это распоряжение самого командующего (между прочим, я описываю реальные случаи из своей службы).

Наконец наступает торжественный день. Он может начаться со столь же «внезапной» тревоги по «проверке боевой готовности», иногда — продолжиться марш-броском техники километров эдак на двести, но обычно, в целях экономии моторесурсов и давным-давно ушедшей в неизвестном направлении солярки, до таких крайностей дело не доходит. Да и кто знает, сколько многотонных боевых машин внезапно могут проявить свой строптивый норов и встать колом, намертво перегородив какое-нибудь гражданское шоссе. Нет, лучше не рисковать!

Итак, через контрольно-пропускной пункт проезжает дорогая блестящая машина с целым эскортом сопровождения. Дежурный и дневальный по КПП, судорожно прижимая вспотевшие ладони к фуражкам, пугливо провожают ее глазами. Навстречу, как пуля, уже мчится командир части, битых полдня проторчавший с трубкой допотопного полевого телефона «ТА-57» в ожидании сообщения: «Везуть!»

… Отвлекусь и замечу: как и всегда, проводная связь работает из рук вон плохо: чтобы дозвониться только до «Винокура» — нет-нет, это не фамилия известного пародиста, а сверхсекретный позывной дежурного телефонной станции, который сутками томится в бетонном бункере, зажав многочисленные штекеры в руках и даже зубах, — нужно исступленно крутить ручку телефона минутки три, а то и поболе. А уж дежурный, если повезет, соединит вас со следующей станцией. И посему в радиусе пяти километров на всех перекрестках загодя расставляют так называемых «регулировщиков дорожного движения» — якобы для беспрепятственного проезда начальства по особо оживленным и опасным участкам дороги; но на самом деле, единственная задача продрогших солдатиков — завидя кортеж, панически помахать красными флажками, чтобы его сигнал заметил ближайший собрат по несчастью. И так — по цепочке.

Но давайте все же продолжу свои трогательные воспоминания… Водитель генеральской машины выныривает из салона и подобострастно открывает заднюю правую дверцу. С сиденья с трудом (увы: возраст, малоподвижный образ жизни, общие габариты) сползает высокий чин с огромными звездочками и пятью линиями орденских планок. Его торжественно и бережно, чуть ли не под ручку, ведут на плац.

Там, тоже с утра, томятся солдатики… «Здра трщи б’цы!» — доносится до них негромкий бас. «Зра! Же! Трищ! Г’рал!» — натужно отзывается многоголосый рев: данную несложную фразу инспектируемые заучивали и репетировали целую неделю. Из кустов доносится заливистое гавканье — это разбуженная от сладкой послеобеденной дремы полковая собачонка решила поприветствовать высокого гостя на схожий лад.

«Молодцы, молодцы», — удовлетворенно бурчит под нос командующий — и отбывает в штаб: то ли для проверки показателей боевой и политической подготовки, то ли прямиком на фуршет; но и первое, и второе — тоже страшная военная тайна.

Так вот — засуньте в задницу арабского ишака свои армейские воспоминания! Ибо что делает настоящий командующий округом, когда в его голову внезапно взбредет проверить вверенные ему боевые части? Да все очень просто: с пылу, с жару хватает пару-тройку подчиненных по направлениям (питание, хозо, вооружение, техническое обеспечение) — «так: ты, ты и ты! — поехали!» — самолично плюхается за баранку и летит куда-нибудь в сторону Иудейской пустыни.

Командующий, прошагавший тяжелый жизненный и армейский путь на своих двоих (например, от Войны Судного дня — до операций «Литани» и «Мир Галилее»; от рядового — и до генерала), по-прежнему молниеносен, как летучая мышь, пронырлив и сообразителен, как ее отдаленная родственница — хитрая полуночная крыса. Как правило, он невысок, сухощав, очень спортивен. Лицо — абсолютно непроницаемо, ибо выдублено пустынным солнцем и, вдобавок, скрывается за зеркально-черными очками. Зачастую на физиономии также имеются щедрые отметины от двух или трех боевых операций, а на теле — еще парочка шрамов, ожогов или затянувшихся пулевых отверстий. Так что поверьте: по внешнему виду все они одинаковы, кем бы наш алюф, тат-алюф или целый алюф-мишне ни был по происхождению или стране Исхода родителей и прочих отдаленных предков: саброй, то есть коренным местным жителем, ашкенази (европейским евреем), сефардом (выходцем из Испании), горско-кавказским евреем или даже каким-нибудь экзотическим эфиопом-«фалашмурой».

Впрочем, я немного не прав. Ибо сабров и горских евреев все же можно отличить по смуглости, широкой кости, низкой, хоть и короткой челке, напоминающей кучерявую шерстку кошерного двухмесячного ягненка, и общему обилию черно-серебристо-седой растительности; иногда кажется, что последняя пробивается прямо через плотную ткань полевой формы.

Он мало и очень быстро говорит, причем всегда по делу; ну еще бы: когда ты торчишь под перекрестным огнем где-нибудь на Синайском полуострове, становится не до праздных разговорчиков, плюс — часто и остро шутит… Если вся жизнь пролетает в каждодневной смертельной опасности, а на милость Г-дню особо рассчитывать не приходится, — поневоле станешь либо трупом, либо юмористом: иного тут не бывает.

Как-то «сопровождать по части» его тоже не надо, ибо он знает ее (равно как и всю территорию вверенного округа) лучше, чем свои пять пальцев. Вон в том дальнем углу он лет так тридцать назад на спор сиганул через забор, чтобы сбегать в «самоход»; под тем уныло-одиноким фонарем — задремал на боевом посту и получил свой первый в жизни нагоняй… А вон там (выдадим страшный секрет), в укромном местечке за вагончиком — имел дивное любовное приключение с будущей женой и матерью своих пятерых детей — такой же лихой и смешливой, как и нынешние солдатки из не менее бесстрашного боевого женского батальона «Каракаль»… Всего в двух километрах от части — подорвал первый вражеский танк, на близлежащей границе — схлопотал третье ранение… короче говоря: есть что вспомнить!

Но он примчался сюда не за воспоминаниями молодости. Посему запыленная одинокая машина молнией вносится на территорию, и командующий резво трусит по ему одному известному маршруту — закуткам, нычкам и щелям; не обделяя своим вниманием конечно же кухню и продовольственные склады, ибо забота о солдатах — одна из наипервейших его обязанностей. Одним словом, он возникает повсюду словно черт из табакерки, если б, конечно, нечистый носил такие большие погоны. Добавлю, что подобных визитов (как, впрочем, и внезапно-глобального наступления ЦАХАЛя) следует ожидать в любой неурочный час, включая ночной. Ибо «лайла», мягкая и нежная израильская ночь, — лучшее время для обстряпывания всяческих темных и тайных делишек, согласны?

Виноват, я в очередной раз отвлекся! Но только для того, чтобы вы, так сказать, немного прониклись общей обстановкой. А суть такова: после инспекции разразился страшный скандал, угодивший даже в местные СМИ. Оказывается — вы только вслушайтесь! — бедных-разнесчастных солдатиков собирались — да-да, только собирались! — «накормить несвежей пищей». Естественно, все виновные получили заслуженный жуткий нагоняй.

Но из-за чего разгорелся весь сыр-бор? Оказывается, яйца в холодильнике были просрочены… на один день! Ровно столько же залежался и король израильского стола — повседневный хумус, который, замечу, не едят, похоже, одни арабские верблюды, ибо они предпочитают вкусные колючки. Если вы не в курсе, то хумус — всего лишь пряная постная паста из бобов нута, кунжута и зиры. Отварите до состояния пюре иранский или обычный горох, отожмите, добавьте туда перемолотые и обжаренные зиру (кумин), тхину (кунжутные зерна), перец чили, петрушку, чеснок, влейте лимонный сок и оливковое масло, взбейте миксером — и будет вам хумус! Как правило, он является дополнением к таким же знаменитым представителям местного общепита — фалафели: обжаренным во фритюре шарикам из того же нута, сметанно-жидкому соусу из тхины и пите: «конвертикам» из теста, куда укладывается все вышеперечисленное удовольствие.

Вот какие порядочки царят в доблестном ЦАХАЛе!

Глава 73. ОПЕРАЦИЯ «ЙОНАТАН»

На следующий день был перекрыт очередной температурный рекорд, поэтому мы с Додом особо умаялись и официально попросили Анат освободить нас от участия в вечерней лекции и последующей викторине, намереваясь подремать у телевизора. Она отлично видела и результаты трудов, и наше состояние и потому охотно согласилась. Дабы все же не отрываться от коллектива, мы возлегли в общей комнате прямо на полу, прислонились к низенькому диванчику и включили ТВ на четверть громкости, чтобы не мешать остальным.

Дод лениво жал на кнопки пульта, а я начал было усиленно клевать носом, но на экране проявилась морщинистая физиономия знаменитого киноковбоя всех времен и народов — Чарльза Бронсона (к вашему сведению — Каролиса Бучинскиса, простого литовского парнишки с запутанными татаро-польскими корнями, появившегося на свет в бедной многодетной семье шахтера-мигранта), и я уже хотел дернуть Дода за рукав: «Не переключай!» … Но заметил, что тот и сам оставил телевизор в покое.

Это был один из моих любимых фильмов — «Рейд на Энтеббе», созданный по мотивам знаменитой операции израильских спецслужб «Шаровая молния». Лента была старой-старой, и, судя по тому, что Дод показал мне большой палец, он тоже пересматривал ее по меньшей мере сто раз.

Поскольку Советский Союз старался не сообщать об очередных победах своего заклятого врага на военных и тайных фронтах (в ходу были лишь множественные агитки на тему «Преступления кровавого сионизма»), сам факт проведения операции «Шаровая молния» был практически не известен его гражданам. И я постараюсь вкратце рассказать об этих удивительных и молниеносных событиях… Обещаю: буду по-армейски четок и краток!

Итак, 27-го июня 1976-го года банда угонщиков (настоящая «сборная солянка» из террористов так называемого «Народного фронта освобождения Палестины» и анархо-коммунистических немецких «Революционных ячеек») захватила огромный самолет компании «Эйр Франс», летевший из Тель-Авива в Париж. Всего на борту находилось 260 человек, включая команду из французских пилотов и бортпроводников.

Террористы внедрились в самолет во время промежуточной посадки в Афинах: раздолбаи-греки пропустили на судно вооруженную банду, даже не удосужившись как следует обыскать новых «пассажиров».

Угрожая оружием, угонщики принудили экипаж лететь в Ливию — к кровожадному диктатору Муаммару Каддафи (любопытная историческая подробность: много лет спустя «благодарный народ» извлек обожаемого президента из канализации, в которой тот прятался после бегства, и целых три часа с явным удовольствием вставлял штыки в его задний проход). Семь часов самолет провел на стоянке в Бенгази, где у одной из заложниц начались роды. После заправки борт направился в Уганду — к давнему другу всех террористов, еще одному диктатору — и, по совместительству, каннибалу… да-да, самому обычному африканскому людоеду! — генералу Иди Амину.

Оттуда было объявлено: бандиты требуют освобождения подельников, находившихся в тюрьмах разных стран мира. На исполнение они отвели правительствам ФРГ, Израиля, Швейцарии, Франции и Кении всего три дня, после чего пообещали приступить к расстрелу пассажиров.

Террористы отделили израильтян (им однозначно предстояло быть жертвами) от остальных заложников. Последних освободили: им разрешили улететь на прибывшем спецрейсе «Эйр Франс», однако командир захваченного самолета Мишель Бако, пилоты и стюардессы отказались покидать своих пассажиров. Всего в плену остались 105 человек, включая 85 израильтян и членов экипажа.

1-го июля правительство Израиля начало отвлекающие переговоры с террористами и попросило перенести срок на 4-е число: они тянули время. «На разработку такой операции требовалось полгода или больше, поэтому мы проработали лишь два процента, оставив девяносто восемь на импровизацию», — признался впоследствии ведущий пилот группы по освобождению заложников Йошуа Шани.

Тем временем, вездесущий МОССАД умудрился экстренно заслать агента в аэропорт Энтеббе, и тот быстро выслал оперативные снимки местности. Военная же разведка, АМАН, доложила, что в районе Энтеббе расквартирована примерно двадцать одна тысяча военнослужащих, усиленная 267 единицами бронетехники.

На долю организаторов операции выпало несколько изумительно счастливых совпадений. Во-первых, давным-давно, когда Уганда еще не подпала под влияние СССР, израильские архитекторы спроектировали, а рабочие построили тот самый злополучный аэропорт. Весьма быстро нашлись чертежи, по которым удалось соорудить частичный макет терминала, где томились заложники. Сейчас его тщательно изучали спецназовцы. Во-вторых, принес плоды опрос освобожденных французов: один из них имел богатый военный опыт и обладал феноменальной памятью, позволившей ему запомнить мельчайшие детали.

Между командующим ВВС Беньямином Пеледом и министром обороны Шимоном Пересом состоялся примечательный диалог:

— Ты хочешь захватить всю Уганду или только аэропорт?

— А в чем разница?

— Для захвата Энтеббе понадобится сто бойцов, а чтобы захватить всю Уганду — пятьсот!

— Я ограничусь аэропортом. Захватывать всю Уганду нет необходимости.

… Сто бойцов. Примерно столько и вылетело на задание. Двадцать девять из них относились к элите «Сайрет Маткаль» — спецназу Генштаба. Они и участвовали в непосредственном штурме. Командовал ими легендарный подполковник Йонатан Нетаньяху, брат будущего премьер-министра Израиля. Их коллеги из «Сайрет Голани» и «Сайрет Цаханим», представлявшие армейский спецназ Северного и Центрального военных округов Израиля, обеспечивали защиту внешнего периметра от атак и попутно занимались уничтожением воздушного флота, состоявшего из советских самолетов «МиГ». Чтобы быть предельно точным, здесь я немного опережу события и отмечу: захват терминала осуществляли всего 32 коммандос; и лишь 15 из них действовали непосредственно внутри здания.

Уганду, даже по воздушной прямой, отделяли от Израиля четыре тысячи километров. Но подобным маршрутом, пересекая недружественные африканские государства, лететь было нельзя. Четыре тяжеловесных «Геркулеса С-130», сопровождаемые двумя «Боингами-707», вначале на высоте всего в тридцать метров — и мне трудно представить, что такое вообще возможно! — пролетели над Красным морем, дабы не попасть на экраны враждебных радаров, затем свернули в сторону африканского континента. Один из «Боингов» приземлился в Кении; надо признаться, что на тогдашнего местного президента сильно надавила местная еврейская диаспора, — и отсюда осуществлялось командование; другой (мобильный госпиталь) — барражировал вокруг Энтеббе.

В 23.00 люк приземлившегося в аэропорту «Геркулеса» распахнулся, и оттуда вынеслась целая колонна джипов; ее возглавлял черный «мерседес», схожий с лимузином угандийского диктатора. Лица спецназовцев, восседавших в машинах, тоже были выкрашены в негритянско-черный цвет.

Но здесь возникла проблема. Не так давно Иди Амин вместо черного автомобиля приобрел себе белый. Часовые, знавшие об этом, заподозрили неладное и попытались остановить колонну. Они были нейтрализованы из пистолетов с глушителями. Казалось, пока все шло нормально, но один из бойцов «сайрета» обнаружил, что угандийцы еще живы и пристрелил их из штурмовой винтовки. Внезапность и скрытность операции были поставлены под угрозу, и коммандос немедленно ринулись в атаку.

Дальше все было просто. Просто на экране и предельно сложно в жизни. В мегафон кто-то крикнул на иврите: «Падайте на пол! Мы — солдаты Израиля!» — после чего в помещении был открыт шквальный огонь… Ну а кто не понял команду — пенял уже на себя.

Террористы сбежали в главный холл аэропорта. Туда немедленно полетели гранаты, а затем коммандос, ворвавшись внутрь, перестреляли уцелевших, включая единственную женщину, немку-террористку Бригитту Кульман. Штурм был завершен в рекордное время — за 1 минуту и 45 секунд!

Всего погибли три заложника: один из них, 19-летний французский еврей, не разобрав слов, поднялся и был застрелен командиром роты, принявшим юношу за террориста. 56-летнюю репатриантку из Советского Союза и 52-летнего израильтянина смертельно ранили во время ожесточенной перестрелки спецназа с бандитами. Но остальные уцелели! … Нет, виноват, совсем забыл: немного ранее в местный госпиталь угандийцы отправили 75-летнюю Дору Блох, репатриантку из Великобритании. По личному приказу Иди Амина сразу после израильской атаки два офицера выволокли и пристрелили ее (кстати, вместе с несколькими местными докторами и медсестрами, защищавшими пациентку от расправы), труп бросили в багажник и потом зарыли на территории какой-то фермы.

В это же время на взлетно-посадочную полосу тяжело плюхнулись остальные «Геркулесы». Они доставили бронетранспортеры, обеспечивавшие не только отражение атак на внешний периметр (летчикам требовалось время на дозаправку), но и методичное уничтожение советских «МиГов».

Когда, казалось, с террористами было покончено, а заложников уже выводили к самолетам, вновь раздались выстрелы. На этот раз палили с диспетчерской вышки аэропорта — там прятались недобитые угандийские солдаты. Одна из первых же пуль попала прямо в горло командира, 30-летнего подполковника Йони Нетаньяху.

Ответным огнем и несколькими выстрелами из гранатомета противник был подавлен. Это была единственная, — зато какая трагичная! — потеря среди израильских коммандос; еще пятеро солдат получили ранения.

Полностью операция завершилась через пятьдесят три минуты. Было уничтожено несколько десятков угандийских солдат и почти весь военно-воздушный флот страны.

Дома бойцов «сайрета» и заложников встречали как национальных героев. Замечу лишь, что Мишель Бако, командир французского экипажа… получил выговор от руководства «Эйр Франс» из-за отказа покидать обреченных на верную гибель пассажиров.

Тогдашний генеральный секретарь ООН Курт Вальдхайм лишь невнятно промялил, что рейд по освобождению заложников «представляет серьезное нарушение суверенитета»… По интересному совпадению, генсек (и будущий президент Австрии) с 1938-го и по 1945-й год верой и правдой служил в штурмовых отрядах нацистов, куда, кстати, пошел добровольцем, правда это вскрылось много позднее. На его претензии ответил президент Израиля Хаим Герцог: «Наше послание Совету очень простое. Мы гордимся сделанным, так как продемонстрировали, что в маленькой стране достоинство человека, ценность человеческой жизни и свободы являются высшими ценностями».

… Увы, здесь я все же не сдержу свое обещание и немного отвлекусь. Хаим Герцог, кстати, был ирландским евреем, но в 1936-м году его отец был назначен главным раввином Палестины. И вскоре после репатриации 18-летний Хаим вступил в ряды ha’ганы. Затем он попал в армию Великобритании и, будучи кадровым разведчиком, прошагал все смертельные битвы Второй мировой войны, включая высадку в Нормандии. Освобождал концентрационные лагеря, был главой британской разведки в Германии и персонально участвовал в поимке другого нацистского преступника — Генриха Гиммлера; к сожалению, тот успел раскусить ампулу с цианидом. Именно Хаим, будучи послом в ООН, находясь на самой высокой трибуне мира, публично порвал в клочья официальный документ, объявлявший «сионизм формой расизма». Речь Герцога, осуждающая и разоблачающая это решение, вошла в антологию самых выдающихся выступлений за всю историю человечества.

Когда на экране побежали титры, я обнаружил, что мы с Додом сидим в абсолютно одинаковых позах: напрягшись, скрестив ноги, вцепившись в подлокотники диванчика. Экс-сержанты до последней секунды надеялись, что случится чудо и подполковник Йони все же выживет, хотя заранее знали — чудес на войне не бывает!

Всецело поглощенные сюжетом, мы не заметили, что импровизированная лекция Анат давным-давно прервалась, а все друзья полукругом выстроились за нашими спинами. Они тоже смотрели фильм. У впечатлительной Анхен покраснели не только веки, но и ее многострадальный нос, а на лице подозрительного латинос Гусмана была обозначена решимость уничтожить всех террористов в мире.

Я выключил телевизор, и зал окутала мертвая тишина, словно в память о всех погибших израильтянах.

— Это было в сто раз лучше всех моих лекций, — растроганно признала Анат. И распустила нас на вечерний отдых.

Глава 74. ОДИНОКИЙ СОЛДАТ

Я взял тяжеленную лейку, наполненную теплой водой, и с трудом потащил ее к аккуратным грядкам. Вокруг царил одурманивающий запах; впрочем, садовод из меня был никудышный, и среди множественных цветов я, увы, мог опознать только розы… Розы-розы, сплошные роскошные бутоны, словно и не было никогда никакой пустыни, которую я не так давно тщетно пытался окучивать своими граблями.

Ветерок сменился, и к благоуханию цветника добавился другой изумительный аромат — мясо, которое жарилось на большом мангале. Эли ловко орудовал одной рукой, вторая висела на повязке. Анат, преобразившаяся в изумительной красоты женщину, стоило ей облачиться в «гражданку», проворно перебиралась по ветвям деревьев прямо у нас над головами — она собирала какие-то экзотические фрукты и, когда мешочек наполнялся, звонко кричала мне: «лови!»

Я тут же ставил лейку на землю и бережно пересыпал разноцветные чудеса в корзинки.

Отовсюду, из каждого уголка этого мирного мошава (наверное, именно так выглядел знаменитый «Ган Эден», то есть райский сад) доносились голоса: наступал Шаббат, и обитатели торопились завершить все хозяйственные дела до появления первой звезды — времени, когда каждый правоверный иудей просто-таки обязан усесться за накрытым столом.

Рядом щелкали ножницы: седенькая и худенькая мама Эли методично подравнивала свои зеленые владения. Отец, плотный и крепкий инженер, репатриант из Молдовы, латал непослушную змею шланга. Словом, все мы занимались мирными и полезными занятиями. И казалось, что на земле Израиля временно воцарился мир.

Я на секунду замер и подумал: какими странными путями ведет меня жизнь, в какие необычные места она закидывает. А еще — вспомнил о малознакомых и вовсе незнакомых, но добрых и отзывчивых людях, которым я был обязан всеми этими чудесами.

Много-много лет назад подполковник Цвика Леви собирался точно так же, как и мы сейчас, встретить Шаббат в кругу семьи в киббуце Ифат. У Леви была непростая боевая судьба. Отец — военный из Баку, мама — польская еврейка, вся семья и родственники которой погибли в Освенциме и Биркенау (ее спасло только чудо). За плечами Цвики остались Шестидневная война, Война Судного дня, Первая Ливанская, операция «Мивца Шломо», во время которой он спасал эфиопских евреев; итого — двадцать пять лет службы в десанте.

Итак, он уже предвкушал спокойную субботнюю трапезу, когда в доме раздался резкий телефонный звонок.

— Цвика, — звонил его обеспокоенный и даже расстроенный коллега, — тут, прямо у «Тахана мерказит» (Центральной станции), на газончике расположились аж двенадцать наших парней. Не поверишь — им просто некуда податься на выходных. Похоже, они собираются провести здесь весь Шаббат!

Ну почему «не поверишь»? Цвика хорошо знал сложившуюся ситуацию. В начале века официальное количество «одиноких солдат», служащих в ЦАХАЛе, составляло уже несколько тысяч человек: в основном это были русскоязычные ребята из СНГ, репатриировавшиеся либо без семей, либо утратившие связь с родственниками. Да и не только из стран бывшего СССР, но и из Канады и США, Эфиопии, Европы. Типичная ситуация: молодой парень или девушка вначале едут знакомиться с Израилем по молодежным программам «Сэла» или «Наале», затем осуществляют «восхождение»-алию и, достигнув призывного возраста, отправляются защищать страну. И вы представьте сами их эмоции и ощущения: например, наступил день присяги — все сослуживцы буквально облеплены десятками счастливых родственников, а ты стоишь один, абсолютно один!

Впрочем, речь шла не только о присяге. Вечером перед Шаббатом все «открытые» военные базы мигом пустеют: радостные солдатики и солдатки отправляются на выходные в свои семьи. Там их ждут родительская забота, ласка и накрытый стол. И лишь одиночки вынуждены покидать расположение, чтобы отправиться на отдых в специальный «Дом солдата», мало чем отличающийся от родной казармы, да развлечься, насколько позволяют средства, в городе.

Как старый десантник, Цвика привык действовать молниеносно. Он запрыгнул в машину и, наплевав на нарушение строгих субботних правил, помчался на Центральную станцию. В его машине, увы, поместились всего шестеро, зато праздник они провели не в одиночестве. «Вы повстречали моего папу, и у вас теперь всегда будет семья», — пообещала тогда младшая дочь Леви.

Ее слова оказались пророческими. Добросердечный Цвика развил кипучую деятельность. Сперва он обратился в киббуцное движение: именно его жители, особенно люди постарше, отлично знали, каково это остаться без родственников. Вскоре нашлись около ста пятидесяти семей, которые смогли принять примерно семьсот военнослужащих. А сегодня от желающих приютить парней и девушек попросту нет отбоя! Что еще особо важно: отношения, которые завязываются между приемной семьей и «усыновленным солдатом», продолжаются всю жизнь, ведь новые родители помогают и опекают своих «детей» и после армии.

Цвика не останавливался на достигнутом: он не стеснялся обращаться во все международные еврейские организации. И теперь, благодаря его заботе и настойчивости, каждый солдат-одиночка получал от абсолютно незнакомых людей со всего мира по три-четыре посылки в год; каждая из них, как правило, содержала новую «гражданку», туалетные принадлежности, сладкое (разве вы не в курсе, что солдат во всех странах мира почему-то жутко тянет именно на сладости?), но главное — теплое письмо, составленное сразу на трех языках: английском, русском и иврите.

Вы думаете, это все? Отнюдь! Задействовав всю знаменитую еврейскую хитрость и пронырливость, неугомонный Цвика находил для одиночек дешевые квартиры, электротехнику и мебель по минимальным ценам, а еще — способствовал прибытию в Израиль родителей солдат или их собственной поездке за границу к родственникам.

Когда у одной из подопечных обнаружился рак груди, Леви вложил свои деньги не только в лечение, но и оплатил визит ее родителей. Однажды, когда гору Хермон и Голанские высоты засыпало снегом, собрал сразу восемьдесят посылок и лично отправился в нелегкий путь с подарками. Цвика навещал своих «детишек» даже в тюрьмах и всеми правдами и неправдами добивался отмены или смягчения наказаний.

Всего у Цвики четверо своих детей (одна дочь умерла в молодости), зато целых пятеро усыновленных: мальчишка из Африки, солдат-бедуин, паренек из Украины и две девушки из России.

Когда некоторые недоумевают: «Цвика, зачем тебе все это?» — старый подполковник запаса неизменно отвечает: «Во-первых, это память о дочери, ушедшей совсем молодой. Во-вторых, эти ребята прибыли, чтобы служить в армии. И если они получат заботу и тепло, уверен: они пожелают остаться — учиться, работать, приносить стране пользу, быть настоящими израильтянами».

࿇࿇࿇

Все началось, когда Анат поймала меня в темном коридорчике казармы. Вид у нее был какой-то неофициальный и, я бы сказал, слегка таинственный.

— Серж, ты где выходные? Дочка или подруга?

(Отмечу, что Анат обратилась ко мне на «русит», что подчеркивало некоторую интимность разговора.)

— Не-е, — сразу же отмел я такие варианты. — Она мне и так надоела!

Я ответил столь двусмысленно, что было неясно, кто надоел больше: дочурка или «подруга». Почему-то с Иркой, кстати, мне хотелось общаться меньше всего.

— Как полагается, заявлюсь в «Дом солдата», брошу вещички и пойду шляться по окрестностям — в гордом одиночестве.

Фраза была слишком тяжела для понимания, и мадриха осмысливала ее где-то минуту. Но потом радостно ухватилась за последнее слово:

— Ты один, да? Одиночка?

Я хмыкнул:

— Ну, можно сказать и так. Я всегда «одиночка», всегда один, даже когда с кем-то, — добавил я загадочно и с легким налетом байронизма.

Но последние философские подробности мадриху абсолютно не интересовали (если вы запомнили, она была дипломированным физиком, а не «лириком»): теперь она увлеченно теребила мой рукав.

— Есть программа для одинокий, очень много. Новый семья, новый родители, друзья! Эли, его аба и има звать тебя и Большой Дод. Отдых! Понимаешь?

— Кен! — Еще бы: я сразу оценил всю радушность приглашения. — Согласен! Тода раба!

Ее смуглое лицо расплылось в такой милой улыбке, что сержантка помолодела лет на пять.

— Я забирать тебя и Дод на машина, ехать в беит Эли. Он лечить рука, ждет. Иди говорить с Дод сейчас!

Выпалив последние слова, смущенная мадриха наконец-то отпустила мой многострадальный рукав и улизнула в чью-то комнатушку.

Я зашел в «канцелярию». Дод валялся, задрав ноги в огромных берцах на спинку кровати, и ковырял в зубах своим знаменитым ножом.

— Бро, — позвал я, — Анат и Эли приглашают к себе в гости! Официально. Ты как?

Он щелкнул лезвием и посмотрел на меня, словно на марсианина.

— Бро, ты чего, фалафели объелся? Настоящий солдат в любой стране отдыхает только в одном месте — в экзотическом борделе! А у меня, поверь, ни разу в жизни еще не было эфиопки! Let’s go со мной, шеф! Не пожалеешь!

— А у меня были сразу две негритянки, — парировал я, — еще в университете, однокурсницы. Одна — маленькая кривоногая угандийка, вдобавок еще и пьянчужка. С утра вылакала ведро воды и сразу наблевала возле постели. Зато другая — настоящая красавица: тонкое лицо, длинные волосы, красивая попка! Правда чисто по-дружески увела любимую книжку… сейчас припомню какую. Ага! Не поверишь: сборник вашей американской поэзии, раритетное издание!

— Да что я, негритянок не имел? — похвастался Дод, — у нас их полным-полно! А вот эфиопки… — и он мечтательно закатил глаза.

Одним словом, сержант с презрением отмел столь радушное приглашение, и посему остаток дня прошел в сравнительном обсуждении интимных достоинств негритянок, вьетнамок и прочих филиппинок.

— Лови! Ты задуматься? — прокричали сверху, и на меня посыпался целый град желтых слив; сама увесистая больно ударила по темечку и отскочила в траву.

— Балда! — насмешливо добавила Анат.

Да, со мною наконец-то перестали церемониться! И это ласковое словечко означало, что «одинокого солдата» приняли в новое семейство.

Затем мадриха попыталась сползти с дерева, но нижние ветки отсутствовали, и она показала, что собирается отважно спрыгнуть прямо на меня! Я расставил руки и поймал девчонку у самой земли.

— Эли, — констатировал «старый нацам», — у твоей жены с русским все лучше и лучше, причем с каждым днем! Не замечал?

Тот сдвинул мясо подальше от огня и взглянул на повязку: сквозь белый бинт пробивалась сукровица.

— Так с кем поведешься, — немногословно подтвердил он. И мы вместе ушли в дом — делать перевязку.

… Шаббат начался за вечерним столом, во главе которого восседал отнюдь не отец семейства, а боевой офицер Эли. Рядом — Анат, которая, оберегая его руку, заботливо подсовывала мужу (попутно — и мне) самые лучшие куски и блюда. И где-то совсем рядом — ведь Израиль такой маленький! — ровно за такой же праздничной трапезой сидел наш «новый отец», еврейский праведник подполковник десанта Цвика Леви.

Глава 75. ЛУЧШИЙ ТАНК В МИРЕ

Итак, диспозиция была такова. На этот раз мы расположились на задних сиденьях автобуса, и ваш покорный слуга подремывал. Вплотную ко мне угнездилась Анат, сразу за ней — мерзейше храпел Дод, который, стоит отметить, занимал бóльшую часть плацкарты. Но и это еще не все: вольготно раскинувшись во все сиденье, на наших коленях расположилась — вы не поверите! — Метелка. Она бесцеремонно вытянула длинные ноги, и ее сбитые и потертые походные полусапожки покоились прямо на могучих ручищах экс-сержанта.

Если вам доведется поинтересоваться: ну и каким же волшебством Майка умудрилась попасть из центра страны прямиком в военную часть, я коротко отвечу: «чудеса случаются!» — и особенно часто это происходит именно здесь, в Израиле.

Еще в день моей первой ночевки у ребят гостеприимный Эли, которому жутко не сиделось на больничном, внезапно поинтересовался:

— Слушай, Серж, а где сейчас твоя дочурка?

— Сдана на ответственное хранение. Обитает в Гуш Дане у нашей знакомой; кличет ее «тетей»… Хотя она даже не родственница, так… седьмая вода на киселе. Моя давняя любимая подруга, еще по галуту. — Я быстро осваивал местный лексикон и любил вставлять в свою речь новые словечки.

— Ну и что она увидит — в городе-то? — искренне возмутился капитан.

— А твои предложения? — осторожно поинтересовался я. Эли пока не представлял, какие сложности могут возникнуть при близком общении с неукротимой Метелкой. И мне не особо хотелось сажать ее на шею столь хорошим и отзывчивым людям.

— Давай привезем на природу! Для начала откормим, а то Анат печалится: «чего-то она тощенькая». Попутно нажрется фруктов, заодно покатаю ее по каким-нибудь интересным местам. Ребятни тут тоже навалом!

— Да куда тебе за руль… с такой рукой?

Эли снял ее с повязки, затем аккуратно согнул и разогнул прямо перед моим лицом.

— Видишь? Даже уже и не кровит…

— Только потом не жалуйся, когда она на голове стоять начнет! Она ж пострашнее любого террориста будет… настоящая обезьянка с гранатой! Впрочем, ты тоже командир, а Метелка страшно любит военных и армейский порядок. Справишься?

— Не сомневайся, — он самодовольно усмехнулся.

— Она, конечно, хорошая девка, но только очень уж… предприимчивая. Одним словом, если вдруг найдет в окрестностях неразорвавшуюся ракету — подарочек от ХАМАСа, то запросто может устроить фейерверк! Короче, я тебя предупредил, угу?

— Звони. Прямо сейчас!

Я вытащил свой местный телефончик, сверился с записной книжкой, помудрил с непривычной клавиатурой и набрал дочуркин номер. Пошли гудки: один, второй, третий…

— Либэ фатер? — голос раздавался гулко, словно Метелка находилась где-то в металлической бочке.

— Где ты, дочь? — поинтересовался я. — Такое ощущение, что провалилась в бедуинский колодец! Все в порядке? Или связь плохая?

— На горшке сижу! — радостно отрапортовала она. И ехидно спросила: — А ты? С граблями или с тряпкой? — Майка уже была наслышана о моих повседневных армейских обязанностях.

— Не, я вообще сейчас на выходных. Считай, что в краткосрочном отпуске. Расслабляюсь в изумительной компании на природе: цветы, фрукты, полным-полно зелени, уютный домик. Мясо на углях и местное вино… — живописал я, исподволь подводя к главному.

— У-у, — донесся завистливый голосочек, многократно усиленный эхом маленького помещения, коим, несомненно, был сортир Ирки.

— Слушай, Метелка, возник маленький вопросик. Помнишь Анат; сержантку, которая меня забирала в аэропорту?

— Ну да…

— Так вот, у нее есть муж, отличный парень, зовут Эли. Кстати, говорит на «русит» лучше, чем ты. При этом — боевой капитан, только что схлопотал ранение в вылазке, сейчас лечит руку… — потихоньку накручивал я. — Одним словом, он с родителями и Анат ждут тебя в гости. Согласна?

Восторженные звуки (ну вылитая мама!) в трубке усилились и достигли предела. Я выждал, пока они стихнут.

— А надолго? — осторожно спросила Метелка. Все же дочурка была умной девкой и понимала, что выдержать ее общество может не каждый «боевой капитан».

Я взглянул на Эли. Он пренебрежительно махнул здоровой рукой. И подтвердил: «да сколько угодно!»

— Там видно будет, — «дер фатер» был предельно уклончив в прогнозах. — А станешь плохо вести — выставят в два счета… и отправят на исправление к арабским террористам! Ясно?

Судя по новым интонациям, второй вариант Метелке понравился еще больше. Но я пожалел всех террористов, их многочисленные семьи, включая ишаков, и уточнил:

— Надеюсь, до этого не дойдет. Одним словом, папа с мамой у Эли уже в возрасте. И им нужна помощь по хозяйству: собирать фрукты, копаться в земле, поливать, носить корзины. Поняла? То есть бездельничать тебе не дадут. Зато будут кормить, — только не наглей за столом, дочурка, ладно? — плюс Эли обещает тебе…

— Экскурсии, поездки, — подтвердил он, наклонившись к трубке. — Приезжай!

— А в часть можно? … — жарким умоляющим шепотом выдала Майка свою несбыточную мечту.

Я еще раз вопросительно взглянул на Эли. Он неосторожно развел обе руки и тут же дернулся от боли.

— Еш мацав. Возможно! — опрометчиво молвил я.

࿇࿇࿇

Итак, Метелка по-армейски быстро собрала нехитрые вещички. На следующий день я с Анат отправился обратно в часть, а Эли благополучно переправил домой дочку: у капитана как раз возникли неотложные дела в центре страны. Всю последующую неделю Майка упоенно лазила по деревьям, таскала тяжеленные корзины, жрала за троих и, как подтвердил наблюдательный Эли, не забывала лишний раз помыть руки-ноги. И отрубалась уже в девять вечера, словно по команде «отбой». Родителям, кстати, она очень понравилась — ведь те давно и тщетно мечтали о внучке. К тому же, они соскучились по «русит».

Был очередной день «знакомства с достопримечательностями», и сейчас автобусик уверенно продвигался на север. Только теперь на передней плацкарте с микрофоном сидел внештатный армейский экскурсовод. Как тихонько пояснила всезнайка Анат, блондинистый кучерявый паренек блестяще окончил Пражский университет, но «мятежная еврейская душа» (так поется в hа’Тикве, «Надежде», — гимне Израиля) погнала его добровольцем в ЦАХАЛь. И сейчас он служил в знаменитом сверхсекретном подразделении «8200», занимающемся радиоэлектронной разведкой, перехватом, прослушкой и криптографией.

Да-а, это было «фирмой»! Ибо подразделение «8200», относящееся, кстати, к военной разведке АМАН, являлось самым большим во всей израильской армии. Надеюсь, я не выдам страшную военную тайну, если упомяну, что по непроверенным слухам его численность была сравнима со столь же огромным Агентством Национальной Безопасности США, где трудились лучшие математики и криптографы мира, и составляла аж несколько тысяч человек. Фамилия командира была строго засекречена, а основная база, опять же если верить досужей солдатской болтовне, находилась где-то рядышком с нашей частью.

Среди предполагаемых, поскольку Израиль никогда не подтверждает и не опровергает подобные успехи, операций «8200» было выведение из строя сирийской ПВО и феерическое заражение тысячи иранских компьютеров изощреннейшим компьютерным вирусом Stuxnet. Последний, изящно внедренный в сверхсекретную сеть ядерного центра (этому вольно или невольно поспособствовал голландский инженер Эрик ван Саббен, таинственно погибший на своем мотоцикле несколько лет спустя), в одну секунду перекрыл клапаны для выхода газа и разрушил центрифуги, обогащавшие уран, предназначенный для создания атомных бомб; последние же, увы, адресовались исключительно Израилю… Вот почему экс-сотрудники подразделения пользовались и пользуются особым спросом в местном хайтеке и занимают руководящие должности в самых известных и процветающих израильских компьютерных компаниях.

Тем не менее, во внешности паренька не было ни грамма героического; не смахивал он и на «хакера». Зато у него был изумительный английский и отлично поставленная речь экскурсовода, влюбленного в древнюю историю своей страны.

— Вообразите, — возбужденно говорил он в микрофон, прерываясь на многозначительные паузы, — как презрительно местное население должно было относиться к hордосу, то есть к Ироду Великому, геру — потомку неевреев, принявшему иудаизм, да еще и римскому гражданину, сыну прокуратора Иудеи. В двадцать пять лет, став, как и отец, тетрархом, то есть римским губернатором, Ирод жестоко подавил народное восстание Иезекии, казнив его участников. Когда же страну захватили парфяне, бежал сначала в Египет, к царице Клеопатре, а затем и в Рим. Там он присягнул на верность римскому сенату и был «выбран» новым царем Иудеи.

Получив подкрепление жестоких римских легионов, он захватил Иерусалим, находившийся тогда под властью иудейского царя Антигона, предав его и сорок пять сподвижников позорной смерти.

В тридцать первом году до новой эры в Иудею вторглись арабы; они смели легионы Марка Антония. Тогда же Иерусалим постигло мощнейшее землетрясение, в котором погибли примерно тридцать тысяч человек. Но Ирод вошел в доверие к новому цезарю, Октавиану Августу, с его помощью выгнал чужаков и приступил к масштабнейшему строительству во всех уголках страны…

Он глубоко вздохнул, набирая воздух, дабы выдать новую порцию информации, но внезапно посмотрел в окно и мгновенно припомнил иную историю.

— Взгляните, взгляните направо, — восторженно воскликнул он. Сегодня занавески были отдернуты, и мы разом повернули головы, уставившись на безжизненный, но завораживающий красно-желтый пейзаж. — Именно здесь в годы войны продвигались части ЦАХАЛя, ведомые еще одной легендой Эрец Исраэль, — генералом Моше Даяном!

Он родился в знаменитой Дгании, первом киббуце на территории страны. Уже в четырнадцать лет Даян стал боевиком подпольной «hа’ганы». Арестовывался британской администрацией, провел два года в тюрьме. Наверное, вы уже наслышаны, как поступали англичане с ее бойцами, — паренек замолк на мгновение, — скорый и неправый суд, затем — виселица! Но молодому Моше повезло — он освободился и снова встал на защиту отечества. Командовал ротой «Пальмаха», то есть ударными боевыми частями, громил французских вишистов — союзников гитлеровской Германии на территории Ливана и Сирии; во время очередной диверсионной вылазки потерял глаз, — пуля попала в бинокль, — и с тех пор ходил со своей знаменитой черной повязкой.

Когда началась Война за Независимость, оборонял родной киббуц, а в августе 1949-го стал уже командующим Иерусалимским фронтом. Моше последовательно служил командующим Южным и Центральным округами, руководил оперотделом Генштаба. Отучившись в высшей офицерской школе в Великобритании, возглавил Генштаб.

— … И как англичане его допустили? — буркнул Дод сквозь сон.

— Во время блестящей операции «Кадеш», вошедшей в историю под названием «Суэцкий кризис», войска ЦАХАЛя под его непосредственным командованием разгромили «доблестную» египетскую армию, блокировавшую Суэцкий канал. Последняя, кстати, снабжалась странами так называемого «Варшавского договора», то есть, — тут в его голосе появились виноватые нотки, — и моим бывшим государством, новейшими советскими вооружениями и вчетверо превосходила израильскую. Но сей факт не спас ее от неминуемого поражения. И хотя президент Гамаль Абдель Насер хвастливо заявлял, что «Египет принял решение направить героев, учеников фараона и сынов ислама, и они очистят землю Палестины. Не будет мира на границе с Израилем, потому что мы требуем мести, а месть — это смерть Израиля», — «ученики фараона» в панике бросали хваленую технику и улепетывали с поля боя куда придется… Естественно, только те, — многозначительно добавил наш экскурсовод, — кто уцелел на поле боя.

— … А Насеру было присвоено звание героя Советского Союза, — пробормотал Дод на ухо Анат. И снова прикрыл глаза.

— В 1966-м году Даян, успевший, кстати, побывать на посту министра сельского хозяйства, отправился на очередную войну в Южный Вьетнам, на этот раз — в качестве военного корреспондента; намекну, что в эту легенду мало кто верил. По возвращении — и это было пиком его карьеры — назначен министром обороны Израиля и служил им семь долгих… Эйзэ сэрет! («какое кино!») … Держитесь! — внезапно заорал экскурсовод на весь салон, отбросил микрофон и судорожно вцепился в поручень. Ибо под днищем автобуса что-то громко разорвалось; тяжелая машина накренилась и едва-едва не опрокинулась в кювет. Все вещички разом полетели на пол, а мы схватились кто за что: друг за дружку, за спинки сидений или попросту за воздух!

Водитель успел дать по тормозам, но автобус резко развернуло и поставило практически поперек шоссе. На закуску автобус крепко стукнули сзади, и всем пришлось подпрыгнуть во второй раз.

Громкие возгласы на разных языках мира потихоньку стихли. Наступила тишина. Анат (от неминуемого падения в проход мадриху удержала Майка, лежавшая поперек ее колен, да могучие ручищи Дода) тут же вскочила на ноги.

— Все живы? Травмы есть? — громко, но спокойно спросила она.

Экскурсовод потирал назревавшую шишку. Больше потерь не обнаружилось, однако мадриха прошлась по салону, внимательно осматривая подчиненных. Ее сопровождал Дод.

Я же занимался Метелкой, но, как водится, она не испугалась.

— Ма зе… — Анат подняла глаза на водителя и добавила пару распространенных словечек. Тот виновато развел руками.

Двери с тихим шипением распахнулись, и мы покинули салон.

Ага! Дело было ясно: не выдержав изнуряющей жары, лопнуло колесо, и автобус повело, да так неудачно, что сейчас он стоял, перекрывая все движение. В задний бампер нам некстати влепился небольшой полугрузовой автомобильчик с каким-то киббуцником. Тот уже успел выбраться на пекло и горестно — «Ой-вей!» — рассматривал свой новенький капот, впрочем, последний отделался легкой вмятиной. Зато, взглянув на троих человек в форме ЦАХАЛя и трезво оценив обстановку, фермер понял, что гипотетическая встреча с военной полицией и последующее разбирательство не принесут ничего хорошего: сам дурак — не выдержал дистанцию! И посему он лишь грустно повторял: «Аколь бэсэдэр», — то есть «все в порядке».

Водитель полез за тросом и запаской. Движение, как на грех, было оживленным, а мы перегородили трассу и вокруг уже начали скапливаться машины. Трос был извлечен и распутан совместными усилиями. Но возникла другая проблема: нас облепили сплошные малолитражки, и ни одна не смогла бы утянуть многотонный автобус в сторону.

Припекало все сильнее, а спрятаться от подобного палева было негде. Водитель тупо разглядывал конец троса, прикидывая, что можно предпринять при таком «балтаме». Мы так же бестолково сгрудились у задних дверей и попивали водичку.

И здесь у ближайшего холма появилось пылевое облачко. Оно становилось все больше, приближалось все ближе, и в этом пустынно-призрачном мареве возникли некие посторонние и весьма странные звуки: они напоминали рычание мощной техники, однако не были характерны ни для одного транспортного средства в мире, ибо походили еще и на свист вертолетного двигателя. Наконец мутный воздух рассеялся, и, подпрыгнув на гребне пригорка, в нашу сторону вырвался огромный танк. За ним — еще и еще; короче говоря, пустыню преодолевало целое подразделение здоровенных машин.

Анат тоже подскочила — от радости! Она перебежала через дорогу и замахала руками. Танкисты, привлеченные необычным скоплением машин и девчонкой в форме ЦАХАЛя, свернули в нашу сторону, и вскоре головной танк уже стоял прямо напротив автобуса, нацелив на нас свой невероятный пушечный ствол и крупнокалиберный пулемет.

Двигатели стихли. Метелка завороженно взирала на эту чудо-технику, из чрева которой, несмотря на всеобщее пекло, веял еще больший жар.

Да, это была знаменитая «Меркава-4», кратко называвшаяся «лучший танк в мире». Почти десятиметровый корпус, полторы тысячи «лошадей» внутри, семьдесят тонн стали, активная броня и дополнительная защита «Трофи», снабженная аж четырьмя радиолокационными станциями, непрерывно ощупывающими пространство вокруг машины и срабатывающими на любой вражеский снаряд или ракету, несомненно, делали ее невероятно грозным оружием. Все мы впервые лицезрели это израильское «чудо пустыни» вблизи и мгновенно обступили машину.

Анат тут же ловко запрыгнула на броню. Внутри тихо загудел сервомеханизм, и вскоре с высоты почти трех метров на нас уставился командир машины.

Мадриха быстренько растолковала нашу проблему; она показывала то на автобус, то на машины, скопившиеся по обе стороны. Командир спрыгнул на горячий песок, стащил шлем… и на плечи внезапно высыпалась целая копна вьющихся жгуче-смоляных волос! Это была девчонка!

Из люков остальных машин споро посыпались другие бойцы. К полнейшему удивлению присутствующих, они тоже оказались девушками! Анат, уже успевшая вернуться к нам, дважды широко развела руками, дабы мы освободили пространство вокруг автобуса, — ну словно мама-курочка, отгоняющая детишек-цыплят на безопасное расстояние!

— Женское подразделение, — объявила она во всеуслышание, — командиры экипажей, стрелки, механики-водители. Эксперимент Генштаба. Очень удачный!

Командир презрительно взглянула на подобие стальной бечевки, которое пытался всучить ей наш водитель. Резко скомандовала своим взмокшим подчиненным, и через несколько секунд энергичные солдатки уже снимали и разворачивали гигантский трос — диаметром, наверное, раза в три толще, чем их деликатные женские ручки. С нашим же поступили так: сложив его дважды, продели сквозь огромное чужое «ухо», зацепили автобус сразу в двух местах, а уж затем выложили на свободное место танковый буксир.

Еще две солдатки, не дожидаясь особого распоряжения, вооружились флажками, рассыпались вправо-влево и стали зачищать местность от машин, понуждая их освободить, насколько это возможно, шоссе для дальнейших маневров.

Головной танк взревел, потом перешел на свистящие пониженные обороты и потихоньку стал выползать с обочины на дорогу. Он двигался крайне осторожно, чтобы не зацепить автобус бронированной тушей. Командир стояла поодаль и жестами руководила его движениями… «Халас!» — звонко завопила она. — «Достаточно!»

Дод сунулся было помочь, но его чуть ли не пинком отогнали из опасной зоны.

Сразу две танкистки — откуда столько сил у этих маленьких грудастых девчонок?! — натужившись, подняли и зацепили толстенную змею троса, и теперь танк пополз обратно, бережно вытягивая хромающий и клюющий носом автобус параллельно дороге, а наш водитель, высунувшись в окно, крутил баранку, разворачивая переднюю пару колес… Еще тридцать секунд ожидания и — ура, победа! — движение было возобновлено.

Водила ринулся за домкратом и запаской. Ему вызвался помогать экскурсовод — как-никак, целый представитель командования, отвечавший за общую безопасность.

Чудо стоимостью под пять миллионов долларов так же аккуратно и медленно сползло с дороги и затихло. Шмыгавшие туда-сюда в освободившемся проеме легковушки восторженно сигналили танкам, и каждый из водителей и пассажиров норовил благодарно помахать девчонкам, ибо здесь практически все служили когда-то в Армии Обороны Израиля и отлично представляли всю тяжесть армейского труда. Какой-то весельчак лет тридцати чуть не по пояс высунулся из окна автомобиля и, судя по оживленности громких возгласов, походя назначил любовное свидание командиру первого танка; мне показалось, что она ответила согласием. Правда девчонка пообещала заявиться на него, лишь «когда родит арабский ишак».

Экипаж уложил буксир обратно и бухнулся на песок в слабой тени у гусениц — попить нашей водички и перекурить. Мы же, не обращая ни малейшего внимания на солнцепек, восхищенно глядели на измотанных и взмокших от пота солдаток.

— Дочь, тут не бесплатный театр. Закрой рот, — невежливо посоветовал я, — а то муху проглотишь.

Но Метелка даже не отреагировала на сказанное. Она подошла к Анат, дернула за одежду и о чем-то тихо попросила. Та подняла брови; но потом все же передала просьбу командиру экипажа. Уставшая девчонка, не поднимая лохматой головы, лишь вяло качнула ей туда-сюда пару раз, но затем все же взглянула на Майку, — а дочь вовсю тянула ручки к танку! Мигом просияла, вскочила и, ко всеобщему удивлению, пособила ей вскарабкаться на броню. Метелка цеплялась за что попало, помогая себе коленками. И, уже наверху, разом отдернула ладошки — броня обжигала, да еще как! Подула на них, мужественно преодолевая боль… и оседлала пушку!

— Фоткай, фатер! — радостно проорала она, ерзая костлявой задницей на раскаленном стволе. — Только быстро, а то — ай! — поджарюсь!

Делать было нечего: мы достали камеры и смартфоны (их нам выдали перед экскурсией) и защелкали затворами. Майка, позируя, выделывалась, как могла, поворачиваясь к нам то одним боком, то другим. Потом ухватилась за танковый пулемет и скорчила невероятно воинственную рожицу.

Мадриха обратилась к танкистке еще раз. Та лишь развела руками; это наверняка означало: «нельзя, но что ж с вами поделаешь», — и вскоре вся наша живописная группа выстроилась возле еврейского Левиафана для памятных фото. Их сделала сама Анат.

Когда все «шерутниким» разошлись, а командир нетерпеливо указала на часы: «время!» — у танка вновь возник неугомонный Дод. Он подозвал мадриху и притянул поближе всех четырех девчонок; следом к ним мигом присоседился «старый нацам».

Но женщины — всюду женщины! Еврейские красавицы вначале черными от смазки и пыли руками дружно извлекли явно неуставные расчески, несколькими беспорядочными взмахами попытались навести порядок на мокрых кудрях, а лишь затем изобразили белозубые улыбки и даже позволили приобнять себя за крепкие талии.

Метелка еще пару раз нажала на спусковую кнопку моего фотоаппарата. Перед последним щелчком затвора «старый нацам» нежно прижался щекой к чьей-то вихрасто-влажной макушке и вдохнул изрядно подзабытый с армейских времен запах отработанной солярки… «Дома похвастаюсь снимками, — втайне возгордился я. — Ох, поревнуют!»

Глава 76. МЕЛКОЕ ВОРОВСТВО В МАСАДЕ

Как вы уже успели сообразить, Майка изгваздалась о танк и смотрелась (по изумительно точному определению Дода) «сраной палестинской попрошайкой». Увы, не лучше выглядела и одежда Анат — мадриха тоже испачкалась смесью соляра, масла и пыли, покрывавшей корпус «Меркавы». Поэтому я извлек из походной сумки всегдашнюю пачку мокрых салфеток, и часть остального пути мы с экс-сержантом, усевшись на корточках, потратили на добросовестное оттирание наших соратниц от боевой пустынной грязи, а те лишь благосклонно взирали на нас сверху вниз.

Впрочем, результат был вполне удовлетворителен; если, конечно, не присматриваться! Зато за этими хлопотами мы пропустили добрую толику лекции экскурсовода. А он старался вовсю:

— Мстительный, подозрительный и невероятно жестокий Ирод, переживший несколько покушений, всюду подозревал заговоры. И не напрасно! К примеру, в пригороде Иерусалима им был построен амфитеатр для гладиаторских боев — как символ дальнейшей эллинизации страны, и именно тогда правоверные иудеи решили свергнуть царя. Еще большим оскорблением для еврейского общества были возведенные в самой столице дворец и цитадель, предназначавшиеся Антонию. Так что опасения Ирода не были беспочвенными. Тиран распорядился даже повесить своих собственных сыновей — Аристобула и Александра… В то же самое время, когда наступил жесточайший голод, Ирод собрал все золото во дворце, закупил в Египте хлеб и накормил им целую страну. И это снискало ему всеобщее уважение.

Фигура царя была донельзя противоречивой: с одной стороны, он жестоко пресекал народные волнения, с другой — взялся за грандиозный труд и принялся реконструировать Второй Храм — Храм Зоровавеля, простоявший долгие 586 лет (прекраснейший Первый Храм, или Храм Соломона, существовал всего 364 года; он был разграблен вавилонским царем Навуходоносором и окончательно разрушен спустя одиннадцать лет). Службы на месте старого храма не прерывались, и посему основные работы растянулись почти на десятилетие. Вначале в ближайших каменоломнях были заготовлены многие тонны строительных материалов. В колоссальных работах участвовала также тысяча священников, специально обученных строительному делу, так как только им дозволялось входить во внутреннюю часть храма. Кстати, дополнительная отделка помещений и строительство системы окружавших его дворцов заняли целых сорок шесть лет. Площадь Храмовой горы была удвоена за счет строительства двух мощных стен длиной почти триста метров: южной и западной. Вес несущих каменных блоков доходил до ста тонн, а сами стены, снабженные оборонительными башнями, были так толсты и широки, что могли разместить полноценные воинские подразделения… Белый камень, золото и серебро — все вокруг сверкало великолепием и роскошью!

Эта деятельность послужила дальнейшему укреплению авторитета Ирода, заслужившего еще одно прозвище: «Строитель». Но речь шла не только о реконструкции Второго Храма: практически все государство превратилось в единую строительную площадку! На территории современной Иордании был укреплен и расширен древний город Есевон (на иврите — Хешбон). Новая крепость в Иудейской пустыне — с роскошнейшим дворцовым корпусом! — получила имя самого царя — Иродион; кстати, именно там в 2007-м году была обнаружена его могила. В Средиземноморье — перестроен город-порт Кесария, основная военная база римских легионов. Ирод реконструировал Газу, Самарию (там жили солдаты самого царя). Даже на далеком греческом острове Родос правитель воздвиг пифийский храм — в качестве подарка местным властителям.

Но кончина его была тяжелой. Мучимый жесточайшими болями в животе, кровавый царь свыкся с мыслями об уходе и перед смертью, всецело поглощенный мыслями о грядущем осуждении и даже забвении, распорядился выплатить щедрое денежное довольствие своим войскам.

Судя по всему, за плечами нашего экскурсовода-любителя был не один десяток подобных поездок. И теперь он мастерски, почти секунда в секунду, подвел нас к самому главному:

— Ну и сейчас вы можете сами убедиться, насколько величественны, мощны и роскошны были все города и крепости, построенные Иродом Великим. Ибо мы приблизились к жемчужине его творений, пережившей катаклизмы целых тысячелетий — Мецаде!

И торжественно вытянул руку вперед.

࿇࿇࿇

Уф-ф, как мы устали! Да вы прикиньте: вначале проехать добрую толику Негева, затем — пересечь Иудейскую пустыню, плюс — потерять уйму времени на замену колеса. И все эти подвиги — по жаре-жаре! А сейчас измотанный, но бодрый духом отряд нонкомбатантов, как и десятки других туристов, полз по узенькой Змеиной тропе на самую верхотуру! Вдалеке поблескивало Мертвое море. Мы с завистью наблюдали, как вверх взмывают аккуратные гондолы фуникулера (несколько мгновений — и ты у цели), и, похоже, каждый проклинал собственное геройство и ту минуту, когда наотрез отказался подниматься с помощью достижений цивилизации.

Зато вид отсюда открывался неописуемый! Думаю, что ни одна фотография в мире не сможет передать все нюансы мертвых обожженных камней и красоту мощных стен, нависающих у тебя над головой.

И лишь одной Метелке все было нипочем! Она радостно скакала вверх, своим бодрым видом показывая: «Ну что вы, всего-то четыреста пятьдесят метров над уровнем моря! Ерунда!» Ее голову украшала кокетливая панамка. Дочка завладела моим фотоаппаратом и периодически прицеливалась визиром по сторонам.

… Ну вот, вроде мы доползли! Это место и было убежищем Ирода Великого — дворцом-крепостью Мецада (Масада), построенным в 25-м году до новой эры… Тут было предусмотрено все: хранилище царской казны, роскошные римские бани и плавательный бассейн, казармы, продовольственные склады, синагога, всенепременная миква (место для ритуальных омовений), емкости для сбора дождевой воды, смотровые площадки, тайники, лазы и туннели, целых тридцать семь башен и почти полтора километра оборонительных стен толщиной под четыре метра — да-а, царь подготовил свою резиденцию основательно! К сожалению, время неумолимо брало свое даже над такой мощью, и, порой, мы могли судить о былом великолепии только по указателям.

Метелка окончательно позабыла о своем подуставшем папочке: она тащила за руку запыхавшегося Дода, а тот (и мы это запомним!) — волок в качестве бесплатного прицепа раскрасневшуюся Анхен. Впрочем, стоило нам оказаться на более-менее ровном плато, как неугомонная Майка бросилась шнырять туда-сюда среди камней и уцелевших построек, проверяя — не откроется ли в каком-нибудь потаенном месте что-то исключительно древнее и, желательно, весьма ценное! Ну а Дод со стеснительной немкой по-прежнему так и шествовали — рука об ручку.

После десятиминутного привала на вершине наш экскурсовод, словно вдохновленный древними стенами, приступил к главной части повествования. Теперь его голос обрел скорбные нотки.

— В недобром 66-м году нашей эры Иудею охватили массовые волнения, переросшие в Великое еврейское восстание против римских захватчиков, или Первую Иудейскую войну. Повстанцы делились на две радикальные партии — канаим (зелотов), сражавшихся против эллинистического засилья, политического наследия Ирода и чужеземного владычества, а также боевую группу сикариев, скрытно вооруженных ножами или кинжалами: по сути, последние были профессиональными убийцами, не щадившими ни римлян, ни собственную знать, сотрудничавшую с римскими властями. Кстати, от ножа, короткого кинжала или небольшой пики-заточки было легче избавиться в толпе. Герои сопротивления разгромили местные отряды римлян, а также легионы Целлестия Галла, вторгшиеся из Сирии. Та же самая участь постигла и римский гарнизон, оккупировавший Мецаду: вначале крепость заняли зелоты, год спустя — ожесточенные и суровые сикарии. Именно им, численностью всего в тысячу, предстояло выдержать самую страшную осаду.

Рим двинул свои когорты на непокоренную Иудею. К тому времени пал Иерусалим, и в далеком 70-м году единственным оплотом евреев стала Масада. Огромные запасы воды, провизии позволили маленькому гарнизону добровольцев продержаться долгие три года. Но римляне не торопились: они сосредоточили вокруг неприступной крепости около девяти тысяч отборных воинов, а также нагнали примерно такое же количество рабов. И те принялись за непосильный труд! По хитроумному проекту иноземцев рядом с Мецадой росла гора земли, неумолимо превращающаяся в огромный осадный вал высотой с саму крепость. На нем планировали установить метательные орудия. От холма к крепости был протянут штурмовой пандус, по которому к стенам подвели таран. С огромными трудностями римляне пробили внешнюю стену, однако наткнулись еще на одну, внутреннюю: ее успели воздвигнуть уже в годы осады. К сожалению, конструкции были деревянными, их удалось поджечь. Казалось, участь восставших была предрешена: позорный плен или смерть от чужого меча. Но все пошло не так, как предполагали неумолимые захватчики…

Экскурсовод перевел дух и актерски-трагично умолк. Мы остановились и обступили его со всех сторон.

— Наступил первый день Песаха, главного праздника иудеев; это было 15-е число месяца нисан. В ночь перед решающим штурмом защитников крепости, а также их жен и малых детей собрал легендарный еврейский полководец — Элазар бен Яир. И — вслушайтесь! — вот каково было его последнее вдохновенное обращения к соплеменникам.

«Мужайтесь, герои, покройте себя славой! Уже давно постановили мы не подчиняться ни римлянам, ни другим властителям, кроме одного только Бога, ибо только Он истинный и справедливый царь над людьми. И вот настало время исполнить наш обет. Не посрамим же себя в этот час, ведь и прежде душа наша гнушалась рабской долей, хотя тогда рабство ещё не угрожало нам такими чудовищными опасностями. Не предадим же себя и теперь добровольно ни рабству, ни тем ужасным мучениям, которые ожидают нас. Не опозорим себя перед римлянами, не сдадимся им живыми! Мы первые восстали против них и последними покидаем поле боя. Великую милость оказал нам Господь, даровав возможность умереть смертью героев, погибнуть свободными людьми, чего не дано было совершить нашим братьям, плененным внезапно. Нам же открыто, что ожидает нас завтра, и предоставлено право избрать славную смерть героев — вместе с теми, кто нам дорог. Пусть наши жены умрут не опозоренными и наши сироты не изведают горечи рабства. А затем сослужим друг другу последнюю службу, окажем последнюю милость, и что может быть, братья, лучше и дороже почетного савана свободы? Но прежде чем умрем, предадим огню наше имущество и крепость. Я точно знаю: римляне огорчатся, увидев, что не взяли нас живьем и обманулись в своих надеждах поживиться добычей. Только съестные припасы оставим не тронутыми, чтобы они свидетельствовали после нашей смерти, что мы не страдали ни от голода, ни от недостатка воды, но сами предпочли смерть рабству — как и постановили заранее», — оттарабанил наизусть наш экскурсовод.

— Так свидетельствовал еще один участник восстания — знаменитый историк Иосиф Флавий, автор трудов «Иудейские древности» и «Иудейские войны», увы, перешедший на сторону римлян. Последний сослался на слова двух женщин, которые спрятались в окрестных пещерах вместе с детьми. Вот что писал он:

«Затем избрали по жребию десять человек, которым предстояло заколоть остальных. И каждый распластался на земле возле своих мертвых жены и детей, обхватив руками их тела, и с охотой подставил свое горло десятерым, исполнявшим ужасную обязанность. Эти люди без содрогания пронзили мечами всех, одного за другим. Затем они бросили жребий между собой, чтобы тот, на кого укажет судьба, убил девятерых товарищей, а затем наложил руки и на себя. Так погибли они все с уверенностью, что не оставили после себя ни единой души, над которой могли бы надругаться римляне. Назавтра поднялись римляне на Мецаду, и когда нашли груды убитых, не возрадовались при виде погибших врагов, а только застыли в молчании, пораженные величием их духа и несокрушимым презрением к смерти».

— Ой! — громко пискнула обычно маловпечатлительная Метелка и прижалась к Большому Доду. Тот по-прежнему не отпускал Анхен.

И все мы помолчали с минуту, отдавая последние почести погибшим, ибо в это мгновение, я уверен, каждый представлял горы окровавленных трупов, усеивавших страшное, но героическое место.

 — Это не красивая легенда, — прервал молчание экскурсовод. — Во время раскопок здесь действительно были обнаружены даже каменные таблички с именами воинов: с их помощью и бросали последний жребий защитники.

И мы двинулись дальше. Чутко усвоив последнюю важную информацию, Метелка приободрилась, отпустила руку Дода и принялась шнырять по развалинам и катакомбам с удвоенной энергией. Стоило мне отвлечься, как она окончательно исчезла. Минуты через две донесся подозрительный грохот, ветерок развеял и унес облачко пыли, и дочурка вынырнула на свет с абсолютно невинным, но слегка вороватым видом. Я поймал ее за хвостик, ощупал карманы, сумку, но, к счастью, не обнаружил ничего подозрительного. И отпустил на волю.

… Во время спуска Майка придержала меня за рукав, подмигнула и кивнула в сторону; на нашем языке жестов это означало конечно же «хочу под кустик». Дождалась, когда уйдет вся группа, быстро сделала свои нехитрые дела прямо на тропинке, а потом хитро, но опасливо ухмыляясь, вытянула из голенища правого полусапожка… здоровенный кованный гвоздь: древний и ржавый! И похвалилась:

— Во! Настоящий кинжал сикариев!

Я всплеснул руками:

— Жопа! Нас же привлекут за кражу! Немедленно верни назад… — тут я осекся, бросил взгляд на крепость и отчетливо понял, что «назад» уже не получится.

Метелка показала мне общераспространенный неприличный знак из трех пальцев и отрицательно покачала головой… «Вернуть назад? Чё я — дура?» — как бы говорили ее наглые холодные глазенки.

— И никакой это не кинжал! — не унимался я. — И даже не нож. Просто старый гвоздь. Наверное, когда делали раскопки, такими сбивали какие-нибудь мостки… Тоже мне, Лара Крофт!

— Лара Крофт — губатая дура в трусах, па! — безапелляционно заявила юная «расхитительница гробниц». Впрочем, здесь я был полностью согласен с дочкой, так как интеллектуальные способности сей кинодивы, по сомнительно-силиконовым прелестям которой сохли миллионы прыщавых юнцов, вызывали у меня большущие сомнения.

Майка нетерпеливо выхватила артефакт и сунула обратно за голенище.

— Помнишь, что сказал экскурсовод? Сикарии делали специальные заточки, «сики», чтобы те вообще не походили на оружие! Кольнул, убил — и сразу выкинул! А даже если найдут при обыске: «ну и что тут такого? просто гвоздик: поднял и несу домой». Уразумел, фатер? А почему ржавый такой… это он от крови предателей! Врубаешься?

Я хмыкнул.

— Ладно, будем уезжать, подаришь Анат или Эли. А они его вернут — в Управление древностей Израиля. Потому что если нас застукают в аэропорту с такой штукой, то припаяют воровство. А то и попытку вооруженного захвата самолета с целью угона!

Она ободряюще похлопала меня по спине.

— Разберемся!

И мы, схватившись за руки, помчались догонять отряд.

Глава 77. КАК МЫ ДЕЛИЛИ ДОЧКУ

Из-за поломки в пути экскурсия задержалась, и теперь автобусик наверстывал упущенное. Метелка, утомившаяся от беготни, прикорнула прямо на мне. Она, как и всегда после приключений, была мокрой — хоть выжимай! — и я старался прикрыть Майку от холодных потоков кондиционера. Из-за ярких дневных впечатлений спящая дочь вздрагивала.

Эли собирался было забрать дочурку у ворот базы и уже дважды справлялся по телефону: «ну и где вы застряли?» Однако быстро смеркалось, и он не рискнул везти Метелку обратно к родителям: мало ли что случится на пустынной дороге! Одним словом, Майке — ну надо же: сбывалась ее сокровенная мечта! — предстояло провести ночь на базе, и теперь мы обдумывали, как замаскировать ее так, чтобы о явном нарушении воинской дисциплины не прознало высокое начальство.

От автобуса мы маршировали плотной колонной (Метелку засунули посередине), затем она сразу же нырнула в казарму, где спряталась в нашей с Додом комнатушке. Мы же двинулись на поздний ужин, где почти каждый — еще одно вопиющее нарушение! — предусмотрительно стащил со стола что-то съестное, так что дико проголодавшаяся Майка осталась не в накладе.

На обратном пути из Масады мы успели отдохнуть, а некоторые — даже выспаться. Это было на руку, ибо вечером предстояли еще одни посиделки, а точнее — новый концерт. Уже не спонтанный, как в прошлый раз, а заранее и тщательно подготовленный: никому не хотелось, представляя свою страну, ударить в грязь лицом. Так, Дод запасся некоторым количеством толстых досок, которые намеревался ломать о свою бритую голову — и это под аккомпанемент знаменитой «You’re in army now». Увы! — я с завистью смотрел на друга, но не мог придумать ничего столь же сногсшибательного и феерического. Наевшаяся до отвала Метелка бродила по казарме с отсутствующим видом, повторяя под нос какие-то немецкие стишки. И я тщетно надеялся, что они окажутся приличными.

В конце холла на проволоке натянули большой брезентовый тент — он обозначал театральный занавес, а в середине расставили разнокалиберные стулья и скамьи… Пока что все шло хорошо.

Однако армейская служба — штука непредсказуемая, и в середине представления, аккурат перед выходом Майки (она уже спряталась за тентом), двери внезапно отворились… и на пороге возник скучающий командир Яир, которому тоже невтерпеж было взглянуть хотя бы на часть концерта. Он вяло махнул ладонью, призывая нас не вставать, и, в предвкушении развлечений, тихонько опустился на боковой стул; увы, тот стоял прямо у сцены.

Тут «занавес» сдвинулся, и, как театральный «призрак из машины», пред грозным начальством возникла Метелка, уже набравшая в рот воздуха, чтобы выпалить первую строфу. Да так и замерла!

Эффект появления долговязой белобрысой девочки на секретной базе ЦАХАЛя, да еще в самом сердце пустыни Негев был ошеломительным. Бесстрашный командир части, прошедший, наверное, все войны и переставший удивляться кому-либо и чему-либо, был потрясен — словно узрел не безобидную школьницу, а воскресшего Ясира Арафата!

Он резко вскочил и развернулся к нам. Продубленная загоревшая кожа потемнела; сразу проступили два давних шрама от пластической операции. Посиневшие узкие губы силились что-то произнести. Наконец командир собрался с мыслями, окинул гневным взором бедную сержантку и выдал весьма экспрессивную фразу.

Вопрос был понятен и без перевода. «Что за мелкая хрень тут ошивается? Где, черт возьми, ее родители?!» Или более нейтрально: «Кто это? Чья эта дочь?»

Делать было нечего: «старый нацам» понуро встал, вытянулся. От осознания неминуемого наказания («выгонят, не выгонят? накажут?») я почему-то перешел на русский.

— Моя, — виновато молвил я. И вздрогнул, потому что сзади с грохотом упал стул: это резко поднялась туша Дода.

— This is my daughter! — четко отрапортовал он.

— Nein! Das ist Meine Tochter… — донесся протестующий возглас из дальнего угла: свои претензии на родительство заявляла вновь обгоревшая за сегодняшний день и посему, увы, красноносая Анхен.

Следом раздался звук осторожно отодвигаемой скамейки:

— Mi hija… — начал было по-испански подозрительный Гусман, но замолк и засмущался, потому что его слова тут же горячо опроверг лысоватый Джоэл, которому не терпелось пополнить свое американское семейство.

Еще немножко, и у «сцены» началась бы потасовка с целью выяснения родительских прав! И посему Метелка, уловив момент неопределенности, скрылась за сержанткой, стоявшей по стойке «смирно». Теперь зал смолк: все напряженно ждали развязки, то есть неминуемого разноса. Больше всех, по идее, должны были пострадать мы с мадрихой.

Тишина длилась с минуту, а то и больше, — ошарашенный Яир пытался проанализировать «вновь открывшиеся обстоятельства». И наконец наш невозмутимый прежде начальник… захохотал! Причем хохотал он так открыто, до слез, что к нему вскоре облегченно присоединился и весь зал.

Солнцезащитные очки, которые он доселе крутил в руках, внезапно упали на бетонный пол. Из них выскочило одно стекло. Хитроумная и услужливая Майка вынырнула из-за спины Анат, ловко поймала пляшущее черное стеклышко и поднесла его Яиру вместе с оправой.

Тот от приступа смеха (замечу: несколько нервного) долго не мог попасть очками в кармашек. Ухватил дочурку за плечи, слегка повертел из стороны в сторону, рассматривая; вновь опустился на стул, усадил нарушительницу устава на начальственное колено и кивнул нам: «Продолжайте-продолжайте».

Однако когда концерт благополучно — тьфу-тьфу! — закончился, Яир, не отпуская Майку и ничего не разъясняя, поволок ее куда-то из зала.

Редким солдатикам, коротавшим вечер у казарм, довелось лицезреть дивную картину: их отец-командир тащил за ручку по темноте какую-то тощую блондинистую девчонку, а та послушно шествовала следом. Наверное, эту незабываемую историю будут теперь передавать друг другу целые поколения «кравим».

— На гауптвахту! — сразу предположил я.

— Да нет, пытать, пытать повел! — возбудился Дод. — Они ж, израильтяне, все такие кровожадные! Представь, бро, пытка старым полевым телефоном — даже я не вытерплю!

— Пора спасать нашу дочку или еще нет? — кинулась мне на грудь нервная Анхен.

Перед отбоем Майка вернулась, но лишь за тем, чтобы ласково чмокнуть папочку и пожелать всем «лайла тов». Она была отмыта добела, ибо, как выяснилось впоследствии, на целых пятнадцать минут оккупировала командирскую душевую. Плюс, как мне показалось, — еще раз накормлена. Однако ее по-прежнему неотступно сопровождал Яир.

— Вы тут ведите себя пристойно, фатер, — предупредила Метелка, сладко и сыто зевнув. Церемонно пожала ручищу Доду и поплелась прощаться с Анат.

В это время по моему плечу кто-то постучал. Я обернулся и сразу же непроизвольно вытянул руки по швам.

Но бравый Яир лишь расстегнул униформу, достал из внутреннего кармана бумажник и скрытно, но с превеликой гордостью показал мне небольшую фотографию. С цветного пластика улыбался он, его смуглая жена и сразу четверо детишек — пара пацанов повзрослее, практически неотличимых от боевого папочки, и девчонки-двойняшки: те явно удались в маму.

Командир поднял вверх указательный палец, что означало категорический приказ: «не болтать!» — и сделал четкий разворот на сто восемьдесят градусов.

Яир был бывалым воякой, но главное — многодетным и многоопытным «аба», то есть еврейским отцом. И посему, во избежание «ЧП» и прочих неожиданностей, Майка спала в штабном помещении под его строжайшим контролем. Кстати, на месте командира я поступил бы точно так же! Ибо глазастая и предприимчивая девка могла «случайно» наткнуться на что угодно: начиная с заряженной винтовки М-16 и заканчивая ракетной установкой на боевом дежурстве. И кто знает, какие бедствия ожидали бы тогда нашу базу и окрестные бедуинские деревеньки!

Но самым предусмотрительным и осторожным — даром что матерый разведчик-диверсант! — в тот день оказался капитан Эли, умудрившийся не попасться на глаза непосредственному руководству. Ну а на ваш резонный вопрос: «и где ж он ночевал?» — я ответственно могу доложить: «это страшная военная тайна!»

Глава 78. ВСЕ ХОРОШЕЕ ТОЛЬКО НАЧИНАЕТСЯ

Увы, но все хорошее рано или поздно заканчивается… Или только начинается?

Еще пара недель работы, еще три-четыре поездки по достопримечательностям, и наша доблестная служба подошла к концу. Прощались мы невероятно долго и трогательно: обнимались, обменивались адресами, зазывали друг друга в гости и, что важно, клятвенно обещали «встретиться здесь же в следующем году». Так, замечу, может сдружить только армия.

Я заполучил кучу приглашений. Анна звала в свой Дюссельдорф, застенчивый Джоэл — «в лучший в мире Орегон», — и был тут же нещадно высмеян Додом, истовым патриотом Алабамы. Британская бабушка уверяла, что «живет в Лидсе абсолютно одна», правда с шестью котами, поэтому мое скромное присутствие «никак их (котов) не обременит»… «Но обязательно с дочкой», — неизменно добавляли они. Я только успевал записывать адреса, вежливо кивал и улыбался; в уме же проскакивали скептически-мрачные мыслишки: «мда, это вы не видели мою дочурку в действии!»

Вояка Дод, впрочем, не проявил никаких эмоций. Он лишь стукнул меня по спине: «До встречи, шеф!» — и мы по-мужски скупо обнялись. Но оба экс-сержанта знали, что расстаются большими друзьями. Доду было некогда: он пер не только свой рюкзак, но и достаточно объемистые вещички растеряхи Анхен.

Я проводил глазами знакомый автобусик, а сам… сам остался в части. «Как же так?» — поинтересуетесь вы. «О-о, — с плохо скрываемой гордостью отвечу я, — все не так просто!»

На самом деле, причиной тому был Эли. За три дня до всеобщего разъезда капитан наконец-то возник на базе на абсолютно законных основаниях, ибо закончился больничный, но разузнал, что командование предоставило еще и внеочередной отпуск — для реабилитации. И, обрадованный такими приятными известиями, тут же примчался в нашу казарму; разыскал меня и затащил в тесную комнатенку Анат. Та встретила нас на корточках: она до блеска начищала ботинки. Мадриху после расставания с нашей буйной сменой тоже ждал отпуск; такое совпадение случалось редко, и сейчас они с мужем уже предвкушали совместный отдых.

Мы уселись рядышком на узкой походной кроватке.

— Серж, — неожиданно спросил капитан, — а у тебя вообще какие планы? Улетаешь?

«Старый нацам» задумался.

На самом деле, «какие у меня планы» я пока не представлял. В настоящее время Метелка по-прежнему отбывала «трудовую повинность» у родителей Эли и была вполне довольна жизнью. Обратные билеты мы еще не покупали. Собственно, я собирался на некоторое время сдать дочурку обратно «теть Ире», а сам — осуществить одну короткую, но важную поездку, однако подсознательно чувствовал, что злоупотреблять чужим гостеприимством на сей раз не стоит, уж слишком непонятные у нас сложились отношения. Тем более, гостить у замужней Ирки было не с руки… И я лишь качнул головой.

— М-м… сложный вопрос. Собирался извлечь от вас Майку. И запланировал одно мини-путешествие — повидать кое-кого. Дома пока никто не ждет. Средств на двоих не так уж и много, а страна у вас дорогая. Короче говоря, пока не решил. С’лиhа! Извини.

Как ни странно, мой туманный ответ его полностью устроил. Эли вскочил, подошел к противоположной стене и ткнул пальцем в стародавнюю пожелтевшую карту, висевшую здесь, наверное, еще со времен царя Давида.

— Видишь? — его палец обрисовал на бумаге неопределенный круг. — Примерно здесь, в Негеве, находимся сейчас мы. Вот тут, — он прицелился поточнее, — Беэр Шева. Здесь (рука двинулась на север) — мои родители. А от них не так далеко до Иерусалима… Запоминай, запоминай!

Где расположен Иерусалим, я конечно же знал.

— На юге, на Красном море — наш знаменитый курорт Эйлат: рифы, дайвинг, развлечения. Очень сухо и потому не столь жарко… Вернее, жарко, но не тяжело.

Я послушно кивнул, не сводя глаз с его руки.

— Географию-то я слегка помню: как раз перед отлетом освежил свои познания. Но пока ничего не понимаю…

— Через пару дней ваша служба заканчивается. Анат сопровождает группу до Беэр Шевы; прощается и передает ее другому человеку. И остается в городе. Ты — ждешь меня здесь, на базе, пока я не оформлю отпуск. Быстро прыгаем в машину и летим туда же. Заночуем у ее давней подруги — уж прости: кто где и — он почему-то хмыкнул, — с кем придется. Утром подставляем головы под холодную воду и уже втроем едем к моим. Отдыхаем еще день, бросаем Анат на хозяйство, после чего я везу вас с Майкой в Иерусалим.

— Ма зе «бросаем меня хозяйство», Эли? — внезапно заинтересовалась жена, внимательно слушающая его объяснения. Но капитан не снизошел до перехода на иврит:

— Это означает, дорогая, что я тебя люблю, а ты — хорошая хозяйка! — умело выкрутился он.

Мадриха успокоенно улыбнулась и умолкла.

— Идем далее. День — в Иерусалиме: побродим, посмотрим… Я — плохой гид, зато знаю много интересных мест. Возвращаемся. Еще денек-два у родителей — и отбываем в Эйлат. Там, — он указал на Анат, — у нее небольшая недвижимость, наследство от каких-то ветхозаветных дедушек. Сейчас это наша приморская база; заранее извиняюсь — тесновато! Но жить можно. Про «средства» — забудь! Одно дело, когда ты обитаешь в гостинице или хостеле; там денег не напасешься. Совсем другой коленкор — у хороших друзей. И учти: вы нас совсем не обремените… Ну как? — он взглянул на меня.

— Серж и Майя с нами, да? — догадалась Анат, разобрав в скорострелке, больше напоминавшей отрывистые команды на поле боя, несколько знакомых слов.

— Кен, — подтвердил он. И за минуту, ускорив темп речи, пересказал ей содержание нашего разговора.

— Мда, заманчивое предложение! И очень щедрое… А вы уверены, что выдержите нас вдвоем с Майкой? Одно дело — казарма или твои родители: там все-таки под присмотром. Но совсем другое — если она вырвется на свободу! Помнишь, я тебя уже предупреждал?

— Знаешь, — усмехнулся он, — я с любыми новобранцами справлялся. Муштра и дисциплина сделают отличного солдата из любого маменькиного шлимазла. Ну как, по рукам?

— А меня отпустите ненадолго?

— В любую сторону! Кстати, куда именно? На север?

— Не, наоборот, как раз на юг. На Синай. Если в двух словах, там, в международной научной экспедиции сейчас находится еще одна дочуркина «молочная тетя». Между прочим, раскопали образцы протосинайской письменности и жутко рады!

— На сколько захочешь! Найдем попутную машину, на худой конец — пересечешь египетскую границу на туристическом автобусе. Там же народу мотается — ужас! … Решено, да?

Я конечно же согласился. И был вознагражден очаровательнейшей улыбкой Анат.

Глава 79. ПРЕМЬЕР-МИНИСТР ЗА УБОРКОЙ НАВОЗА, ИЛИ ДАВНИЙ ДОЛГ ЗА ДЮЖИНУ ЯИЦ

Всегда веселого и энергичного Эли тут любили все. С ним тепло прощался почти каждый, кто встречался по пути к КПП, когда мы тащили на горбу свои вещички. Проводить его выбрался даже немногословный командир Яир.

Смею надеяться, какая-то толика воинской славы капитана незримо перепрыгнула и на вашего покорного слугу, нонкомбатанта, потому что следом Яир подошел и ко мне. Мы молча пожали друг другу руки.

— Тода раба. Спасибо. Приезжайте, — внезапно сказал он, блеснув солнцезащитными очками.

— Лё’шана hа-ба’а б’Ерушалаим («На следующий год — в Иерусалиме»), — нашелся я, припомнив древнее новогоднее пожелание.

И мы отправились в путь-дорогу.

Ехали молча. Эли положил обе руки на баранку; он о чем-то размышлял. Я же уставился в окно и то и дело нажимал на спуск фотоаппарата, ибо за каждым поворотом открывался все новый и новый пейзаж: то желтый, то красный, то коричневатый — пустынный, как поверхность Марса. Передо мной, словно на экране, проплывала древняя обитель всего человечества: точно такой же она была и три с лишним тысячи лет тому назад, когда Моисей привел свое истомившееся вздорное племя в Землю Обетованную.

Я тоже задумался, представляя толпы евреев, торжественно несших  по этой же древней дороге скинию Завета… но мои мысли были прерваны резким скрипом тормозов. Мы остановились посреди пустынной трассы. Я вопросительно взглянул на капитана.

— Заедем-ка, пожалуй, в одно место. Я частенько там бываю, когда свободная минутка выпадает.

На загорелом лице Эли появилась странно-смущенная улыбка.

Его спутник был не против. Машина развернулась и направилась к боковому съезду. Впрочем, Эли снова тормознул, вышел и, к моему удивлению, нарвал маленький букетик пустынно-стойкой зелени.

— Пригодится, — еще раз смутился он.

࿇࿇࿇

Каменистый утес. Коричневатые горы на горизонте. И две могилы: простенькие каменные блоки с выбитыми надписями. Небольшое крепкое деревцо и зеленая поросль у изголовий.

Эли разделил нехитрый букетик на две части и положил их на надгробия. Потом по еврейской традиции водрузил туда же два камешка. И постоял, уставившись куда-то вдаль, в пустыню.

Я тоже молчал.

— Бен-Гурион, — кратко пояснил он, — с женой. — Он поднял вверх согнутую правую руку, словно отдавая честь, и на секунду замер.

Первые пять минут мы снова ехали в тишине.

— Знаешь, Серж, — наконец-то начал он свой рассказ, — есть у нас такая огромная компания, которая называется «Тнува», «Урожай». Она была образована в качестве сельхозкооператива почти сто лет назад, еще до объявления независимости. А сейчас является монополистом во многих областях сельского хозяйства: мясо, сыр, творог-сметана, йогурты, яйца, соусы и прочее… Недавно невестка покойного Цви Хабиби, сотрудника «Тнувы», разбирала семейный архив. И обнаружила в нем изрядно пожелтевшую записку от первого премьер-министра Израиля, которого, как ты понял, мы только что навестили. Она опубликовала ее в сети, снабдив ремаркой: «Это письмо взволновало всю нашу семью».

Вот представь себе… Я немного додумываю, но уверен, что дело было именно так. Поздний вечер в киббуце Сде Бокер — вот он, перед твоими глазами, мы его как раз проезжаем. Стареющий, почти семидесятилетний Давид Бен-Гурион сидит за рабочим столиком. Он только что покинул пост премьер-министра и наконец-то смог отвлечься от государственных дел, правда даже сейчас работает с документами: теперь не официальными, а частными. Берет очередную бумажку, вчитывается и потом недоуменно поднимает очки на лоб…

Эли даже остановился посреди дороги, чтобы получше изобразить всю картину. К тому же, баранка мешала ему жестикулировать (запомните:  половина разговоров в Израиле состоит из немыслимых жестов).

— Поля, золотце, — зовет он жену, — а это что?

— Додик, не помню, давно было… — на чистом «русит» признается Паулина.

— Да это ж счет от нашего соседа Цви! Взгляни — еще за май! Ты зашла в его лавку, купила яйца и до сих пор не оплатила… Как ты могла, дорогая?!

Бен-Гурион грустно вздыхает. Он ценит тяжелый крестьянский и фермерский труд, так как занимался им в молодости, будучи одним из пионеров киббуцного движения, но очень привязан к любимой жене и потому не произносит ни слова упрека. Однако берет ручку, чековую книжку, лист бумаги и принимается сочинять письмо.

«Господину Цви Хабиби!

Приложен чек на сумму 7 лир и 500 агорот за яйца. Моя супруга сожалеет, что совершенно забыла об этом долге, за что мы приносим извинения.

С большим уважением,

Давид Бен-Гурион»

Капитан украдкой бросил на меня взгляд, ожидая ответной реакции.

— Да-а, достойные отцы-основатели были в Израиле.

— Угу, — подтвердил он гордо. — Кстати, после демонстративного ухода в пятьдесят третьем с поста главы правительства они с женой переехали из Тель-Авива в обычный барак киббуца Сде Бокер. Сейчас там музей. А в свой первый трудовой день экс-премьер-министр, — прикинь, Серж: национальная легенда, объявившая на весь мир о независимости Израиля! — … занимался уборкой навоза.

«Не надмевалось сердце мое, и не возносились очи мои, и я не входил в великое и для меня недосягаемое», — торжественно-напевно процитировал капитан.

— Это откуда, Эли?

— Псалом царя Давида, — кратко пояснил он. — Был использован Бен-Гурионом в качестве прощания с израильтянами, когда премьер уходил в отставку.

— И жену, судя по всему, сильно любил…

— Еще бы. Но она, увы, покинула этот мир на пять лет раньше, и ее кончина была тяжелейшим ударом. Он от него так и не оправился. А собственную смерть встретил одиноким больным стариком.

— Почему?

— Да ты, наверное, в курсе: люди не всегда при жизни ценят тех, кто направляет их к свободе. Вспомни сам, сколько раз хулили Моисея, который вывел евреев в Эрец Исраэль, его соплеменнички… а?

— Унылое место, — сказал я через пару километров, — хотя и красивое! Одинокое…

— Не-е, ты что! — встрепенулся он. — Я наоборот сюда заезжаю, чтобы зарядиться — радостью, покоем… Вечностью, Серж! Иногда и с Анат, если по пути. Нам здесь нравится! Мы садимся под деревом, спина к спине, и разговариваем — о жизни, о смерти… Ведь можно только позавидовать: сегодня Дод и Поля покоятся бок о бок, да еще и на вершине утеса. На похоронах, кстати, не было речей, воинских почестей и оружейного салюта — это он сам распорядился.

Эли, которого я никак не мог заподозрить в сентиментальности, вздохнул.

— Вот и нам с Анат хотелось бы так же, вместе… Если получится.

Он резко прибавил газ.

— Получится! — добавил капитан с истинно израильским упрямством и самоуверенностью.

Глава 80. БАНДА МАЙИ

Квартира была двухкомнатной, маленькой и необжитой. Да еще бы: ведь ее хозяева бывали здесь только наездами — во время редких отпусков. Но зато в ней царил армейский порядок, и я сразу же похвалил наших хозяев за чистоту. Эли лишь кивнул в сторону Анат, мол, это целиком ее заслуга. И продолжил сортировать домашние вещички.

Неделю назад, как и было обещано, капитан устроил нам с Майкой роскошную экскурсию по Иерусалиму. Дабы не утомлять вас перечислением достопримечательностей, упомяну лишь, что неукротимую дочь минимум трижды застигали на месте преступления: первый раз она увлеченно отковыривала камешек из какой-то древней кладки (и хорошо, что ею не оказалась знаменитая «Западная стена»), потом обобрала несколько листиков на такой же древней и ветхой оливе, растущей здесь, по уверению Эли, «аж со времен восстания братьев Маккавеев» и мирно пережившей все визиты крестоносцев, а также кровавые римские и арабские нашествия. И третье: стоило мне отвернуться, как Метелка атаковала замшелое строение-развалюху, стремясь забраться по рассохшимся реставрационным лесам на самую верхотуру. Строение, как и все вокруг, оказалось очередной исторической святыней, и нам срочно пришлось улепетывать…

Ах, да, запамятовал! Мы с Эли экстренно решили хорошенько накормить ее обедом: «наестся — угомонится!» — но капитан был плохо знаком с моей дочуркой! Ибо даже сытая и слегка осоловевшая Метелка умудрилась ввязаться в уличный скандал: она вступилась за какого-то мальчишку, которого прилюдно наградил двумя или тремя подзатыльниками его арабский папаша не самого презентабельного вида. И нам пришлось спасать… — нет-нет, отнюдь не Майю! — а незадачливого «воспитателя» от множественных экспрессивных высказываний, излагаемых сразу на трех языках и сопровождаемых угрозами неминуемого рукоприкладства.

Под конец этого непростого диалога Метелка, оперативно стреноженная нами сразу с двух сторон, гневно плюнула бородатому папаше под ноги.

«Шельха има масриха! Лех тиздаён! — орала она ему вслед, вырываясь из наших объятий. — Лех ми по, йа охель ба тахат!» — и благочинные религиозные евреи, все в изысканно-черных костюмах, крахмально-белых рубашках и широкополых шляпах, в ужасе оборачивались в нашу сторону, а потом заметно ускоряли шаг.

Стоило Майке прилипнуть к витрине очередной сувенирной лавки, любознательный «дер фатер», желая запомнить новые фразы, а затем, при случае, щегольнуть ими перед окружающими, спросил у Эли:

— Как там: «шельха има масриха…» — а дальше? О чем это? Ма hи амра?

И обнаружил, что капитан густо покраснел!

— Да она ругается как распоследний погонщик верблюдов!

— Иди ты нафиг!

— Вот именно! И Майка — примерно о том же…

— Так растолмачь хоть приблизительно… Не? Стесняешься?

— Ну… как бы попроще… «Твоя мамочка дурно пахнет! Пошел ты!»

— Вот это номер! Не ожидал! А еще?

— Э-э… вот же задачка! Что-то наподобие «свали отсюда быстренько, долбаный …» — но это сугубо приблизительно, — предупредил Эли и вытер неожиданно обильный пот со лба.

— Зато поучительно! — в рифму одобрил я и потянулся за блокнотом. — А теперь по буквам, please! «Лех ми по…» — давай-давай, не ленись! Диктуй!

— … Кто ж ее так качественно обучил? — полюбопытствовал капитан, пока я старательно выводил буковки на бумаге.

— Любимая «теть Ира»! Без вариантов! — мгновенно сообразил догадливый родитель.

… Поэтому когда в последующие три-четыре недели у меня вежливо интересовались, «запомнился ли нам Иерусалим», — я так же вежливо и деликатно, дабы не оскорбить лучшие чувства местных жителей, отвечал: «Да-да, конечно! Я даже спас его от очередного разрушения!»

И затем обстоятельно перечислял Метелкины подвиги. Добропорядочные граждане сочувственно вздыхали: «ой-вей!», — но потом неизменно ласково гладили Майку по взъерошенной макушке. «Ничего, подрастет», — успокаивали они. Независимая и свободолюбивая Метелка сразу пыталась вырваться из чужих рук. «Ага-ага, подрастет — еще чего-нибудь выкинет», — фаталистично думал папочка.

Одним словом, выше я изложил все, чем мне на самом деле «запомнился Иерусалим».

࿇࿇࿇

Моя давняя армейская привычка заключалась в том, что каждое новое место обитания, как бы временно оно ни было, я старался тут же обустроить и слегка «подстроить» под себя. И в этом таился определенный смысл: я словно привносил частичку «родного дома» хоть в казарму, хоть в армейскую палатку, хоть в безликую обстановку очередного дешевого отеля. Своего же дома, как вы, наверное, помните, я был лишен лет так двенадцать назад.

Метелка (тьфу-тьфу) хоть в этом удалась в меня. И посему мы с радостью бродили по окрестным магазинчикам, каждый раз возвращаясь с полными пакетами мелких хозяйственных обновок: то парочка шампуней в ванную комнату, то «долгоиграющие запасы» на кухню: «в доме обязаны присутствовать мука, бобы, спагетти, сахар, рис, оливковое масло и соевый соус», — так неизменно и категорично отвечал я Анат на все ее слабые протесты. Впрочем, втайне сержантка конечно же была рада, что мы избавляем ее от необходимости тратить время на покупки. Благодаря некоторым полезным безделушкам (большие часы, набор красивых бокалов, комплект миниатюрных чашечек вкупе с чайником из глины, кувшин-подставка под цветы, в который Майка засунула пару сухих затейливых веточек), пустующие полочки и пространства в комнатах заиграли новыми красками. И буквально через несколько дней нашими стараниями квартира приобрела жилой облик.

Нет нужды упоминать, что кухню прочно оккупировал бывший нонкомбатант. Метелка, как обычно, была на подхвате и послушно мыла посуду.

— Эли, — как-то позвал я друга: «шеф-повар» копался в кухонных шкафчиках, тщетно пытаясь разыскать необходимые ингредиенты. Сегодня место у плиты заняла Метелка, мечтавшая накормить хозяев «настоящей индийской едой»; но я один фиг находился неподалеку, страхуя ее от особо необдуманных кулинарных экспериментов. — Вот вы люди восточные, да? Так почему ж в доме нет ни перца, ни куркумы, не говоря о других специях?

Тот, словно припомнив, что его вопрошает старший по званию, виновато вытянулся, но потом рассмеялся:

— Вот черт! Подчистую все смели в прошлый визит, а нужды в свежих не было… Клянусь, в первый же день хотел закупиться в одном проверенном местечке, да руки не дошли — запамятовал! Давай вместе смотаемся, это неподалеку!

Метелка прекратила мыть рис (брызги, как и у ее мамы, летели во все стороны) и вопросительно взглянула на «дер фатера». Немая сцена конечно же значила: «можно с вами?» … Я назидательно закрыл кран: «Береги воду!» — а затем ткнул ее в бок: «На сборы три минуты». И она радостно ускакала на одной ноге переодеваться.

Поездка заняла у нас от силы полчаса, зато впечатлений хватило надолго. Я, уже привыкший к индийскому богатству специй, тем не менее, был настолько поражен этим складом, который мы с Метелкой тут же окрестили «Пещерой Али-Бабы», что решил описать восхищение в письме к Дашке. Увы, но от нас с дочуркой это была первая весточка за… — ага, дайте прикинуть! мда-а… — примерно за два месяца.

Сегодня, впервые за многие годы, я был абсолютно один и мог заниматься любыми делами. Ребята пошли на пляж, а дочурка таинственно испарялась куда-то уже третий день подряд. «Погулять и разведать местность», — кратко докладывала она. «В радиусе километра», — кричал я вслед… Итак, полное одиночество и малая толика вдохновения способствовали тому, что из-под моего пера (вернее — компьютерной клавиатуры) вышло целое лирическое эссе.

«Невыразимое и неописуемое состояние счастья, это когда друг, по совместительству — целый капитан ЦАХАЛя и муж моей экс-начальницы, — увлеченно стучал я по клавишам своего походного нетбука; затем прервался и прикрепил к письму недавнюю фотографию вчетвером, — сажает в машину (хотя напрямую — всего с километр, просто неудобно добираться) и мы втискиваемся в хаотичный автомобильный трафик. А через пять-семь минут ты идешь к неприметному строению и уже за десять шагов по тревожащим запахам чувствуешь: вот оно, счастье! Сейчас грядет! "Иисайя, ликуй!"

Ты распахиваешь раздолбанную дверь и внезапно оказываешься в огромном прохладном помещении. Стены теряются где-то вверху, а высоченные полки, да и все пространства заставлены… нет — завалены! — огромными ящиками с промышленно-полновесными прозрачными упаковками: ярко-красными, как флаг тореадора, вызывающе-оранжевыми, как летнее солнце над Иудеей и Самарией, чарующе-желтыми, спокойно-коричневыми, вяло-черными, белыми или пестро-зелеными. Словно радуга — и их не перечесть! И ты, попутно вбирая ароматы прокуренными легкими, трясущимися от жадности руками начинаешь хватать пряные сокровища, словно опасаясь, что их стащит более удачливый и наглый багдадский вор! Огненный перец чили — для всего сразу, то есть для души, куркумой я подкрашу овощные бульоны и рис, зира пойдет для горохового супа, плова или знаменитого хумуса, паприку — всыплю в яичницу с луком-помидорами или сооружу гигантский венгерский "паприкаш", черный перец — согреет чьи-то кости зимой и попутно сохранит маринады, феерические смеси приправ — оживят мясо и рыбу…

В потайных уголках пещеры терпеливо ждут своего часа совсем уж загадочные драгоценные субстанции… но свободных рук не хватает, и ты прешь эти килограммы пряностей к прилавку, за которым восседает паренек с характерно-восточным разрезом глаз и смугловатой кожей. Ему хорошо: он привык, он сросся со своими сокровищами, он пропах-пропитался ими насквозь, но для него специи — просто товар, а ты — не вполне адекватный покупатель с нездоровым блеском глаз и тремором конечностей. И посему продавец не может понять мои возбуждение и вожделение, хотя на всякий случай вежливо улыбается. Попутно ты берешь пару больших упаковок грубого зеленого чая, с тоской оглядываешься на пакеты с гвоздикой, тимьяном, базиликом, мятой… Но всё: следует остановиться! Нет, надо стянуть еще вот это и это! Короче, грабь и хватай, пока есть возможность!

В полумраке склада мелькает еще одна тень, раздаются подозрительные шорохи: это Метелка дорвалась до восточных сладостей! Я терпеливо жду, и наконец она волочет огромный пакет к кассе. Мы расплачиваемся и трижды (вру — четырежды!) благодарим паренька. Сажусь на переднее сиденье и, как любимое дитя, бережно прижимаю к груди награбленное в пещере Али-Бабы… "Нет-нет, какой багажник!" — это я нашему другу. Тот удивленно пожимает плечами и заводит мотор.

Сзади раздается чье-то специфичное чавкание. "Не жри, — строго командую я, — доберемся домой, вначале ополоснешь кипятком!" — но дочурка властно затыкает мне рот пригоршней липкой смеси с неземным вкусом. И я покорно умолкаю.

"Соя, мы забыли сою!" — Метелка орет так внезапно и требовательно, что боевой капитан от неожиданности на секунду теряет управление. "Чуть не обосрался от страха", — мрачно констатирует он. Но поздно: мы приехали! "В другой раз, — успокаиваю я Майку. — В другой раз. Обязательно".»

Отчет для Дашки получился хоть куда! Кстати, его вдохновенность и восточно-витиеватый слог были призваны деликатно обойти и даже замаскировать некоторые подробности моей головокружительной армейской карьеры и прочие Метелкины подвиги.

Автор-сочинитель удовлетворенно хлопнул по коленям и собрался было нажать на кнопку «Отправить», но тут в замке дважды повернулся ключ. Я поднялся на звук и вышел в прихожую — встречать хозяев, ибо по моим расчетам, Майку стоило ожидать аккурат к ужину.

Увы, я ошибся в своих предположениях. Это были гости. Много гостей! И вообще: вся ситуация напомнила наш маленький дворик, разве что тамошняя компания была разношерстнее и гораздо субтильнее. Метелка благоразумно маячила где-то за чужими спинами, то есть на лестничной площадке.

— Майя, — первой представилась здоровенная кобыла лет пятнадцати. Она окинула меня оценивающим взглядом и бесстыдно облизала полные губы. На юге детишки зреют быстрее, и старшеклассницы (особенно когда речь идет о некоторых специфических параметрах) здесь зачастую выглядят лет эдак на двадцать.

Я поклонился и изобразил на лице удивление.

— Надо же, сразу нашла себе тезку…

Но удивляться пришлось и далее.

— Майя, — снисходительно улыбнулась мне такая же длинная, но тощая эфиопка — пресловутое «потерянное колено семейства Израилева». У нее была отменно смуглая кожа и огромные глазищи-оливки. Девчонка была так красива и изящна, что напоминала то ли Клеопатру, то ли саму Нефертити.

Я удивился еще больше и всем телом изобразил нечто напоминавшее гостеприимный немецкий книксен.

— Май-я-я… я! — донесся писк. Я поискал глазами его источник: никого! И лишь когда первые две высокорослые девки чуть раздвинулись в стороны, обнаружил где-то на уровне их грудей маленькое, но крайне самоуверенное и самостоятельное существо — явную репатриантку из родных мест.

— Очень приятно, — отреагировал я, попутно припомнив, что на протяжении десятилетий имя «Майя» было самым распространенным в Израиле. Заслышав родную речь, существо разулыбалось, обнажив дыру на месте двух отсутствующих молочных резцов.

— Ну и сколько из вас Май? Признавайтесь!

Таковых оказалось еще две. Наличествовали также всенепременные Мирьям, Эстер и Рахиль — обладательницы дивных библейских имен. Последней ко мне протиснулась невысокая девчонка «у теле» (как говаривают в Полтаве и Чернигове):

— Тамар, — представилась она с непередаваемым еврейско-украинским акцентом, который можно было распознать даже по такому короткому словечку. И церемонно вложила в мою руку липкую ладошку.

— Аба, — послышался с площадки осторожненький голосочек, — мы на секундочку! Э-э… познакомиться. Вообще-то мы — «банда Майи». Так мы себя назвали…

Метелка просочилась в прихожую вдоль стены, скинула босоножки и пошлепала на кухню. Там она извлекла из нижнего шкафчика заветный пакет со сладостями и воровато спрятала его за спиной. Бочком-бочком вернулась на прежнюю позицию и незаметно сунула пакет самой маленькой бандитке. Фиников, инжира и прочего было много, и девчонке пришлось ухватить его сразу двумя слабосильными ручонками.

— Надорвется! — предупредил я. — Пусть тащит кто постарше!

— Это мой личный ординарец, — парировала дочь. — «Тяжело в учении…»

Она презрительно хмыкнула.

— И чем же вы занимаетесь… кхм… девочки? — я специально подобрал самое нейтральное слово, хотя незваные гостьи, выражаясь языком моей прежней работы, априорно являлись «устойчивой организованно-преступной группировкой».

— Сегодня сражаемся в Масаде, — Метелка достала из джинсовой сумочки-самоделки и продемонстрировала тот самый «клинок сикария». К моему удивлению (и когда только успела?) он был остро заточен и смахивал на настоящее боевое оружие. — Тамар станет римлянином, остальные — защитниками крепости.

— А почему одна Тамар? — полюбопытствовал я.

— Так никто не хочет быть оккупантом, — снисходительно пояснила дочь, удивляясь папочкиной глупости.

— Не-а, я — хотела-а! — Малорослый ординарец осмелился перебить командира и обратиться через его голову с жалобой к старшему по званию. — Но мне не да-али!

— Отставить разговорчики, мелочь! — отрезала дочь; в ее голосе прорезались явные интонации Большого Дода. — Тебе доверена честь защищать самого командира. А к утру все защитники покончат жизнь самоубийством!

В глазах «мелочи» отразился несомненный ужас пред такой страшной кончиной.

— … Кроме одного человека. — Метелка сделала приличествующую траурную паузу, и в глазах малолетки проблеснул слабый лучик надежды. — Но это будет сам командир! Должен же кто-то поведать потомкам о вашем героизме.

Мелочь трагично-разочарованно ахнула.

— А после гибели каждый получит сладкое! — подбодрила дочка ее упавший воинский дух. — Много сладкого! И пойдет кататься на скейтах. Но если будешь ныть или выдашь наши тайны римлянам — сбросим твой хладный труп в пропасть на съедение стервятникам!

На командирском посту Метелку пёрло так, что она заговорила в изысканно-книжном стиле Скотта и Стивенсона.

Майка сунула руку в пакет и слегка пошебуршила в нем.

— На вот — в качестве поощрения. Только не ной! — она протянула ординарцу горсть немытых фруктов. — Повышаешься до моего заместителя!

Девчонка покорно жевала «награду». Кусать высушенные плоды напрямую было нечем, и «заместительница» исхитрялась просовывать их сбоку.

«Кнут и пряник. Кнут и пряник. Совсем как ее папочка на службе», — невольно припомнил и восхитился я.

Юные «защитницы Масады» развернулись и с ужасающими боевыми воплями ссыпались вниз по лестнице.

Глава 81. БОЕВОЙ ПОХОД ПОД «ЛИЛИ МАРЛЕН»

«Хочу опять в пустыню!» — была у Метелки такая навязчивая идея: «вот хочу — и все тут». «Чего тебе не хватает? — пытался образумить ее «дер фатер», — смотри: здесь море, тепло, красиво!» … Но никакие доводы не помогали. При этом дочурка так жалостливо-просительно смотрела на Эли (увы, нашего бессменного и безотказного водителя), что тот сдался примерно через три дня. «Хорошо, — немногословно пообещал он, — будет тебе пустыня! Только потом не обижайся».

Метелка кинулась ему на шею, потом запрыгала вокруг дивана (на нем тихо-мирно почивала Анат) и принялась объяснять заспанной сержантке, как замечательно все мы проведем время! Но та не разделила ее восторгов. Она лишь молвила: «Я пустыня всю жизнь с винтовкой. Хочу плавать море», — и безмятежно перевалилась на другой бок.

Итак, мы отправились в настоящий, по словам Майки, «боевой поход». Однако смею вас заверить: боевые походы по Иудейской пустыне во время изнуряюще-горячего и колючего шарава, прилетающего откуда-то из глубин Синайского полуострова, — то еще удовольствие! Вот скажите: чего мы сдуру туда поперлись, не взглянув на прогноз погоды?!

Всему виной был хитроумный Эли. Он, как местный житель, отлично знал все прогнозы, но, тем не менее, специально потащил нас с дочуркой в самое неподходящее время… Итак, царила дикая жара, сопряженная с ветром, забивающим нос, рот, уши и прочие отверстия человеческого организма мелкой противной пылью. В пустыню, как вы сами понимаете, не выходят без изрядного запасы воды и продовольствия, поэтому капитан снабдил малолетнюю воительницу увесистым армейским рюкзаком (подозреваю, это все же была маленькая, но изощренная месть). В итоге, изрядно навьюченная Майка выглядела как представительница племени иудеев во время их великого исхода из Египта, случайно отставшая от основной массы переселенцев. Мы же с Эли шествовали налегке.

Рюкзачок весил килограммов эдак восемь. Однако Метелка все равно наслаждалась жизнью! Она забегала вперед, вбок, исчезала минут на десять-пятнадцать, чтобы устроить свою традиционную засаду, а потом неистово расстреливала нас из воображаемого израильского пистолета-пулемета «Узи» — сладкой мечты всех вояк мира.

Короче говоря, за ней, увы, — как везде и повсюду, нужен был глаз да глаз! Кстати, если вы полагаете, что «пустыня» — это такое умиротворенное, спокойное и абсолютно плоское место с ласковым, миллионы раз просеянным ветром песочком, как на пляжах Копакабаны, то глубоко ошибаетесь! Здесь наличествовали и древние холмы-телли, наверняка таившие в себе руины первых поселений и несметные сокровища, — вот почему Метелка завистливо поглядывала на любую возвышенность и то и дело бурчала под нос: «Знала бы, прихватила лопаточку», — и скалы, напоминавшие навечно вздыбленные и застывшие волны неистового океана, и высохшие русла ручьев и речушек. Так что передвигаться там было еще и опасно. Между прочим, как предупредил Эли, в сезон дождей великая сушь мгновенно оборачивалась мощными потоками мутной воды, поэтому в непогоду следовало всячески избегать ущелий-ловушек, в которых уже погиб не один незадачливый турист… Зато, орошенная благодатной влагой, пустыня расцветала.

Но сегодня, повторюсь, давила жара, поэтому приуныл не только я, но даже наш закаленный спутник. И, дабы поднять поникший боевой дух, Метелка принялась фальшиво, но весьма трогательно напевать-насвистывать какую-то солдатскую маршевую песенку. Я прислушался — это было что-то очень знакомое. «Лили Марлен», — пояснила она.

Дочь скинула рюкзак, подергала за футболку, чтобы просушить мокрую от пота спину, и начала доставать свертки и контейнеры с долгожданной провизией… Ну какой поход без привала?

࿇࿇࿇

Вернулись мы заполночь. Хорошенько отмылись, отъелись и улеглись. А я полез в интернет — искать информацию об этой привязавшейся нехитрой немецкой песенке.

… В далеком 1915-м, то есть больше ста лет назад — еще в Первую мировую, на посту стоял восемнадцатилетний солдатик — Ханс Ляйп: не только будущий учитель, но и отменный художник, гравер, поэт и писатель, автор нескольких десятков книг. В то время он был попеременно влюблен сразу в двух девушек — медсестру Марлен и дочку торговца Лили. Прозябать на посту, знаю по себе, дело тоскливое, и паренек сочинил аж три лирические строфы про любовь к воображаемой девчонке, с которой встречается у казармы под фонарем:

Обе наши тени

Слились тогда в одну,

Обнявшись мы застыли

У любви в плену.

Каждый прохожий знал про нас,

Что мы вдвоем в последний раз,

С тобой, Лили Марлен.

С тобой, Лили Марлен.

Часовой кричит мне:

Труба играет сбор!

Пойдешь на гауптвахту,

Кончай свой разговор!

Друг мой, прощай, auf Wiedersehen.

Ах, как хочу уйти я с ней,

С моей Лили Марлен.

С моей Лили Марлен.

Прошло ровно двадцать два года. В тридцать седьмом Ханс дописал еще две строфы. Времена в Германии наступили архихреновые, ибо ее аппетиты по оттяпыванию земель у соседей только росли, и песенка, увы, теперь заканчивалась весьма грустно:

Волей провидения

Надо мной земля,

Лишь твое дыхание

Оживит меня.

Я поднимусь сквозь дым огня,

Чтоб вновь стоять у фонаря

С тобой, Лили Марлен.

С тобой, Лили Марлен.

Год спустя композитор Норберт Шульце получил заказ на создание нескольких произведений на слова Ханса Ляйпе. Он придал песне маршевое звучание, а для записи пластинки пригласили девушку изумительной красоты — Лале Андерсен (Лизе-Лотту Хелену Берту Бунненберг). Пластинка, кстати, продавалась из рук вон плохо.

В сорок первом «Солдатское радио Белграда», вещавшее для армии Роммеля, приняло ее в эфир. Но вскоре песенку запретила цензура, так как Лизе-Лотта обвинялась в «связях с еврейскими антифашистами»; ходили слухи, что она уже в концлагере (к счастью, обошлось). И тут возмущенные солдаты всех фронтов засыпали редакцию письмами с просьбами вернуть их любимый марш. К требованиям присоединился даже сам херр Роммель… Что поделать — вернули! Более того, песня стала ежедневной: ее транслировали аккурат перед отбоем. Популярность марша выросла неимоверно, и каждый фронт, каждая дивизия и даже часть переделывали ее в зависимости от обстановки.

Но и это не конец истории! «Лили Марлен» перевели на французский и стали исполнять в парижских кабаре. Примерно тогда же британское командование впало в легкий ступор, когда обнаружило, что подданные Ее Величества, гоняющие войска Роммеля по всей Африке, тоже вовсю распевают этот незатейливый мотив. Вскоре эстафету подхватили американские солдаты, знакомые с песней в исполнении знаменитой актрисы, немки-беженки Марлен Дитрих. В сорок втором году в переведенный на их родной язык марш влюбились меланхоличные, но боевые финские парни, а в сорок третьем Би-Би-Си запустило в эфир антифашистскую версию песни.

В середине Второй мировой этот вражеский музыкальный хит «активно освоило» (не пугайтесь!) командование 2-го Белорусского фронта! Служивший там Лев Копелев — журналист, писатель и будущий диссидент — сочинил свой вариант: его в пропагандистских целях транслировали для немецких солдат.

Участники Сопротивления в самой Германии переиначили текст так: «Под фонарем перед Рейхсканцелярией повешены все бонзы. Фюрер висит среди них. И люди останавливаются, они хотят видеть своего лидера!»

Что интересно, они как в воду глядели! Ибо в сорок пятом сраный фюрер и его главные нацистские приспешники наконец-то сыграли в ящик — замечу, что такая участь традиционно ждет всех диктаторов этого мира. Но «Лили Марлен» успешно пережила все военные невзгоды, и популярность ее только возросла. Так, в шестидесятых не остался в стороне даже Иосиф Бродский, поэт и переводчик, будущий Нобелевский лауреат:

Если в окопах от страха не умру,

если мне снайпер не сделает дыру,

если я сам не сдамся в плен,

то будем вновь

крутить любовь

с тобой, Лили Марлен,

с тобой, Лили Марлен.

Лупят ураганным, Боже помоги,

я отдам Иванам шлем и сапоги,

лишь бы разрешили мне взамен

под фонарем

стоять вдвоем…

Чтобы не утомлять вас, скажу, что песня была переведена аж на сорок восемь языков, включая экзотическую мертвую латынь и даже иврит! Ее неоднократно исполняли и поют до сих пор самые разные певцы, певицы и группы, часто задействуют в фильмах.

Боевой американский генерал Дуайт Эйзенхауэр (он же — президент США) утверждал, что Ханс Ляйп — «единственный немец, доставивший в годы Второй мировой войны радость всему человечеству». А когда самому автору задали вопрос: «Во что вы верите?» — Ханс ответил: «Я уверен, что великий грех — умышленно умножать страдания. Но еще больший — навязывать кому-то свою веру. Все войны, какими бы благородными побуждениями они ни прикрывались, никогда не были ничем иным, кроме испепеления, грабежа, убийств и преступлений».

… Как же иногда полезно бродить с дочуркой по древней Иудее! Даже во время шарава.

Глава 82. «ПОНИМАЮ ТОЛЬКО "ВОКЗАЛ"!»

Еще одним непревзойденным свойством Метелки, коим она всецело удалась в любимого папочку, была уникальная способность мгновенно внедряться в любую компанию. Кстати, это качество во время службы нередко помогало мне в оперативных целях; ну а Майка же вовсю использовала его не специально, а подсознательно. Однако рано или поздно, именно она становилась душой и руководяще-направляющей основой любого микросообщества.

Был и еще один весомый плюс. Теперь Метелка изумительно тараторила уже на трех языках (родной немецкий — не в счет). Погружение в языковую среду — великое дело, и я нередко завидовал дочурке, которая уверенно применяла свои знания в любых ситуациях, включая домашне-бытовое общение. Вскоре она запросто секретничала с Анат о чем-то женском, и последняя даже умудрялась понимать ее скороговорку.

Лингвистические способности выручали Майку и в иных ситуациях. Недавно я был свидетелем и, увы, невольным участником ситуации, когда в кафе эта белесая кобыла нарочно (клянусь — нарочно!) уронила смачное полупотекшее мороженое прямо на летние штаны какому-то «русо туристо». Мордатый мужик расшумелся и тщетно пытался уцепить виновницу за шиворот, народу вокруг было много, а я, как на грех, отошел в какую-то лавчонку за табаком и не сразу смог пробиться сквозь толпу. И вот: Майка тут же переключилась на немецкий и возмущенно орала так, что смогла перекричать весь кагал. Общий смысл был понятен и без перевода: «Я — не я! И собака не моя!» … и «Смотрите все — ребенка обижают!»

Я уже упоминал, что «еладим», то есть детишек, любят здесь невероятно: и своих, и чужих. И, как следствие, позволяют им в буквальном смысле стоять на голове. Поэтому конфликт был быстро исчерпан: официант кафетерия притащил мокрую тряпку и споро вытер остатки мороженого (на модных штанах осталось большое неаккуратное пятно); Майке — в качестве бесплатного бонуса! — принесли еще одну порцию. Но, как я подозреваю, обслуживающий персонал просто побоялся связываться с агрессивной и нахальной псевдо-«немецкой школьницей» и предпочел заткнуть ей рот сладким.

Я благоразумно решил не вмешиваться. Но вечером, уже дома, поинтересовался:

— За что ты ему штаны испортила?

— Рожа не понравилась, — коротко буркнула Метелка.

— А о чем орала-то? Я аж испугался!

— «Понимаю только "вокзал"!» — дочь нехотя оторвалась от книжки… (Ага, только сейчас припомнил, что это была книжка Курта Воннегута, украденная у Ирки, — «Дай вам бог здоровья, доктор Кеворкян»: мрачное чтиво, весьма нехарактерное для девочки одиннадцати с небольшим лет.)

— Ма зе «понимаю только…»? — я недавно попросил Анат тоже общаться со мною на иврите и делал первые робкие шаги в разговорной практике. — И при каких делах тут «вокзал»?

— А фиг его знает! — она честно потрясла своим белым хвостиком. — Это меня Коза научила… Типа «не врубаюсь!»

— Тода! — я ловко ввернул в речь еще одно словечко. — Спасибо, все понятно! Коза… Ну разве она хорошему научит? А ты себе точно нашла вторую «теть Иру»!

«Козой» мы кликали нашу соседку, молоденькую Яэль Глобочник, репатриантку из Австрии. Она, как и все порядочные еврейские девушки, успела отслужить два года в ЦАХАЛе и сейчас работала стоматологом. На иврите, кстати, нежное «Яэль» (такое же сверхраспространенное имя, как и Майя) значило именно «козочка», или «серна», так что прозвище не было издевкой. Коза, как и дочурка, была такой же тощей, белесой, длинной и светловолосой; наблюдая за ней, можно было с уверенностью представить, какой станет Метелка лет так через десять. Рядом они смотрелись как две сестренки: старшая и младшая, обе характерно конопатые и длинноносые.

Ее фамилия была знакома мне откуда-то из истории: именно так величали Одило Глобочника, генерал-лейтенанта полиции и гауляйтера Вены — нацистского преступника, отравившегося цианидом в самом конце Второй мировой. Судя по всему, херр Глобочник был тот еще фрукт: «ухарство и безрассудство» — именно такие качества отразило руководство в его очередной характеристике. Но я не стал напоминать об этом Яэль — зачем расстраивать хорошую еврейскую девочку? Тем более, та война была так же далека от нее, как и Вторая Иудейская.

Познакомились они с дочуркой быстро, сдружились мигом. Вполне естественно, вскоре Коза стала таскать Майю на свои тусовки: дискотеки, посиделки, покатушки на велосипедах. Вначале фатер слегка беспокоился, но потом перестал; это чувство мигом исчезло, когда я как-то, чисто по-отечески, похлопал Козу по тощей попке.

Что произошло дальше, было полной неожиданностью: Яэлька развернулась, за доли секунды перехватила мое запястье… и я, к стыду своему, оказался в весьма неудобной позе: согнувшись в три погибели, да еще и с рукой, заведенной и намертво зафиксированной за спиной.

Она наслаждалась моим позорным поражением секунд шесть. Потом отпустила, коротко рассмеялась и внезапно, уже по собственной инициативе, ласково чмокнула в небритую щеку.

— Крав-мага, — коротко пояснила бывшая солдатка. — Третье место в Южном Округе.

Одним словом, отпускать Майку с соседкой было так же безопасно, как и с тренированным телохранителем; тем более — ну кто ожидает подобных подлых подвохов от столь юного существа!

Наши балконы были совсем рядом и смотрели друг на друга. Я уже свыкся с местными простыми нравами, поэтому высунулся из окна во дворик и заорал: «Коза, Коза! Комм, комм хиэр!»

Свет чужого ночника и неплотно прикрытые жалюзи позволяли понять, что мои вопли несвоевременны: Яэль как раз принимала у себя солдатика-отпускника сефардской наружности. Неизменная винтовка стояла тут же, у диванчика. Однако она снизошла до моих призывных возгласов, поднялась и вышла на балкончик, на ходу запихивая левую грудь в некстати задравшийся топик. Топик был маленьким, тугим, грудь, не взирая на общую худобу, — на удивление большой, и посему эта волнительная операция заняла целую минуту.

— Яэлька, вас ист… — тут я запнулся, — Метелка, ну-ка, повтори! Как там про вокзал?

Майка присоединилась ко мне и тоже стала оглашать звонким голоском мирно дремлющие окрестности: совсем как в еврейско-одесском дворике времен НЭПа. На идиш эта ситуация характеризовалась коротким и емким словом «гевалт».

Коза непонимающее помотала лохматой белой шевелюрой, являясь наглядной иллюстрацией к «вокзалу».

— «Ich» — «Verstehe» — «nur» — «Bahnhof»! — снова и снова вопила Метелка на немецком. — Что это?

Тут рядом грохнула рама: это девяностолетняя бабушка-соседка Дора, решив, что в городе снова немцы, поспешила обезопасить жилище и наглухо заперла окно. И сразу исчезла: наверное, побежала баррикадировать двери.

Вконец обескураженная Яэль развернулась к нам задницей, вернулась в комнату и резко задернула жалюзи, да так зло, что одно крепление отлетело и штору перекосило. Следом раздался телефонный звонок: Майка схватила трубку, и девки о чем-то болтали минут семь, а то и поболе. Последние раздраженные слова, которые донеслись до меня, были вполне различимы и недвусмысленны: «фатер» и «шайзе». Был понятен и их адресат.

— Ага, все ясно, па! Знаешь, это очень старое выражение, ему лет сто. Когда немецкие солдаты возвращались из окопов после Первой мировой, то были в таком отупении, что произносили и понимали только одно слово: «вокзал». Ну то есть мечтали побыстрее добраться домой…

Дверь напротив хлопнула. Я выглянул снова: из подъезда вылетел разочарованный юнец в военной форме. Даже не взглянув вверх, он четким строевым шагом направился к ближайшей остановке.

А Яэль, которой я устроил такой облом в ее и без того насыщенной личной жизни, не разговаривала со мной дней пять… Нет, вру: всего два!

Сразу после ужина, традиционно обожравшаяся Метелка подлезла ко мне поближе.

— Слышь, аба, а твой borsch, — она произнесла это непривычное слово с явным немецким акцентом, так как настоящий украинский борщ был действительно редким гостем на нашем столе, — сегодня удался-я…

Ласково-вкрадчивое обращение «аба» вместо традиционно-требовательного «фатер» слегка насторожило. Я поразмыслил…

— Ты, наверное, чего-то хочешь выпросить?

— Ага, — тут же призналась Майка, — велосипед! Подержанный и самый дешевый, лишь бы ездил. Яэлька мне свой дает, а хочется вдвоем погонять.

Я посмотрел на дочь и отрицательно потряс головой:

— Понимаю только «вокзал».

Но двухколесный драндулет (кстати, не такой уж потрепанный и старый) все же купил.

࿇࿇࿇

В тот самый день, то есть около четырех утра (вот видите, я уже перестроился на израильский лад и стал искренне полагать, что новый день начинается вечером предшествующего, а Рош hа-Шана, Новый год, — наступает примерно осенью), Метелке, допоздна зачитавшейся Рэем Бредбери, приспичило пожрать. Я же засиделся за нетбуком: мне хотелось упорядочить, оформить и опубликовать наши «путевые заметки». И сейчас «дер фатер» с нездоровым энтузиазмом жал на клавиши.

Анат и Эли, вдоволь наплававшиеся в теплой водичке Красного моря, легли очень рано и мирно почивали в дальней комнате.

Итак, дочь вернулась в комнату с тарелкой, полной фалафели, и запрыгнула ко мне на колени. Гидравлика компьютерного кресла жалобно вздохнула, а я ойкнул.

— Эт чё? — она непочтительно ткнула в экран пальцем, жирным от хумуса.

— Проект нашего с тобой сайта! — похвалился я. — Зацени дизайн!

Дочурка склонила голову и скептически уставилась на результаты моего самоотверженного и кропотливого труда.

— Дизайн? … Древний, как говно мамонта! — безапелляционно объявила она.

— Енех цодэкет! — запротестовал я. — Наоборот, глупая ялда, вышло очень стильно: как на старых компьютерах. Зеленое на черном — самый шик!

(Если что: «ялда» на иврите означает «девочка», а не то, о чем вы только что подумали. «Елэд» — «мальчик», «еладим», как и было упомянуто мною чуть выше, — «дети»).

— Все равно говно, аба! — заупрямилась она. Сегодня Майка могла позволить некоторую строптивость, ведь велосипед был в некотором смысле уже обещан, а никакие новые грандиозные идеи, связанные с незапланированными расходами, пока не выдумывались. — Даже за сто метров, — она прищурила хитрый глаз, — видно, что твой «дизайн» отдает стариной. Причем музейной, па!

— У-у, ты не видела старые компьютеры, — мечтательно протянул «аба»: меня почему-то потянуло на воспоминания.

— Видела. На фото. Это такая рухлядь величиной с комнату. А те, что поновее были, — со стиральную машинку!

— Знаешь, — тут проголодавшийся папочка ловко отвлек ее внимание и умудрился скрасть одну особо заманчивую фалафелину, — я не сталкивался с ЭВМ ни в школе, ни в университете. А за первую сел уже на службе, когда мне было, — я призадумался, — целых… э-э… двадцать семь лет.

— Ты был так беден, что не мог купить? — искренне пожалела меня Метелка.

— Не, просто бытовых компьютеров тогда еще почти не было…. Сначала наш инженер выдал пачку новых дискет и попросил наклеить на них бумажные этикетки, так веришь — у меня пальцы дрожали: боялся что-нибудь испортить!

— А что такое «дискетт»? — она выговорила это слово с местным прононсом. — Маленький компакт-диск?

Я задумался, подыскивая вменяемое объяснение.

— Это, скорее, плоский конвертик из пластика. В нем вращалась тоненькая пленочка-диск, покрытая ферромагнитным слоем. Во время записи или чтения жужжали магнитные головки. И еще дискеты часто заедали. А сейчас туда не поместилась бы даже четвертушка файла с фотографией твоей конопатой рожицы… Поняла?

Дочурка хмыкнула, ибо ее рот был полон. Коротенькое «хм-м» также означало: «Фатер либо сочиняет, либо на старости лет несет дикую чушь».

Тарелка с фалафелью быстро опустела. Метелка наконец-то соскочила с моих многострадальных коленок и потащила грязную посуду на кухню. Я же, слегка раздосадованный дочуркиным скепсисом, возбужденно кричал ей вслед, пытаясь заглушить прерывистое журчание воды в кране:

— Твой аба застал почти самую-самую зарю персональных машин! Когда наконец-то приобрел первый махшев (да-да, ваш покорный слуга уже выучил, как на иврите обозначалась ЭВМ), он являлся вершиной инженерной мысли. Правда процессор был, — я быстренько подсчитал в уме, — раз в триста слабее, чем у тебя на смартфоне; оперативной памяти, если не ошибаюсь, меньше раз в двести! Ну а винчестер на двадцать мегабайт считался роскошью. Зато летал он… — о-о-о!

Сытая Метелка, абсолютно безразличная к моим трогательным воспоминаниям, продефилировала в обратном направлении — на лоджию, где располагалось ее ночное лежбище. «Лежбище и гульбище», — неизменно добавлял я. Тем временем, в соседней комнате вспыхнул ночник, и из нее выглянула разбуженная моими воплями Анат. Она вскочила так по-армейски внезапно, что не успела приодеться. В образовавшуюся щель было видно, как на разложенном диване тревожно приподнялся Эли; на его бицепсе все еще виднелись багровые следы от ранения.

— Что случится в дом? Арабский атака? — воскликнула моя бывшая начальница. Затем она спохватилась и целомудренно прикрыла ладошками самые интересные места, но еще через пять секунд — все же решила не тратить время на глупые условности.

— С’лиhа, золотце! Извини! Мы с Майей о компьютерах… Спите, еще рано.

Обе двери — на лоджию и в комнату — захлопнулись одновременно. Однако минуток через пять сквозь приоткрытое окно донесся сладкий зевок и сонное:

— Да ты и сам как мамонт, аба…

Глава 83. СПЛОШНАЯ НЕЖНОСТЬ

Мой хитроумный план наконец-то начал обретать не только кости, но и плоть. Итак, Метелка была надежно пристроена: днем за ней присматривали ребята, вечером на сей ответственный пост заступала Яэлька. И теперь ничто не мешало осуществлению моих замыслов. Как-то вечером я собрал минимум вещичек в рюкзачок, а рано утром Эли засунул меня в соседскую машину, направляющуюся на Синай. Несмотря на его принадлежность к недружественному соседнему государству, а также террористов, наркокурьеров и прочие опасности, на выходные туда традиционно кочевали не только заезжие туристы, но и толпы коренных израильтян. Последние, как я справедливо полагал, были движимы не только желанием весело провести свободные деньки, но и неистребимо-генетическим чувством сопричастности к этим древним местам. Но существовала и иная, более прозаическая причина: израильтяне, особенно молодые, не слыли домоседами (так, если верить статистике, за год из страны умудрялось выезжать аж семь миллионов человек — практически все ее население!) и на любые праздники до отказа заполоняли парки, пляжи, побережья, природные заповедники и знаменитую гору Хермон с ее горнолыжными курортами. Мест для отдыха в самом Израиле катастрофически не хватало, поэтому-то синайское направление являлось таким востребованным.

Огромные территории Синая были полностью освобождены от арабских войск в результате их эпического разгрома в ходе Шестидневной войны, а затем — неосмотрительно переданы обратно египтянам по мутным «военно-политическим соображениям». На кой черт — до сих пор не знал никто.

Добирался я практически без приключений, если не считать таковым замену правого переднего колеса, поймавшего старый осколок от снаряда или мины. Потом благополучно перепрыгнул в развалюху, развозившую зелень по окрестностям; водитель был моложе меня лет на шесть, более того — окончил МГУ в далеком восемьдесят каком-то году, и посему по дороге мы вдоволь натрепались на извечную тему любвеобильности и безотказности советских студенток. Расстались попутчики очень тепло, и египтянин, растроганный тем, что «встретил земляка», даже нацарапал свой номер телефончика, пообещав «помочь в случае чего». От денег он наотрез отказался, зато сделал изрядный крюк (ему было не по пути), чтобы с комфортом доставить меня до места назначения.

И сейчас я перепрыгивал свежие ямы и траншеи, продвигаясь строго на юг — к сосредоточению разномастных палаток и грузовых машин полувоенного образца. Надеюсь, вы уже сами догадались, куда привела меня кривая колея жизни: это был лагерь археологической экспедиции, куда так радостно умотала Полинка.

По характерным запахам, развеваемым пустынным ветерком, я сообразил, что добрался аккурат к обеду и посему вряд ли обнаружу кого-нибудь на раскопках, а всю компанию следует искать чуть правее, где-то у самой большой палатки: по логике, она представляла собой общий штаб в совокупности со столовой. И путник сменил галс.

Ан нет, ошибочка! В одной из траншей на корточках скрючился худосочный солдатик в затрапезной и местами грязной форме. Солдатик, натянув выгоревшую панамку до самых бровей и позабыв об обеде, увлеченно орудовал кисточкой, осторожно обметая песок вокруг непонятной штуковины, напоминавшей ночной горшок эпохи египетских фараонов.

То ли моя тень упала на противоположный склон траншеи, то ли выдал осыпавшийся из-под ног грунт, но оторванный от важных занятий солдатик нехотя обернулся… затем радостно пискнул, выбрался изо рва и бросился мне прямо на шею!

Это конечно же была Полинка.

࿇࿇࿇

Сейчас она висела, крепко-накрепко обхватив меня руками и ногами. Мы целовались.

— Ох, как же я соскучилась! Так привыкла, что ты рядышком! — призналась она, переводя дыхание между очередными приступами нежности. И тут же побеспокоилась: — Не тяжело?

Я ласково держал ее за худосочные бедра. И немного проверил-покачал: вверх-вниз… — не-не, все те же знаменитые сорок три килограмма! Потом, чтобы шуткой разрядить интимность и некоторую пафосность момента (наверное, вы еще помните, что такая же ситуация приключилась много-много лет назад), сказал:

— Тебя можно носить так вечно. Заведу себе специальную сумку, как у кенгуру, и буду таскать… Кстати, а что подумают твои коллеги?

Она еще раз облизала мое лицо растрескавшимися и запекшимися на ветру губами; на этот раз — где-то в области носа, разжала ноги и спрыгнула вниз. И беспечно махнула ручонкой в грязной перчатке:

— А-а, все в порядке! Заявлю, что наконец-то прибыл долгожданный любовник! Я ж не совру, не?

— Да нет, похоже, ты скажешь чистую правду.

— Тогда пошли знакомиться!

Она, как и всегда, крепко ухватилась за мою ладонь (эту же привычку давно переняла Метелка) и потащила гостя к походной кухне.

Народу здесь действительно собралось много. Разномастные, весьма кряжистые и спокойные люди в возрасте — наверняка какие-нибудь светила в области археологии — возглавляли длинный стол, сбитый из плохо отесанных досок. Поближе ко входу в палатку усердно орудовали ложками долговязые и худощавые (как на подбор!) парни помоложе — с неизменно серьезными глазами и бородищами разной длины и фасона. Они напоминали молодых волков, готовых в любой момент прервать горло вожакам и захватить лидерство в стае — например, опровергнуть какое-нибудь общепринято-замшелое историческое положение и выдвинуть свое, единственное верное и абсолютно гениальное. Присутствовал и обязательный типаж весельчака-балагура-выпивохи — по образу и подобию нашего Савелия, кстати — точно такой же огромной комплекции, да еще и рыжебородый. Он разместил свое пузо у краешка стола, заняв выгодную позицию у походных термосов с едой… Парочка всегдашних ученых дам (я б определил их сексуально-феминистскую ориентацию даже за пять километров) с чопорно поджатыми губами, несколько молоденьких «ботаников» с безумно-рассеянными взглядами из-под очков и взъерошенными волосами, — меня так и тянуло презентовать им какие-нибудь дешевые расчески, — впрочем, и те, и другие явно не вписывались в эту теплую компанию.

Дамы издали скептически осмотрели новичка, и на их холеных и без того не очень общительных физиономиях проявилась плохо скрываемая брезгливость при виде очередного «белого самца», который мог запросто оказаться «сексистом», «рапистом» и нагло посягнуть на их женскую уникальность и независимость. «Развели тут бордель!» — прочитал я в их глазах, после того как Фогель не только прилюдно объявил на весь лагерь, что «наконец-то прибыл самый-самый любимый», но и в очередной раз нежно попытался оставить следы вязкой слюны где-то в области моей шеи… Сообщение Полинки, между прочим, остальные встретили аплодисментами и одобрительным свистом: ученые, выбравшиеся «в поле», мало чем отличались от школьников на каникулах и потому выражали свои чувства весьма открыто и непосредственно.

Скорее всего, дам навязали на голову руководителя международной экспедиции, чтобы соблюсти пресловутый «гендерный паритет». Последнее означало: эти две особи постараются не только присвоить результаты всех раскопок и полевых исследований, но и сделают впоследствии на их базе неплохое научное имечко, сварганив очередную бредовую диссертацию или монографию на тему «Развитие протосинайской письменности и преобладающая роль освобожденной женщины в кочевых семитских племенах второго тысячелетия до нашей эры».

Был здесь даже маленький японец-семитолог, крепенький, улыбчивый и аккуратный. Это само по себе звучало прикольно, но евреи, если вы не в курсе, медленно и верно обжили Японию лет так пятьсот назад, сильно опередив «первооткрывателей»-европейцев (что ж тогда говорить о Китае, где какое-то бродячее израильское колено обустроилось еще в первом веке нашей эры, прибыв в Поднебесную окольными путями и задворками), поэтому такая специфическая сфера научных интересов не вызывала удивления у людей знающих.

Итак, мы медленно продвигались к почетным местам во главе стола. Там и восседал их шеф: седовласый англичанин лет семидесяти; на удивление бодрый, живой и непосредственный. По ходу дела я протягивал руку, представлялся (даже не пытаясь запомнить чужие имена) и вежливо вставлял что-то среднее между английским «Wonderful» и немецким «Wunderbar»; пару раз, чтобы разнообразить ситуацию, из моего пересохшего рта непроизвольно вырвались «All right» и «How do you do».

Шеф перевел взгляд с меня на Полинку. В его спокойных серых глазах мелькали смешинки, а рукопожатие оказалось твердым и долгим.

— Что умеешь делать? — сходу жестко спросил он. — Туристы, лентяи и герои-любовники мне тут не нужны.

Как вы помните, я слыл тертым калачом: смутить меня было невозможно. К тому же, в физическом плане за последний месяц мои мышцы здорово натренировали лопата и грабли на военной базе.

— Любую тяжелую работу, — парировал экс-сержант. — Если еще будут кормить — вообще wonderful!

Твердая рука тут же усадила меня на доски, заменявшие здесь еще и лавки, — прямо рядом с шефом. Перед физиономией возникла алюминиевая миска размером с небольшой тазик для купания младенцев. В ней горой Эверест возвышалась порция, предназначавшаяся, наверняка, библейскому Голиафу (и еще осталось бы для двух Полинок сразу).

— Ешь, — он ткнул пальцем в блюдо. — Сегодня посмотрим, каков ты за столом, ночью — каков ты… — и оборвал фразу.

Полинка отменно покраснела.

— А завтра — проявишь себя и в работе.

Тут он сбросил с себя напускную серьезность и ухмыльнулся. Улыбка была детской, открытой и означала окончание «деловых переговоров».

Ученые мужи, не дожидаясь дальнейших распоряжений, вновь принялись за еду. Дамы же, едва услыхав легкий эротический намек на сугубо традиционные отношения между противоположными полами, оторвали малосексуальные задницы от скамеек и в знак протеста покинули палатку, оставив на столе почти полные тарелки. Шеф проводил их недобрым, но смешливым взглядом.

— Я поручу тебе очень ответственную работу, — пообещал он. И снова ухмыльнулся.

࿇࿇࿇

День действительно выдался насыщенным. После обеда (то есть в самое пекло, когда все работы прекращались) шеф повел меня в отдельную палатку — ему взбрело в голову похвалиться всеми «сокровищами», извлеченными из земли. Если честно, они меня не впечатлили: это была хаотичная, пока что не разобранная и не классифицированная учеными коллекция из каких-то камешков, осколков и прочего доисторического хлама. Зато для научного мира она представляла величайшую ценность: еще бы — ведь кое-где на этих осколках можно было разглядеть проступающие штрихи протосинайской письменности — едва ли не древнейшего алфавита в мире. Я вообразил, как воодушевился бы Савелий, попав в этот археологический рай, и невольно улыбнулся.

К «сокровищнице» даже был приставлен местный полицейский. Где-то на горизонте маячил также (якобы для нашей охраны) обещанный «пост ООН». Ни к тому, ни к другому у меня не имелось ни малейшего доверия. «Вот кто первым сдаст нас арабским террористам», — думал я, искоса оценивая продажное лицо служаки. Полицейские же «силы ООН» (или как там они именовались) вызывали еще больший скепсис, если не смех, ибо в них, впрочем, как и в «миротворческие войска ООН», набирали самых «боеспособных» и экзотичных вояк из третьих стран мира. Денежное довольствие было щедрым, но вот отдача — нулевой, ибо я не припоминал, чтобы их присутствие прекратило или хотя бы погасило какой-нибудь международный конфликт. Зато они очень ценили свою высокую зарплату, а также драгоценные жизни и посему браво снимались с мест, улепетывая при любой гипотетической опасности. И многочисленные арабо-израильские войны — тому отличный пример.

Далее я бродил в одиночестве, ибо безумная Полинка сразу после обеда помчалась в свой раскоп и сейчас, как одержимая, выгребала из земли нечто непонятное. Нам удалось встретиться только на ужине; затем она утащила мои вещички в палатку, коротко махнула рукой, указывая на душ и прочие «удобства», и снова таинственно исчезла.

Я залез в палатку. Почти все пространство занимал расстеленный, но изрядно скомканный спальник; вокруг хаотично валялись кое-какие предметы женского туалета. «Все как обычно: бардак-с!» — придирчиво констатировал гость. Потом аккуратно расправил постель, разложил вещи, откинул полог, дабы проветрить пространство после дневного зноя. Прихватил с собой полотенце и отправился в душ. Дождался там своей очереди, то есть счастливого момента, когда вышеупомянутые дамы наконец-то соизволили освободить кабинку (на пороге они опасливо скосили глаза: «не накинется ли прямо здесь на нас этот подозрительный гетеросексуальный самец?»); брезгливо, носком пластикового шлепанца откинул за пределы дощатого настила космы женских волос и наконец-то ополоснулся. Вернулся обратно (Полинки по-прежнему не было), упал на вконец убитый тощий спальник, закинул руки за голову и задремал.

… Очнулся я уже в полной темноте — лишь когда прямо на мне разлеглось что-то влажное, прохладное, одновременно мягкое и слегка костлявое, пахнущее шампунем, зубной пастой и дешевым египетским мылом. И, дабы пресечь возможные попытки сопротивления, мой рот был закрыт долгим нежным поцелуем.

࿇࿇࿇

В сине-розовых предутренних сумерках, когда мы весьма сильно приутомились, она спросила:

— Ну что, оценил мое геройство?

— Какое? — вяло пробормотал я, уже засыпая, — тот факт, что ты осуществила свою давнюю мечту и изнасиловала гостя в палатке? Трудно не заметить — так ты старалась!

— Во балбес! — возмутился Фогель, задрал вверх голую ногу (коленки были красными и стертыми от ежедневного ерзания в траншее), а затем поднял вверх тощую ручонку, продемонстрировав гладкую поверхность подмышки. — Я ж побрилась, впервые лет за двадцать! Бритву выпросила у шефа — вот он смеялся-дурачился; а завтра точно разнесет новость по лагерю! И прикинь, каково это делать, стоя в темноте на одной ноге в кабинке… А вода заканчивалась!

Я ощупал пространство вокруг, наткнулся на фонарик, включил и проинспектировал все тело. То там, то здесь виднелись свежие ссадинки-порезы, нанесенные в жуткой спешке.

— Ну и дура! — огорчил ее неблагодарный гость. — Прежней ты мне нравилась больше: совсем как чистокровный хоббит — откуда-нибудь из Шира!

Полинка недовольно и гневно фыркнула.

Я подполз поближе, уткнулся в ее подмышку, чмокнул и сразу уснул.

Глава 84. «ЗАСРАНЕЦ ДУГАЛЛ»

И «ответственная работа» стартовала! Прямо с раннего утра, который, впрочем, начался со столь же обильно-неуедаемого завтрака.

Новый член коллектива был поставлен на самый серьезный участок археологических работ. В его обязанности входила «погрузочно-разгрузочная деятельность»: так официально называлась должность в каком-то хитром реестре, позволяющем на временной основе принимать в состав экспедиции местных аборигенов. К чести работодателя и «исполнителя услуг», официальная ставка последнего превышала аналогичную (но для египтян) ровно в два раза.

Выражаясь же неофициальным языком Савелия, я занимался «сбором дерьма из арыков», то есть сновал с кособокой тачкой и кривой лопатой местного происхождения, терпеливо выгребал тщательно просеянные отходы из траншей и вывозил их куда подальше… Не-не, я не преувеличиваю: там и в самом деле было дерьмо, правда четырехтысячелетней давности; зато для археологов, впрочем, как и для криминалистов, оно являлось благодатным материалом для извлечения разнообразнейшей информации.

Работенка была тяжелой, пекло — почище, чем в Негеве. Но я отлично видел, что исполняю нелегкие обязанности гораздо энергичнее, чем местные бездельники. Да и кучки после меня росли в два раза быстрее — мы скидывали мусор по отдельности, чтобы потом можно было «оценить коэффициент трудового участия». Расплачивались со мною каждый день, причем в долларах. И мне это нравилось. Нравилось также находиться в движении, постоянно быть рядом с Полинкой, да и вообще — делать что-то общественно полезное; выражаясь высокопарно — «вносить весомый вклад в науку».

В первые дни я считал, что моим начальником назначен костлявый и сухопарый ирландец по имени Дугалл, завзятый юморист и насмешник: именно он отдавал мне распоряжения, а зачастую, если тачка застревала где-нибудь колесами, кидался на помощь (впрочем, помогал он не только мне). По наивности я полагал, что Дуг зачислен в экспедицию кем-то вроде завхоза, но вскоре понял, как катастрофически ошибался.

Для этого стоило побывать на паре-тройке утренних планерок. Проанализировав ситуацию, разговоры, а главное — оперативные решения, которые принимались каждый день, я осознал, что именно Дугалл являлся негласным начальником и движущей силой всей экспедиции. Седовласый и флегматичный англичанин (его звали Мэттью) осуществлял общее руководство, вел переговоры, выбивал финансирование, занимался отчетностью, а тощий рыже-седой живчик — делал все остальное.

Нет, Дугалл не был «светилом», как многие из окружавших его ученых мужей. Если можно так выразиться, он был «суперзвездой» — всемирно признанным специалистом-семитологом, за субтильными и острыми плечами которого маячили десятки выдающихся открытий, сделанных не в уютном уединенном кабинете, а «в поле» — на жаре и солнце. И потому в глазах Полинки он был кем-то вроде местного языческого божества. К тому же, Дуг легко болтал практически на всех местных языках (от арабского и до иврита) и был незаменим при ведении обстоятельно-церемонных восточных переговоров. А еще, при желании, мог прикрикнуть на лентяя-египтянина так, что тот мигом хватался за работу с утроенной энергией.

Дугалл казался вездесущим, помогал всем и вся. Но была у него и одна прискорбная особенность; о ней, хихикая, оглядываясь и сбиваясь на шепот, поведала мне Полинка. Когда археолог прибывал на новые раскопки, его желудок бунтовал и переставал справляться с любой пищей (не столь важно — была она местной или загодя привезенной с собой). И посему «суперсветило» старалось не отдаляться от импровизированных сортиров, выкопанных в красно-желтой земле на околице лагеря.

«Где этот засранец?» — озабоченно вопрошал шеф на планерке, пряча улыбку и заранее зная ответ. Шайка ученых мужей, с утра предвкушавшая этот традиционный вопрос, ржала и тыкала вдаль заскорузлыми пальцами. Возвращение Дугалла из нужника тоже выливалось в целый спектакль. «А вот и я! Не опоздал?» — громогласно объявлял он на входе, вытирая мокрые руки о рваные джинсы. Его встречали поздравлениями, пожеланиями «продолжать в том же духе» и прочими шуточками-прибауточками (некоторые были столь изощренными, что обе ученые дамы багровели и в ужасе затыкали уши). Отдельные юмористы предлагали даже производить измерения поглощенного и отвергнутого, дабы выстроить графики и сделать соответствующие научные выводы об уникальных особенностях его пищеварения. А Полинка — вот же тощая зараза! — неизменно протягивала ему чистенький одноразовый платочек — вытереть испарину с высокого конопатого лба.

«Засранец Дугалл» — так негласно звали его в научном мире. Прозвище одновременно подчеркивало непререкаемый авторитет ирландца и попутно слыло лучшей рекомендацией. «Засранец Дугалл сказал…» — и все, дальше можно было не спорить!

Но больше всех в подобных случаях смеялся он сам. Ирландцы — такой же веселый, острый, местами ершистый, находчивый и юморной народ, как и израильтяне; ну а здесь, в многонациональном рабочем коллективе, он играл социальную роль «еврей на стройке», то есть служил добровольным клоуном, непрестанное подтрунивание над коим сплачивало всю команду. Мне это было знакомо и понятно; кто как ни я занимался тем же самым тридцать лет своей службы!

Что интересно, «бунт желудка» всегда продолжался аккурат до конца экспедиции… но волшебным образом стихал ровно за неделю до отбытия. И тогда Дугалл мрачнел, тускнел и терял аппетит: ему просто не хотелось возвращаться домой, в родные стены Тринити-колледжа.

Мда-а, Тринити был спокон веков известен в Старом и Новом Свете! Он входил в состав знаменитого Дублинского университета, основанного аж в 1592-м году и являвшегося, наряду с Оксфордом, «одним из семи древних». Если говорить официально, то он именовался «Колледж Королевы Елизаветы и Святой и Нераздельной Троицы около Дублина».

— Ты где работаешь, Дуг, — поинтересовался я на третий день, когда археолог, пыхтя, помогал мне выворачивать из цепкого песка особо тяжелую тачку. — Где твоя альма матер?

— Тринити, — бросил он небрежно. Остановился, чтобы стереть обильный пот. И пристально взглянул на меня: врубился ли его недалекий собеседник-чернорабочий, о чем вообще идет речь.

— О-о, Тринити-колледж, — вежливо протянул я.

— Да ты и не слышал о нем… так, Серж? Ирландия, Дублин… Знаешь, где это?

Его лицо выражало разочарование. Он схватил какую-то палку и принялся быстро набрасывать карту родной Ирландии прямо на песке. Дугалл успел справиться с западным побережьем, когда я наклонился и перехватил его руку.

— Please, wait, — попросил я. — Подожди.

Отнял у него обломок деревяшки и молниеносным движением закончил весь контур. Потом добавил кое-какие мелкие подробности. И распрямился, гордый собой и проделанной работой.

— Залив Голуэй, — указал новоявленный картограф. — Аранские острова. На них по-прежнему говорят на древнем гэльском, не так ли? … Здесь — Северная Ирландия (я отчертил небольшую территорию на северо-востоке страны). Вот Белфаст. А это — Ольстер. Ну и на сладкое, крупный южный порт — Корк. И столица — Дублин. — Я дважды ткнул в песок в нужных местах. — Что, Дуг, пока правильно?

У того полезли глаза на лоб, причем абсолютно в буквальном смысле.

— А 16-го июня, на «Блюмсдей», ты наверняка шествуешь по городу в смешных одеяниях со своими дружками по джойсовским местам, повторяя маршрут самого знаменитого еврея в мировой литературе — Леопольда Блюма. Угадал?

Дуг хлопал и хлопал оранжевыми ресничками, сильно смахивающими на поросячьи, но по-прежнему ничего не говорил. Он был ошарашен.

— Хочешь подброшу тебе пару неприличных цитаток из последней главы «Улисса» — от лица засыпающей Молли? Или поверишь на слово?

— Э-э… — выдавил он.

— И чтоб ты самоутвердился, о твоем Тринити-колледже я действительно знаю очень мало. Помню только, что его закончили Джонатан Свифт, Оскар Уайльд… (здесь я немного напрягся, копаясь в памяти), Оливер Голдсмит и… и Сэмюэль Беккет. Вот! Пожалуй, всё.

Чтобы обрести дар речи, Дугу пришлось трижды приложиться к фляжке с противно-маслянистой водой. Я тоже отглотнул из нее, но не выпил, а прополоскал иссохший рот и сплюнул на песок.

— Может ты и Беккета читал? — в его ирландские глаза вернулась прежняя ирония и жизнерадостность.

— Конечно! — добил я. — «В ожидании Годо». Отличная пьеса! А биографию Свифта или, скажем, выдержки из его «Писем для Стеллы» я могу пересказать не хуже, чем преподаватели в твоем жутко старинном колледже.

Дугалл икнул от изумления.

— А о Голдсмите что скажешь? — продолжал испытывать меня недоверчивый историк.

— А-а, «Векфильский священник»? Огорчу твои лучшие патриотические чувства: полное мелодраматическое дерьмо!

— Согласен, — не стал возражать он; более того — горячо потряс мне руку.

— Я даже убогую «Клариссу» воспринимаю куда как благосклоннее. Можно сказать, перечитывая, каждый раз переживаю за последнюю: как там она — выкарабкается или нет… Впрочем, для восемнадцатого века Голдсмит сойдет. Но, знаешь, мне как-то больше по душе поздние англо-шотландские классики: Дойл, Уэллс, Честертон, Во, Вудхаус. Моя дочурка, кстати, от Шерлока Холмса и патера Брауна без ума! Наизусть шпарит! А уж о Скотте и Стивенсоне говорить нечего…

— А моя — только комиксы глотает! Вся в дуру-мамочку! — грустно обронил он.

— Ну что ж, бывает… — мне пришлось немного подбодрить приунывшего Дугалла.

— А ты кто по профессии, Серж? Филолог? Историк?

— Не-а, — я потянулся и лениво размял затекшую спину; выдержал паузу и закурил, — обычный полицейский. Был. Сейчас — пенсионер.

Дуг поразился еще больше.

— А откуда у тебя такие… необычные познания? Согласись, полицейский и…

— Школьная программа, родители, университет плюс общее развитие, — коротко и веско отрезал несостоявшийся «филолог и историк». И, как добрая ирландская тягловая лошадь, приналег на непослушную тачку.

࿇࿇࿇

Костлявые, длинные и узловатые пальцы Дугалла умудрялись ощупать каждую новую археологическую находку, в какой бы траншее она не обнаружилась. И каждый раз он выражал буйный и неподдельный восторг, ведь любой след древней письменности логично укладывался в стройную теоретическую цепочку, таившуюся в его умной голове. Я заметил, что чаще всего Дугалл предпочитал работать вместе с Полинкой: той неизменно сопутствовала удача, и посему она считалась неофициальным талисманом экспедиции.

Я орудовал лопатой позади их согбенных спин. Накидывать рыхлую землю в тачку было легко, так как ее предварительно дважды провеивал сквозь мелкие решетки и прочие сеточки еще один примечательный тип. Лливелин был почти ровесником мне и Дугу; идеальный кельтский череп выдавал его несомненное родство с древним населением Англии, а имя свидетельствовало о принадлежности к славному народу Уэльса.

На пятый день, когда наши теплые отношения с Полинкой окончательно перестали быть тайной даже для окрестных бродячих собак, подкармливающихся у полевой кухни, он подошел вплотную и, указывая мягкой археологической кисточкой на тощую задницу Фогеля, видневшуюся из траншеи, о чем-то горячо и увлеченно заговорил. Потом дважды ткнул пальцем в мою грудь.

Я прислушался. Слова, тягучей чередой вылетавшие из его рта, перемежались с английскими… вот только я, к своему стыду, не понимал ни грамма! Это малость смахивало на эльфийский язык в изложении Толкиена. Множественные сдвоенные согласные типа «лл» и прочие мягкие знаки отнюдь не улучшали мое восприятие.

— Да он валлиец, — насмешливо раздалось за спиной: это на помощь подоспел вездесущий Дугалл, который, кстати, тоже не очень четко — но на свой манер — выговаривал английские слова и сильнее, чем принято, раскатывал букву «р». — Хуже турка, одни сплошные дифтонги — хрен поймешь! И страна у них какая-то… мутная; одно название! То ли дело мой прекрасный остров! Слышь, Ли, не позорься; лучше давай на иврите.

К моему удивлению, Лливелин мгновенно перешел на иврит и выдал такую длинную сочную фразу касательно его запутанных отношений с сестрой, мамой и, увы, даже бабушкой Дугалла, что ее неприличную суть понял даже недалекий землекоп — начальник над кривой лопатой и тачкой… Куда там до него Метелке!

Я еще не подозревал, что Дугалл и Лливелин были одновременно и заклятыми соперниками (ибо каждый продвигал и героически отстаивал противоположные научные теории), и лучшими друзьями с сорокалетним стажем, ни секунды не обходящимися без взаимных подколок и сомнительных шуточек. И потому, желая сгладить назревающий национальный конфликт, вступился за валлийца.

— Дуг, а я вот болею за сборную Уэльса по регби! Честно!

Я и в самом деле был ее поклонником уже многие годы. На живом лице ирландца отобразилась смесь отвращения с изрядной толикой разочарования. А валлиец сразу же навострил уши. Потом растопырил обе ручищи (по локоть в песке) и горячо облобызал родственную душу.

— «Рэ-эд Дра-а-гонс»! — выкрикнул он.

— Райан Джонс! — во всю глотку поддержал я.

— Шейн Уильямс! — завопил Лливелин, нежно сжимая мои толстые бока.

— Ала-а-ан Ви-ин Джонс! — рявкнули мы разом, словно на знаменитом стадионе «Миллениум» приветствовали сейчас очередную молниеносную «попытку» (так называется занесенный в чужую «зачетную зону» регбийный мяч) этого легендарного игрока.

При громогласных проявлениях махрового валлийского национализма на Дугалла (вполне естественно — горячего патриота и фана сборной Ирландии!) внезапно напал приступ его обычной болезни. И он, оппортунистически выкрикивая на ходу непонятную фразу «Sinne Fianna Fail, Ata faoi gheall ag Eirinn», огромными прыжками унесся в дальний конец лагеря.

Вернулся Дуг через полчаса: удовлетворенный, умиротворенный и посвежевший.

— Что ты там орал по дороге?

— Гимн Ирландии, лучшей страны на свете, — гордо ответствовало «суперсветило».

— Ну что же, не спорю. И в самом деле достойная страна! А теперь, будь добр, переведи мне горячий монолог Лливелина; признаюсь, я не понял ни словечка.

Дуг невежливо пнул носком ботинка жопу валлийца, поглощенного изучением каких-то микроскопических камешков, застрявших в решетке, и — вот неожиданность! — весьма уверенно заговорил на том же тягучем и малопонятном языке. Ли кое-как разогнулся, еще раз ткнул грязным пальцем в сторону Полинки, а потом уставил его на меня. И повторил пару восторженных фраз.

— Мисс Полли так ждала тебя все это время! Ты даже представить не можешь, олух! — с удовольствием перевел Дугалл.

Глава 85. И ПОВАР, И ДОКТОР

— Вот залечу от тебя — будешь знать! — пророчески пообещала Полинка, когда мы лежали, обнявшись, в синеватой полутьме. За открытым пологом через мгновение должно было вспыхнуть утреннее зарево.

Я хмыкнул, но не отреагировал на провокацию, а лишь слегка шлепнул ее по голой заднице. Предыдущие полчаса мы были заняты очередным шутливым обсуждением животрепещущей темы «Кто ж кого соблазнил первым?» — причем Полинка смела нагло заявлять, что вся ужасная вина всецело лежит лишь на мне одном. «Не виноватая я-а, ты сам пришел!» — твердила она комично-довольным голосочком.

— Да-да, — подтвердила она радостно. — Здесь же сплошная антисанитария; даже воды ночью в душе нет.

— А таблетки? — глупо поинтересовался я.

— Какие к черту «таблетки»! — фыркнула она. — У меня? Откуда? Отродясь не имела.

Я обдумал поступившую информацию, что-то прикинул и разрешил:

— Ладно, уговорила. Но учти: заказываю девочку!

— Да ты и с одной еле справляешься! Куда тебе две сразу? — хихикнула «невиноватая».

— А вот и не угадала — нянчиться будешь сама! А я… — мда-а, вот же номер! — стану осуществлять общее руководство. Идет?

— Еще чего! — воспротивился Фогель, впрочем, с той же довольной интонацией, — рожу, сразу суну тебе и умотаю в экспедицию… Пеленки, распашонки, детское питание — бр-р! Кормить грудью точно не буду, да и чем тут кормить?

Она убрала руку с моего лица, переместила ниже, что-то нащупывая, и через мгновение — как вполне весомое доказательство вышесказанному — на меня целомудренно уставился вишневый подростковый сосок.

— О! — внезапно осенило меня. — А мы сплавим ее Майке: то-то обрадуется нежданной молочной сестричке! Будет воспитывать, стирать да катать в колясочке.

Представив эту невероятную ситуацию, Полинка захохотала, и пришлось зажимать ей рот, дабы не всполошить соседей. Впрочем, ее веселье передалось и мне.

— Ладно. Будем считать, что обсудили! … А теперь — подъем! — скомандовал я. И, развернувшись боком, легонько взбодрил Фогеля «на труд и на подвиг» самым доступным способом — подтолкнув под зад коленом.

࿇࿇࿇

Только-только начинавшийся день был знаменательным: сегодня мне предстояло сменить профессию чернорабочего на более почетную… Началось все с того, что как-то после обеда я забрел на кухню; там, приткнувшись к огромной сетке с местной картошкой, кемарил утомившийся повар — единственный на всю экспедицию. Молодой парень, энтузиаст своего дела прибыл из далекой Австралии. На самом деле, он тоже был археологом, аспирантом на историческом факультете, и, конечно же, собирался принять деятельное участие в раскопках. Но стряслась беда: штатного повара прихватил аппендицит еще до отлета; искать замену было поздно, а брать кого-то из местных осторожный Мэттью побаивался — он хорошо знал «уровень гигиены» среди туземцев. И пришлось Эду — именно так звали парнишку, припомнить свою прежнюю профессию. Однако по имени к Эду не обращались: в первый же день ехидная Полинка присвоила ему прозвище «Коала». Отныне так и повелось.

От звука моих шагов Коала вздрогнул и распахнул глаза.

— А-а, привет, Серж, — он потянулся как истый ленивый медвежонок и сладчайше зевнул, — стоило отрубиться на пять секунд, как опять кошмар приснился.

— Устал?

— Не то слово! И прислуга бестолковая. Одно название — египтяне! Прикажешь почистить картошку — принесут тебе огурец.

— А кошмар какой?

— Да прежний… Вторую неделю долбит. Представь: собирается в столовой вся голодная орава, стучит ложками о стол… а у меня еще ничего не готово! Ужас!

Из соседнего отсека (там мыли посуду) донесся грохот — это упала целая стопка металлических тарелок.

— … твою маму! — заорал Коала. — Подними и перемой все! Живо! — Он потянулся еще слаще и пробормотал: — Не, все равно не поймут…

— Не вставай…

Я выглянул за пластиковую занавеску, строго указал на гору рассыпавшихся тарелок, потом перевел палец на ведро с чистой водой.

— Знаешь, я вкалывал в кафешке для водителей большегрузов — зарабатывал на обучение. Сутками! Но так никогда еще не уставал. Да и подмена конечно же имелась.

Он снова принялся заразительно зевать.

— Сча еще пару минуток поваляюсь и примусь за ужин. А то не успею! Я ж не ожидал встретить здесь столько прожорливых особей. Одна мисс Полли чего стóит!

— Помочь? — участливо предложил я. — Там они наткнулись на что-то ценное и сейчас трудятся в основном кисточками. Так что моя тачка и лопата временно без дела.

— А ты умеешь? — сразу оживился Коала.

— Обижаешь! В стройотряде я в одиночку готовил на целых двадцать шесть голодных ртов! Ты знаешь, что такое «stroiotryad», Коала?

— Да, — уверенно отрапортовал он, — это принудительный труд в ГУЛАГе! … Заключенные, расстрелы, лагеря, Сталин, так? Я это проходил на втором курсе.

— Не-е, это просто студенты на подработках, — вежливо поправил я. И не без гордости признался: — У меня даже поварской диплом где-то хранится!

В мутно-сонном взоре Коалы появилась плохо скрываемая надежда.

— Да диплом — чепуха! — недоверчиво произнес он, словно опасаясь спугнуть удачу.

— А ты проверь в деле! — коротко предложил я.

Коала радостно вскочил, ринулся к большому цветному рюкзаку и извлек из него еще одно поварское облачение, одноразовые перчатки и прочие кухонные причиндалы. Австралиец слыл чистюлей и любил, чтобы все происходило «по правилам». Затем достал парочку разномастных ножей, осторожно проверил их остроту и протянул мне. С него мигом сдуло всю сонливость.

— Ну что ж, — весело сказал аспирант, — вот и проверим!

… «Проверка» продолжалась почти до полуночи, ибо мы решили загодя подготовить продукты и на следующее утро. Вначале я значительно отставал от бешеного темпа Коалы, который метался от разделочных столов к бакам и кастрюлям, умудряясь не уронить и не пролить ни капли. Но затем, когда в процессе работы выяснилось, что мы оба обожаем старый манчестерский пост-панк, Коала тут же врубил на полную мощность бум-бокса легендарную «Joy Division». И дело сразу пошло на лад, ибо под леденящие завывания Йена Кёртиса наши движения синхронизировались и приобрели общую слаженность.

Мрачная, заунывная, упадническо-трупацкая музыка (напомню: страдавший тяжелейшей формой эпилепсии Кёртис повесился уже в двадцать два года) заполоняла окрестности, да так мощно, что египтяне в соседнем «посудном отсеке» сразу примолкли. Но на нас она подействовала умиротворяюще. И мне почудилось, что неуверенному, глухому и прерывающемуся вокалу солиста стали вторить окрестные шакалы — уж не знаю, водились ли они в округе! Зато роскошный ужин был готов в рекордно короткие сроки.

Когда кухонные рабочие принялись за мытье посуды, Коала потащил меня к шефу, то бишь к Мэттью (Дуг отсутствовал, ибо предсказуемо восседал в отхожем месте). Из изысканной и витиеватой речи австралийца следовало, что экспедиция не должна впустую расходовать ценнейшие человеческие кадры (ими, естественно, являлся я!) на переноске дерьма. И посему он слезно просил командировать меня на кухню.

Высокое начальство тоже любило пожрать и благосклонно отнеслось к нижайшей просьбе. И я вновь, уже второй раз за время нахождения на Ближнем Востоке, «пошел на повышение».

Работы стало больше. Точнее, она занимала теперь все время: от дорассветных сумерек (нам нужно было соорудить ранний завтрак еще до подъема голодной оравы) и продолжалась даже после заката. Вначале оба повара трудились вместе, но потом Коала наконец-то уверовал в мои силы и таланты и мы распределили смены: допустим, завтрак готовил он, потом на обеденную вахту заступал я… и так далее. Таким образом, неутомимые кулинары заполучили даже какое-то время для отдыха — часиков по шесть. И нас это вполне устраивало… Слегка похвастаюсь: большая работа днем и не менее большая любовь ночью — их мог выдержать только такой подготовленный, тренированный и невозмутимый человек, как я.

࿇࿇࿇

— Дуг, — спросил я после ужина, когда мы вдвоем опустились в тени у общей палатки, — а что у тебя с животом?

Сейчас была не моя смена, и повара тянуло поболтать.

Он грустно махнул головой:

— Пустяки! Банальное расстройство желудка. Но, что прикольно, накрывает каждый раз, стоит удалиться от родного Эрина на пару сотен километров.

— Патриотический понос? — предположил я.

Археолог буркнул что-то на ирландском; как мне показалось — это была крайне нецензурная фраза.

— Черт его знает! — он опять перешел на английский. — Возможно, подцепил в тропиках каких-нибудь амеб. И они, как попадают обратно в родную среду, радуются жизни и быстренько размножаются… Я ж проверялся у врачей — бестолку… Антибиотики тоже не помогают.

— А гастритом не страдаешь? Операций на желудке или кишечнике не было?

— Да ты что! Дома сметаю все подряд! И здоров, как бык! … Погоди-ка…

Дуг лениво встал, ухватил неподъемную тачку и легко отжал ее над головой аж пять раз.

— Круто!

«Светило» выдохнуло, отряхнуло ладони и свалилось обратно на песок.

— А хочешь — вылечу? Причем в два счета!

Он скептически плюнул — так метко, что угодил в чей-то бесхозный рюкзак.

— Пустое, Серж. Не поможет! И ты разве врач?

— Нет. Но довольно часто попадал в ситуации, когда приходилось лечиться кустарными методами.

Дуг развернулся ко мне вполоборота и подставил ладонь под рыжевато-сивую ирландскую голову.

— И?

— У тебя есть виски?

Он с ужасом взглянул на меня:

— Откуда? Я ж не пью!

Это было чистейшей правдой. Дуг слыл абсолютным трезвенником, хотя, замечу, дымил, как паровоз — еще почище меня! Он курил дикий самосад, от запаха которого выворачивало не только двух привередливых дам, но и такого закаленного курильщика, как ваш покорный слуга.

— Ирландец — и не пьет виски?! — подначил самозваный врач.

— Так получилось, — откомментировал он, не вдаваясь в подробности.

— Но лечиться-то будем? А боишься в одиночку — давай вместе! Я охотно поддержу.

«Суперзвезда археологии» еще раз окинула меня подозрительным взглядом.

— А сработает? — неуверенно спросил он.

— Еще бы! Результат практически гарантирован. Если хочешь — можем поспорить! Ставка — пятьсот долларов. Тем более, учитывай: я — не как ты, капиталист! — человек небогатый. На неоправданный риск идти не хочу… Поможет!

Собеседник протянул руку. Дважды боязливо отдернул ее, но потом все же решился на пари и вложил костлявую ладошку в мою. Я торжественно разбил рукопожатие.

Дуг встал и побрел в соседнюю палатку, откуда доносились развеселые голоса. Как и в любой другой экспедиции, алкоголь здесь не переводился, разве что употребляли его гораздо реже и с известной оглядкой на жару: кому охота заработать пост-похмельный инсульт, стоя на карачках под палящим солнцем! Впрочем, для веселых разговоров народу, как правило, хватало стопочки две-три.

Через минуту он приволок внушительную бутылку, опустошенную примерно на треть.

— Настоящий ирландский, — он любовно погладил этикетку, — о-о, мой родной Эрин! О-о, uisce beathadh… благословенная «вода жизни»!

Тут Дуг нюхнул из горлышка и поперхнулся:

— Damn! Какая гадость!

— Пациент, не нойте! А найдите две емкости, — строгим голосом врача прервал я ностальгические восторги. — Впрочем нет, садись! Я сам схожу.

«Доктор» поднялся на ноги, дошел до кухни, изъял из буфета две большие металлические чашки. В одну насыпал чайную ложку соли, причем «с горкой». Призадумался; щедро добавил черного перца — рано утром я загодя намолол его на неделю. И вернулся «на улицу».

Дуг с опаской поглядывал на мои действия. А я налил обе чашки почти до краев, пальцем размешал в одной из них соль и перец и выставил перед «пациентом».

— Ты и в самом деле никогда не пил? — так же строго переспросил я.

— Вообще.

— Ага. Тогда давай так, — я немного поразмыслил, — главное в нашем нелегком врачебном деле, чтобы пациент всецело доверял своему избавителю… Согласен, да?

— Мд-а…

— Слушай дальше. Любое горькое и противное лекарство нужно принимать быстро, залпом и до последней капли. А потом, чтобы организм хорошенько усвоил это целебное средство, следует улечься и подремать до рассвета. Моя фирма гарантирует, что ты будешь дрыхнуть аки новорожденный младенец. А завтра проснешься: отдохнувшим и абсолютно здоровым!

Я говорил медленно, внушительно и с расстановкой.

— Тебе б не поваром работать, а гипнотизером, — нетерпеливо прокомментировал он. — Давай, гони свое пойло!

— Тогда вместе — и на счет «три»! За великую и древнюю страну Ирландию и еще более древний и славный Израиль. Леhаим! За жизнь, Дуг! Раз! Два! …

Наши руки поднялись абсолютно синхронно. Дуг зажмурился, набрал побольше воздуха… и опрокинул в горло всю чашку. И даже — герой-герой! — не закашлялся.

Я лишь сделал вид, что пью. Пока его глаза были закрыты, «доктор» умудрился убрать полную чашку куда подальше.

Дуг резко дохнул, и я узрел его неподдельные слезы. Меня обдало запахом самогона — «фирменной» ирландской сивухи самого низкого пошиба… «И почему ж она всегда столько стоит?» — мелькнуло в голове.

— Ну и отрава, — произнес он сквозь слезы. — Причем ирландская! На морской воде… ох… что ли?

— Нет. Просто я добавил свое тайное средство, — успокоил его врач.

Потом ласково подхватил начинавшего резко косеть археолога под локоть и бережно сопроводил до палатки. Отбросил полог, уложил пациента на спальник и пожелал «лайла тов». Как вы помните, на иврите это означало «спокойной ночи».

Сам вернулся обратно к кухне. Взял бутылку, сквозь воронку аккуратно слил чашку обратно — как вы понимаете, сегодня ночью меня ожидали кое-какие делишки, и посему я хотел быть в форме. Закрыл пробку и ласково погладил пузатое горлышко. Уселся на песок, снова закурил и какое-то время наблюдал за мягким светом южных звезд.

От палатки Дуга тихонько доносилось невнятное мурлыкание на ирландском. «Подействовало!» — порадовался наш лекарь-шарлатан… И пошел к Полинке.

А «целебное средство» я все же припрятал — так, на всякий случай.

Глава 86. КЕМ НА САМОМ ДЕЛЕ БЫЛА ОТКРЫТА ИНДИЯ

Временная стоянка археологов — та еще деревня! И посему слухи о нашем пари распространились со скоростью молнии. Развлечений здесь было кот наплакал, а научные мужи оказались народом весьма азартным. Так что когда я заступил на свою утреннюю вахту, сварганил завтрак и выглянул в «общий зал» столовой, меня поджидал оживленный многоголосый гомон и огромный кусок картона, на котором было намалевано:

«Dug vs. Serge»

Рядом — изображена опустевшая бутылка виски. С другой стороны — красовался похабный и весьма реалистичный рисунок: нечто, отдаленно напоминавшее то ли неведомого пернатого, то ли человекообразную обезьяну, раскорячилось на краешке раскопа, выставив голую задницу и печально свесив гениталии. Из-за земляного бруствера виднелись чьи-то чумазые рожи: подразумевалось, что за бедным Дугом наблюдали местные жители.

Ниже следовали столбики с именами и цифрами. Ну надо же! — археологи делали ставки на нашу ставку. Беглый подсчет в уме давал понять, что vox populi, то есть глас народа, сомневался в заезжем лекаре и посему мои личные шансы на победу оценивались крайне низко.

Завершающая строчка была написана легко узнаваемым детским почерком: «мисс Полли» изволила поставить на меня аж пять сотен! И я приободрился!

За завтраком любопытные глаза всех присутствующих были устремлены на Дугалла. Они провожали каждый кусок, каждую ложку, отправленные в его прожорливый ирландский рот.

«Добавочки, Дуг?» — заботливо предложил кто-то. Тот не отказался, и мне пришлось лишний раз залезть огромным черпаком в военный термос с кашей. «Ешь и ничего не бойся», — успел прошептать я, когда наваливал ему вторую порцию на тарелку.

Покормившийся народ вылез из-за столов, причем каждый норовил пожать мне руку в знак благодарности (ибо готовил я не хуже, а возможно и лучше Коалы — тот беспробудно отсыпался сейчас в палатке перед дневной сменой) или хотя бы крикнуть «спасибо». За короткий перерыв туземная обслуга должна была убрать со столов грязную посуду, пополнить емкости с чистой водой, протереть столы, хорошенько проветрить палатку, одним словом — подготовить ее к ежедневной планерке. Которую, добавлю, сегодня ожидали с преогромнейшим любопытством и нездоровым интересом. Да еще бы: общая сумма ставок составила, если я правильно запомнил, более одиннадцати тысяч долларов — прям не экспедиция, а ипподром какой-то!

Дуг — вот фокус! — объявился минута в минуту, то есть без опозданий, — в тот самый момент, когда ехидный Мэттью должен был поинтересоваться: «Ну и где ж этот засранец?»

Палатка затихла.

— How are you, Dug? How much? — крикнул кто-то нетерпеливый в гробовой тишине.

— Nothing! — коротко ответил тот. — Ничего. — И показал свернутый столбик розовой туалетной бумаги.

Аплодисменты, которые грянули в столовой, могли составить честь Большому Лондонскому симфоническому оркестру! Но они предназначались одному-единственному человеку, самозваному лекарю. То есть мне.

Я медленной важной поступью прошествовал меж рядами столов, добрался до Дуга, который по-прежнему стоял у входа, сжимая неиспользованный рулончик, взял его руку и поднял вверх. И громогласно объявил:

— Победила дружба!

Снова грянули аплодисменты, правда, теперь не такие уж и громкие, ибо проигравшие (читай: не поверившие в мой успех) скорбно подсчитывали убытки. Дуг наконец-то спохватился: он расстегнул клапан карманчика, отслюнявил искомую сумму и торжественно передал заслуженный гонорар своему спасителю.

В зале возникло оживление: неофициальный казначей сего мероприятия вооружился калькулятором, карандашом, списком и принялся раздавать выигрыши. Больше всех повезло Полинке. Она пробилась ко мне — гордая победой и довольная нежданным выигрышем.

— Ну и каков же был конечный коэффициент?

— Двадцать пять — к одному! — алчно похвастался Фогель, пересчитывая разномастные смятые бумажки.

— Вот же тощая жопа, — притворно вспылил я, — лечил, выходит, доктор… а ты заработала в пять раз больше — аж две с половиной штуки! Так нечестно! Должна ж и лошадь-победительница что-то поиметь на этих скачках!

— Поделим пополам, — Полинка была щедрым и бескорыстным человечком. — Но потом, когда никто не увидит…

Тут общий шум и гам прервало что-то наподобие боксерского гонга — это седовласый Мэттью изо всех сил ударил половником по пустому чайнику: «Ба-а-м!»

Все стихли.

Англичанин властно протянул руку в мою сторону.

— Отныне мы будем называть тебя «доктор Серж», — признал шеф мои заслуги. — И лично обещаю, что не забуду твое имя, когда стану составлять списки на следующую экспедицию.

࿇࿇࿇

Я даже не удивился, когда поздно вечером в нашу палатку забрел Дуг.

— Пациент прибыл для очередного приема лекарства, — бодро отрапортовало археологическое «суперсветило», — и с готовностью подставило чашку-термос объемом где-то на половину литра, не менее…

Я строго сдвинул брови.

— Не-не, даже не надейся: лекарство предполагало одноразовый прием! «Отгощен», — как говаривала моя бабушка. — Это слово я специально произнес на родном языке. — А то, не ровен час, сопьешься.

— What means «otgosch…en», Serge? — споткнулся он на непреодолимом сочетании согласных.

— Это означает «enough», достаточно, — перевел я.

Но Дуг настойчиво сунул кружку мне под нос.

— Знаешь, боюсь, что опять… Словом, хотелось бы закрепить… успех.

— А сколько раз ты успел побывать на горшке, мой друг?

— Один раз! — похвалился он. — Прямо как дома: час в час. И не тянет! Так нальешь или нет?

— Вот наглый ирландский алкоголик! — деланно возмутился я. На самом деле, меня самого разбирало посидеть, поболтать и хорошенько выпить в теплой компании; короче, вспрыснуть неожиданный выигрыш. И перевел взгляд на Полинку. Та расплылась в улыбке и подвинулась, освобождая место для столь именитого гостя.

Дуг сочно чмокнул ее в макушку и восторженно молвил: «Как я люблю тебя, девочка!»

Я же разворошил свой рюкзак и достал из потайного внутреннего кармашка набор металлических «охотничьих» стопочек. Они сопровождали меня всю жизнь — наверное, еще с лейтенантских погон, — и здорово выручали в непредвиденных ситуациях. Потом вылез из палатки, опустился на четыре точки и начал по-собачьи раскапывать сыпучий грунт. Извлек заветную бутылку (она почти не нагрелась за день), обмахнул ее от последних песчинок и позвал нашу высоконаучную компанию:

— Эй, вы, протосинайские засранцы! Выбирайтесь из духоты на свежий воздух! Лекарство готово!

Полог приподнялся, и на меня с вызовом глянули два негодующих ирландских глаза.

— Это кто здесь «засранец»? — возмущенно вопросил археолог.

࿇࿇࿇

О-о, как повезло дублинским студентам, ведь Дуг был прирожденным лектором да и просто отличным рассказчиком. Его умная голова содержала гигантское количество самых невероятных историй и баек; он свободно перескакивал из века в век и с легкостью переходил с народа на народ, с войны на войну; знал подноготную всех династических браков и блистал россыпями занятных статистических данных. Все это красноречие было сдобрено непередаваемым ирландским юмором и, что немаловажно, подкреплялось изрядными глотками виски. Похоже, Дуг наконец-то распробовал вкус алкоголя.

— … И вместе с обещанным золотом несовершеннолетняя принцесса-инфанта привезла в качестве «подарка» своему коронованному жениху банальный сифилис, — завершил он очередной рассказ. Полинка, как и я, слегка разомлевшая от усталости и алкоголя, вяло хихикнула.

Вполне ожидаемо, наш неспешный разговор переключился на древний Израиль. Начался он издалека, но, увы, я не застал завязку истории, так как был вынужден сбегать к начальнику экспедиции за еще одной бутылкой. «Дугу требуется лекарство», — коротко доложил я, и шеф сочувственно кивнул. Да он и сам сидел в одиночестве за картами аэрофотосъемки (судя по обозначениям, она была израильской), прихлебывая из стакана какую-то прозрачную жидкость. В ней плавал одинокий зеленоватый кусочек местного лимона. «От малярии», — стыдливо соврал Мэтт, и я участливо покачал головой, ибо даже пятиклассники-второгодники знали, что малярии в этих сухих песках отродясь не водилось!

— … Капитан Кабрал встал на рейде Кочина — огромного города на юге Индии. Ночью ему не спалось: еще бы — ведь он первым, наравне с Вашку да Гамой, обогнул огромную Африку и проложил морской путь к этому загадочному, таинственному континенту, полному золота и драгоценностей! — тут Дуг на секунду умолк и нетерпеливо выхватил из моих рук вожделенную бутылку. — И алчному завоевателю уже мерещились лавры первооткрывателя, несметные награбленные сокровища и признательность своего монарха, выраженная в званиях, почестях, наградах и тысячах полновесных монет.

Итак, экипаж, кроме вахтенных, еще почивал. А наш морской волк нетерпеливо бегал по палубе, нацеливаясь подзорной трубой на неведомый берег. Увы, наблюдениям мешал утренний туман. Когда сменившийся ветерок принялся развеивать плотную дымку тропических испарений, рядом, тоже на рейде, внезапно обнаружилось какое-то гражданское суденышко. Еще точнее — некое подобие шлюпки. А если говорить прямо, то это была утлая лодчонка с одиноким рыболовом, решившим спозаранку мирно поудить прямо под носом у иностранного военного корабля, который — вот же странно! — нисколько его не интересовал.

«Свистать всех наверх! — заорал капитан. — Приказываю наладить контакты с туземцами! Где там у нас завалялись бусы и кольца в нос?»

С борта экстренно спустили шлюпку, и бравые матросы, подгоняемые энергичными ругательствами боцмана, принялись выгребать против течения. Вскоре рыболова (не «рыбака», а именно горожанина, вышедшего поудить) споро доставили к судну и подняли при помощи специального веревочного кресла. Он по-прежнему не проявлял ни малейшего удивления.

Зато все больше и больше офигевал сам Кабрал! Он даже протер глаза: один раз, другой, третий. Ибо «рыбак» был облачен в явно европейскую одежду, да и лицом точно не смахивал на смуглых индусов! Более того — его хитрая и продувная физиономия смутно напоминала морскому волку что-то невероятно знакомое и слегка подозрительное…

Как и экскурсовод-энтузиаст в крепости Масада, Дуг выдержал хорошо просчитанную паузу, призванную подогреть наше любопытство. За это время его рука невзначай сорвала пробку: первым он плеснул себе, а затем уж и нам.

— «Бла-бла-бла, — коверкая с трудом зазубренные слова, обратился капитан к подозрительному незнакомцу на дикой смеси из всех восточных наречий. — Калям балям?»

Увы, житель славного города Кочина не понимал ни слова.

«Что за черт, каррамба! — рявкнул капитан, обращаясь к сотоварищам, — кого вы мне выудили? Он же туп, как арабский тапок, раз не понимает человеческой речи!»

Командующий эскадрой в гневе разразился непередаваемыми морскими проклятиями и швырнул связку дешевых, заранее заготовленных бус-стекляшек прямо на палубу.

Испанский и португальский, да и множество других европейских языков, заканчивая румынским, имеют несомненные латинские корни. И вот что интересно: при звуках ругательств «рыбак» оживился и стал кивать головой. «Каррамба! — радостно повторил он. — Буэнос диас! Дзень добры!»

Челюсти просоленных морских волков, повидавших все катаклизмы: от проказы в Гвинее до ужасающей эпидемии триппера у портовых проституток в Гибралтаре, отвисли до волосатых пупков. А рыжеволосый незнакомец принялся резво болтать на некой смеси из всех европейских языков, — да так, что и не остановишь!

И тут… — да-да, Серж, капни мне еще немного! Вот умница! — выяснилась невероятная вещь. Оказалось — полный шок! — что горожанин являлся… польским евреем! Еще раз, по слогам: «поль-ским!» То есть не ожидаемым дикарем, а представителем достойнейшей европейской страны, даровавшей миру Миколая Коперника, Тадеуша Косцюшко, Адама Мицкевича и прочих выдающихся мужей. Причем он не был заезжим негоциантом или неугомонным путешественником. Он просто жил здесь — тихо и мирно, как и сотни его предков-израильтян, освоивших это радушное и щедрое побережье эдак за полторы-две тысячи лет до назревавшего сегодня «торжественного открытия Индии». О древности и даже некой ветхости этих колен Израилевых свидетельствовали также несколько кочинских синагог — самых старых на западном побережье Индии; одна, кстати, благополучно сохранилась и действует в наше время.

Ночь у Кабрала опять была бессонной. Он изрядно нагрузился отвратительно-приторным алжирским вином, захваченным полгода назад на безымянной фелюге, и теперь в гневе бил пустые бутылки о дубовую дверь каюты, где заперся, вернее — укрылся от позора. И почти до трех часов вахтенные слышали его гневные вопли, перемежаемые стонами и богохульнейшей божбой на всех языках мира. «Кругом одним евреи! Первооткрыватель, его маму! Капитан хренов! "Открыл", называется! О-о, кретин!»

Ранним утром он громогласно вызвал к себе подвахтенного штурмана и распорядился поворачивать обратно. А чтоб приказ был выполнен скоро и в точности — подкрепил его изрядным пинком по ядреному португальскому заду опешившего моряка.

Глава 87. ЮНАЯ И НЕВИННАЯ ЖЕРТВА МАНЬЯКА-ПОЛИЦЕЙСКОГО

На следующий день Дуг умотал на экспедиционном грузовичке, возившем припасы на мою кухню. Вернулся он ближе к вечеру. Я, как и обычно, участвовал в разгрузке: таскал овощи, фрукты, консервы… но вместе с ними ирландец, деланно кряхтя и ухмыляясь, достал из кузова две неподъемные картонные коробки с до боли знакомыми опознавательными знаками.

Это был запас виски. По моим скромным прикидкам, его хватило бы на роту-другую отборных алкоголиков; например, красноносых шотландских гвардейцев, охраняющих резиденцию Ее Величества королевы.

— От малярии… и расстройства желудка, — резюмировал он. — Шеф распорядился!

࿇࿇࿇

Я не видел Полинку целыми днями; мы кратко пересекались лишь на завтраке, обеде и ужине. Она усаживалась где-то вдали, в секунды сметала с тарелок мою жратву, громко требовала добавки и снова исчезала в своих норах-раскопах. Но неизменно участвовала в посиделках с Дугом, а ближе к полуночи по-военному быстро ополаскивалась в душе… и набрасывалась на меня в палатке.

— Что это с тобой происходит? — спросил я, заинтригованный ночными приступами буйной нежности: странное сочетание слов, не правда ли?

— Наверстываю упущенное за двенадцать лет, — на полном серьезе призналась она.

— А почему именно сейчас? — судя по всему, я сморозил большую глупость.

— А когда ж еще? — простодушно удивился Фогель.

Вот и сегодня она нетерпеливо ёрзала на сложенном у палатки спальнике, дожидаясь, когда рассосутся гости. Но те не торопились. И вообще, у нашего «домика» наблюдался какой-то ажиотаж, ибо на огонек заявился сам шеф: «подлечиться у доктора от малярии», — стеснительно пояснил он. Высокого гостя сопровождал Ли и мой напарник Коала, только что закончивший смену. Ему тоже не терпелось выпить.

Дуг, как вы сами понимаете, объявился гораздо раньше. Проклиная ранние южные потемки, он набрал где-то в окрестностях редкого здесь сухостоя, да украл несколько досок из столовой — и теперь нашу теплую компанию освещал и согревал небольшой костерок. На багровых угольках дозревали открытые банки тушенки: ужин давным-давно миновал, и нас опять пробило на еду. Скатертью служил мой разнесчастный спальник, украшенный грубо вскромсанным контейнером с местными оливками.

Некую камерность и, я бы сказал, интимность, шикарной картине всеобщей пьянки добавляли гордо реявшие прямо над головами собравшихся предметы женского туалета и носки, развешенные для просушки на длинной веревке. Кощунственно замечу, что изрядно застиранные и посему полинявшие тряпочки напоминали мне традиционные буддийские флажки-лунгта, коими так любят украшать в Тибете монастыри, ступы и прочие религиозные сооружения. Впрочем, это никого не смущало, так как практически каждая палатка в лагере выглядела схожим образом.

Компания охотно травила археологические байки; я не решался перебивать чей-то очередной обстоятельный рассказ и посему выступал сегодня в роли благодарного слушателя. Полинка, по обыкновению, умостилась где-то в районе моих ног. Словом, всем было очень хорошо.

«На раздаче» находился сам Мэттью. Он разливал по стопкам вонючее пойло (Дуг, второпях, перепутал родной ирландский виски с шотландским… В чем отличие? По стародавним незыблемым традициям первый перегоняли аж три раза, второй — лишь дважды) и передавал нам липкие стопки, к которым успел пристать песок. Это священнодействие являлось несомненным знаком уважения. Торжественнее всего он подал выпивку Полинке, и та приподнялась с земли, дабы подчеркнуть свою признательность. Да и тост как раз был персональный — за «мисс Полли».

Мэттью начал произносить что-то сугубо высокопарное, когда в нескольких метрах от костерка (как я и сказал, вокруг сгустилась непроглядная темень) послышались осторожные шаги; блеснули чьи-то глаза, а затем — и еще одни. Я сразу же включил мощный фонарик — почти прожектор — и направил луч на источник шума.

Нет, это были не шакалы! Не террористы и даже не верблюды, а всего лишь пресловутые ученые дамы. Застигнутые врасплох, да еще и всей честнóй компанией, включавшей руководство, кое они точно не ожидали узреть, дамы изобразили невинный вид: мол, совершаем вечерний моцион — что тут такого? … — и резко свернули обратно. Но я отлично видел, как доморощенные шпионки жадно зыркнули сначала на Полинку, затем на меня и брезгливо покосились на гостеприимно открытый ящик с бутылками. Обе угловато-мужские задницы, обтянутые зелеными штанами, исчезли в потемках.

— Мэтт! Ты словно Ной: у тебя тут каждой твари по паре! Из какого зоопарка их извлекли? Или из кунсткамеры? — неполиткорректно пошутил я. Алкоголь начинал воздействовать на язык, и ваш покорный слуга выдал эту сомнительную фразу, не подумав о последствиях.

Шеф вздохнул, повертел в руках полную стопку, затем все же закончил велеречивый тост в честь Полинки. И, лишь когда все выпили, снизошел до ответа.

— Нет, доктор, — он обращался ко мне именно так с того приснопамятного дня, — не из зоопарка. И даже не из музея. Поверь — это и есть современная жизнь во всей ее красе: с «культурой отмены», непрестанными обвинениями в «харрасменте» и прочими удовольствиями. — Мэтт оглянулся в сторону: не подслушивают ли? — И если ты думаешь, что они имеют хоть малейшее отношение к этим благословенными пустынным местам, колыбели человечества, — шеф обвел пустыню торжественным взмахом руки, — то глубоко ошибаешься. Первая сочиняет многотомный труд — «исследование» на тему, как много женщины сделали для блага окружающих — начиная аж от бедного Адама…

— Адам Ришон, он же Адам Кадмон, — дополнил Ли на хорошем иврите. И рыгнул, деликатно прикрывшись ладонью.

— Заткнись, валлиец, — шеф ткнул пальцем в его сытый живот, — я зазубрил иврит, когда ты еще не родился. А будешь перебивать — отправишься обратно: пасти вонючих овец на родных холмах в долбаном Ллан… — черт, как там правильно?!

— Лланвайр-Пуллгуингилл, — благоговейно оттарабанил Ли. Он действительно происходил из этой знаменитой деревушки, чье неофициальное название было еще длиннее и переводилось как «Церковь святой Марии в ложбине белого орешника возле бурного водоворота и церкви святого Тисилио неподалеку от красной пещеры». И сей факт был дополнительным поводом для насмешек.

— Вот! — грозно подтвердил шеф. — Именно в этой дыре!

Ллливелин виновато икнул. И попытался забить, а точнее — залить спазмы своего пищевода дополнительной порцией виски. Стопки давно перепутались и, сдается, он стащил именно мою.

— … И почти каждый абзац или глава начинаются с одной и той же однотипной, слегка варьирующейся фразы: «женщины играли огромную роль в первобытном обществе», «женщины занимали главенствующее положение в Древнем мире», «в Средневековье сильные мужественные женщины укрепляли мир и связи меж государствами при помощи династических браков»…

— Ага-ага, кто б их вообще спрашивал: где поймали — там и поимели! А выдали замуж в десять лет — и все! — не унимался Ли. Странное дело, но с количеством поглощенного спиртного одновременно улучшался его английский.

— … «Умели читать, писать, знали иностранные языки, руководили странами в отсутствие мужей»… — увлекшийся перечислением Мэтт налил сам себе и хлопнул в одиночку, того не замечая. — Женщины то, женщины сё… — допустим, они, оказывается, изобрели колесо и повозку! Доказательства отсутствуют, но ведь «все мужчины участвовали в непрерывных войнах, и только гибкий, тонкий, высокоинтеллектуальный и предприимчивый женский ум мог придумать нечто, разгружающее их от переноски тяжестей». Железная логика — и ведь не поспоришь!

Вот она и снует по всем экспедициям мира — добывает себе «доказательства»… И попробуй не допустить! А для подтверждения сего околонаучного бреда в единую кучку собраны Клеопатра, Сапфо, Лесбия, Жанна д’Арк, Мария Склодовская-Кюри и даже лесбофеминистка Андреа Дворкин.

При упоминании слоноподобной Дворкин Ллливелин хрюкнул. И мигом получил по загривку.

— Веришь, доктор, она притащила две недели назад черновик своего глобального труда и не отставала, пока я не изучил эту хрень от корки до корки! Когда же добрался до утверждения, что первый в мире алфавит изобретен какой-то неведомой домохозяйкой, — а как иначе она могла подсчитывать и записывать доходы и расходы, — то у меня возникли сразу две стойкие идеи. Первая — громко расхохотаться ей в рожу. А другая — порвать в клочья эти бумажки на чужой голове и развеять их по всему Синаю! Но я сдержался. И вежливо произнес: «Ну что ж, неплохо. Весьма убедительно… и своевременно».

— Такими темпами, глядишь, через год-два заполучит степень, звание и имечко в ученом мире, — убежденно заверил Дуг. И нелогично, но ласково и нежно погладил Полинку по дистрофичной ножке. — Зато вот оно, наше любимое солнышко! Сидит, хихикает и запросто глушит виски с парнями-работягами; совсем как простонародные девки-островитянки в моей великой стране!

Дабы подтвердить вышесказанное, мигом зардевшаяся «мисс Полли» снова глупо хихикнула — ну точно по-деревенски!

— Такими же темпами у следующей нашей экспедиции будет совсем другой начальник, — услужливо, но невпопад подсказал злопамятный Ли.

— Возможно… возможно, — задумчиво протянул шеф.

— А другая? — я воспользовался паузой, чтобы встрять в эту высоконаучную беседу.

— О-о, доктор, — оживился Мэтт, — вторая — отдельный случай! Можно сказать, клинический. Ты думаешь, что она археолог? Не-е! Niet! — для лучшего понимания он попробовал перейти на русский. — Она социолог, который…

— Понял. Дальше можно не продолжать!

— Niet, — еще раз повторил шеф, — ты вначале послушай! Так вот… о чем это я, черт возьми? Ага, который собирает «полевой материал»… — ну-ка, с-собрази сам! — шеф медленно косел, — на какую тему?

— Социальные связи и размножение однополых синайских сусликов? — сходу придумал я самое невероятное.

— Neine! — теперь Мэттью избрал категоричный немецкий, — тема ее будущей диссертации весьма перспективна: она изучает сложные вопросы харрасмента в мужских академических сообществах. Например, даже в нашей сугубо мирной и целомудренной, — заслуженный седовласый ученый муж бросил взгляд на малость подвыпившую «ирландскую островитянку» и не удержался от мальчишеского ехидного смешка, — эск… — тьфу, дьявол! — экс-пе-ди-ци-и!

— Шеф, извини, перебью! Знаешь, сегодня за обедом заметил, что они как-то особо странно на меня посматривали. Обе! Да и этот неожиданный ночной визит… — успел вставить я. И заметил, что Фогель согнул ручонку и протянул ее вверх, выпрашивая и даже требуя немедленно предоставить ему слово. Но Мэтт, не замечая умоляющих телодвижений, продолжал:

— … Опрашивает, подсовывает анкеты на ста листах, обобщает статистику. Ну а цель сих действий кристально ясна: доказать миру — какие все мужики…

— По-дон-ки! — громко и четко произнесла Полинка. После чего притихшую ночную пустыню огласил громкий гогот тех самых «подонков», не раздававшийся здесь, наверное, со времен победы древних израильтян над Амалеком, врагом рода человеческого. При этом неистово ржущий Ли ненароком свалился прямо на несчастные артритные колени начальника экспедиции (Мэтт в отместку пролил на него добрую порцию виски), а «мисс Полли» упала на спину, задрала ноги в ветхих и, увы, прискорбно пахнущих кроссовках, изобразив некие конвульсии, напоминавшие эпилептический припадок.

От нашего дикого смеха проснулся даже притомившийся за смену Коала, целиком оправдывавший свою сонную кличку. Он недоуменно уставился на сытые ржущие рожи, завидел прямо у лица полный стаканчик с виски, хлопнул его и опять погрузился в сладкую дрему.

Угомонившаяся Полинка уткнулась в мою куртку, тщательно вытерла о грубую ткань слезки и некстати потекшие сопли, а затем снова принялась тянуть ручку вверх.

— Теперь валяй, — милостиво разрешил шеф.

— Докладываю! Сегодня после завтрака обе приперлись прямиком в мою траншею. Я как раз была жутко занята. Но, думаю, ладно: передохну немножко и пообщаюсь с этой… с этими, — Фогель умолк, подбирая наиболее точный термин, но затруднился и мотнул упрямым подбородком.

— С этими …! — неприлично подсказал внезапно проснувшийся Коала.

Полинка прыснула в кулачок.

— Так что ты думаешь, Мэтт? — она обращалась к начальнику экспедиции, — обе стали совать мне свои убогие анкетки. «О’кей, — решила я, — заполню, может отстанут»… Пишу я быстро, соображаю еще быстрее; короче, насочиняла всякой мути. И отдала обратно. «Отстанут»? — ага, как же! Теперь они расселись на доске (на землю опуститься побрезговали), достали диктофоны. «Полевая запись номер …, опрашиваемая — …», — и так далее. Хотели, чтобы я поделилась с ними биографией, причем самыми, так сказать интимными подробностями: «Привлекали ли вас в детстве мужчины? А женщины?» «Испытывали ли вы непреодолимое половое влечение к собственному отцу или брату?» «Домогался ли близости ваш родной дядя?» «Когда вы потеряли девственность?» «Сколько сексуальных партнеров у вас имелось и какого пола?» «Возникало ли стойкое неосознанное чувство, что вас используют лица мужского пола?» (тут одна оговорилась и ляпнула словечко «самцы»)… «Сколько случаев насилия — вербального, ментального, физического — вы можете припомнить?» «Как часто вы сталкивались с проявлениями харрасмента на работе… на улице… среди близких?» «Повлиял ли этот травматический опыт на успешность вашей научной карьеры?» «Сказались ли травмирующие воспоминания об изнасилованиях на осознании себя как личности?»…

Шеф не отрывал глаз от тараторившей Полинки и трясся от смеха, словно на него напала болезнь под названием «Пляска святого Витта». Примерно то же состояние наблюдалось у остальных присутствующих. Коала внезапно крикнул: «Подождите!» — и огромными кенгурячьими прыжками отбежал за палатки. Впрочем он, на ходу застегивая ширинку, быстренько вернулся, дабы не пропустить ни слова.

Тут подуставший от перечисления Фогель громко и длинно выругался на родном языке. Сию фразу, естественно, понял только я, но, учитывая ее экспрессивность, никто не потребовал перевода.

— А ты, солнышко? — спросил нетерпеливый Ли. Валлиец последовательно имел четырех жен, кучу детей от каждой и постоянно хвалился их фотоснимками. Что интересно, все его женщины имели счастье хранить и поддерживать добрые отношения друг с дружкой, да еще и периодически брать на воспитание многочисленную ораву разнополых и разновозрастных отпрысков, поэтому можно вообразить — как именно он относился к подобным опросам и их «сочинителькам».

— А что я? Ответила честно — как все и было! — невозмутимо призналась «мисс Полли». — Могу быстренько пересказать…

Компания разом умолкла, приготовившись к жадному поглощению интимно-неприличных подробностей.

— Итак, записывайте для истории! Первым я испытала влечение к молоденькому полицейскому — у того была такая длинная, толстая и гладкая дубинка: она болталась спереди, пристегнутая к форменному ремню. И дубинка долго снилась мне по ночам, превращаясь в змею, которая проникала и вонзалась жалом куда-то между ног… — Полинка с университета отлично помнила все извращенческие сказки полубезумного старика Фрейда и посему могла нафантазировать «для науки» что угодно.

— Еще в детском садике мы «играли в доктора» с моим старшим братом. — Ремарочка: как вы сами помните, у Полинки вообще не было ни братьев, ни сестер. — Первым меня соблазнил двоюродный дядя. Я не смогла устоять, потому что у него были такие же красивые мужественные усики, как и у полицейского…

Ее прервал наш нетрезвый хохот, ибо каждый представлял ошалевшие от сих ошеломляющих признаний рожи «исследовательниц». И рассказчице пришлось выждать несколько минут, пока он утихнет. Кто-то, кажется Мэтт, неудачно оперся спиной о колышек, к которому была приделана бельевая веревка, и прямиком на голову Ли спланировало нечто мягкое, слабо пахнущее стиральным порошком. Он изумленно стащил розовую тряпочку с намечавшейся лысины, внимательно рассмотрел ее и лишь затем учтиво протянул владелице.

Любо-дорого было наблюдать, как упоенно и складно врет Штурмфогель: совсем как я на прежней службе! — и эти отточенные четкие формулировки могли послужить украшением любой безумной диссертации!

— Непреодолимую тягу к полицейским — как к олицетворению власти, сопряженной с насилием, — я испытывала всю жизнь. Уже в семнадцать лет, после того как я познала многих мужчин, а они, — тут Полинка не смогла больше сохранять серьезный вид, — всецело познали меня, однажды ночью я возвращалась с университетской дискотеки в нетрезвом виде. И присела под кустик, чтобы справить большую нужду. В это время прямо в глаза мне ударил яркий свет фонарика! Это был незнакомый мужчина. Он представился оперативным сотрудником полиции и грозно пообещал доставить меня в участок с целью привлечения к ответственности за нарушению общественного порядка в публичном месте. Внезапный страх, смешанный с процессом дефекации и острейшим эротическим чувством, привел к целой цепи оргазмов, во время которых я не отдавала отчета в дальнейших действиях…

По ходу пьесы смею заметить, что аудитория уже не рыдала, но стонала, а то и хрипела от пароксизмов смеха, сопровождаемых удушьем. А Полинка продолжала невозмутимо накручивать:

— Впоследствии стало ясно, что я, захваченная неконтролируемым животным чувством, практически изнасиловала полицейского! И затем послушно превратилась в его покорную секс-рабыню на многие-многие годы.

Тут Фогель небрежно кивнул в мою сторону. Все любопытные взгляды обратились туда же. Я приосанился.

— Мой мучитель проводил надо мною всяческие эксперименты: приковывал наручниками в подвале полицейского участка, где у них была оборудована пыточная для таких же молоденьких беззащитных жертв, — беззастенчиво откровенничал Фогель. — Заставлял удовлетворять себя дулом заряженного крупнокалиберного пистолета; сдавал на потребу коллегам, снимал все групповые извращенные издевательства на видеокамеру, сразу же продавая их в интернете… А однажды грубо затолкал в собачий вольер… — тут ее ребяческий голосок задрожал, и Полинка изобразила, как вытирает слезки перед двумя тупыми клушами с диктофоном, — … нет, не могу говорить… Это табу! Это слишком стеснительный и травматический опыт, который перечеркнул все мое последующее существование.

Она еще раз всхлипнула. Вся компания жадно взирала на отвязную парочку отъявленных эротоманов, завидуя их насыщенной сексуальной жизни.

— Мой Господин (Полинка употребила здесь английское словечко «Master») был грубым варваром, истинным и единственным владельцем моего истерзанного девичьего тела. Он не имел понятия о предохранении, и мне пришлось рожать дважды. Первый ребенок появился на свет «особенным», и непутевый отец настоял, чтобы его отдали в приют. С тех пор я ничего не знаю о его несчастной судьбе. Возможно сыночка давным-давно тайно убили, а тело продали на органы для престарелых американ… — тут завзятая врунища взглянула на Дуга и быстренько поправилась, — … стареющих ирландских богатеев-извращенцев. Второй ребенок — моя несчастная одиннадцатилетняя дочь, которая того и гляди пойдет по маминым стопам…

При слове «дочь» Полинка неподдельно скорбно заплакала, прикрывая лицо ручонками. Но резко прервалась.

— А главное, — торжествующе подчеркнула она, — что эти дуры мне по-ве-ри-ли!

— Слушай, золотце! Да тебе в Холливуд надо — сценарии писать! Или срочно переквалифицироваться в «гендерного социолога». Ты ж карьеру сделаешь — на зависть! — восхищенно крикнул Коала.

— Всё! — отрезала она. И тоже стремглав скрылась за ближайшей палаткой. На бегу Фогель держался за живот и демонстративно постанывал.

࿇࿇࿇

— Усы что ли отпустить? Буду выглядеть как настоящий маньяк-полицейский! — рассуждал я, валяясь на спальнике под сенью нашей уютной палатки. — Куплю себе в секс-шопе фуражку с высокой тульей, да дубинку подлиннее. Идет?

Полинка прыснула:

— Разлюблю и брошу! Честно! Не хватало мне извращенцев под боком.

— Не страшно: тотчас найду другую!

— Такую — никогда!

Вот черт, она попала в яблочко! «Такую — никогда! Точно!» — мысленно признал я.

— Сказать, о чем ты только что подумал?

— Ну?

— «Такую — точно никогда!»

Я офигел от ее ясновидения. И поспешно соврал, прикрывая изумление:

— Не-е, ошибочка вышла! Я размышлял: «куда б ее сплавить?»

— … Ох, какое ж я чудо! Чудо из чудес! Да еще и умная. И местами красивая! — сонно пробормотала нетрезвая «жертва маньяка». — Надо же, как тебе повезло!

Прервав это неприкрытое бахвальство, Полинка удовлетворенно выбралась из предутренних объятий. На прощание, как и всегда, по-кошачьи облизала мне ухо, развернулась на левый бок и тут же, вполне довольная собой, а особенно — удачно прошедшими посиделками и последующей ночью, заснула.

В потемках я разыскал — исключительно по запаху! — ее непотребные кроссовки, валявшиеся, увы, прямиком у моего изголовья вместе со второпях засунутыми в них скомканными носками, хорошенько размахнулся и выкинул барахлишко за пределы палатки — на проветривание! И тоже задремал.

Глава 88. НЕЧТО СТРАШНОЕ В ПУСТЫНЕ

Утро было суматошным, шумным и, я бы отметил, бурным. Добряк Коала, радуясь нашим отношениям, сердобольно освободил меня от вечерних и утренних смен; кстати, это было весьма своевременно, ибо я — в прямом смысле этого слова — вываливался из штанов: так уж исхудал от работы и прочих ночных занятий ваш покорный слуга! Впрочем, я все равно приползал на кухню и утром, и вечером, правда на часик позже…

Итак, вначале меня разбудило гудение мотора. «Ага, — сообразил я, — прибыл грузовичок со жратвой!» Тут же вскочил и двинулся на разгрузку. Помимо запасов провизии, водитель доставлял массу необходимых мелочей — ну просто передвижная лавка в пустыне! И попутно привозил нам почту; внештатным «почтальоном» экспедиции был Коала, он же раздавал письма… Впрочем, мое дело было маленьким: разгрузил — помог австралийцу помыть овощи-фрукты — и неторопливо побрел обратно в палатку, где свалился и крепко заснул.

Второй раз меня поднял «гонг» — ставший уже традиционным удар половника о большую кастрюлю: он зазывал на завтрак. Лагерь опустел (что касаемо Полинки, то ей никогда не нужно было напоминать о еде дважды), но я решил перекусить в дневную смену остатками от завтрака и преспокойно дремал, разве что откинул полог пошире.

И окончательно подняли меня с постели чьи-то буйные вопли. Это конечно же был Фогель, который, пользуясь малым ростом, беспрепятственно скакал по всей палатке, размахивая толстенным журналом. Воинственным крикам, кои он издавал, могла позавидовать дикая конница египтян, преследовавшая народ Моисея до середины чудом обмелевшего Красного моря.

Египетский конник безжалостно ткнул меня ногой в поясницу.

— На, полюбуйся! — «мисс Полли» сунула мне под нос глянцевую цветную обложку. Глаза спросонья слипались, и я с трудом мог разобрать длинное название: «Вестник археологии какого-то-там-известного-университета».

«Любоваться» и в самом деле было чем! Обложку украшала (вернее — оккупировала целиком) сама Полинка — да еще и снятая во весь рост! Она стояла в своих обычных армейских штанах и драных кроссовках на фоне длиннющей траншеи. В руках — какие-то очередные черепки. Где-то издалека из-за ее плеча просматривался шеф в неизменной компании Дуга и Ли — в масштабе примерно один к трем. Сбоку затесался непроспавшийся Коала.

— Да ты читай, читай! — она нетерпеливо вырвала журнал, быстро нашла нужный разворот, вновь ткнула «Вестником» прямо в заспавшуюся рожу и сама стала водить коричневым от грязи пальцем по строчкам.

«Представительную научную экспедицию, собравшую маститых ученых из разных университетов мира, если не возглавила, то точно украсила молодой доктор Полли Витлоу». — наскоро переводил я.

Если вы помните, наша Полина Эдуардовна Ветлова только собиралась защищать докторскую диссертацию, но в англоязычном контексте степень «доктор» соответствовала кандидату наук.

«Видному специалисту по буддийской истории древнего Тибета, Непала и Северной Индии, несмотря на узкую направленность ее научных интересов, уже посчастливилось лично сделать несколько сенсационных находок в древней земле Синая, открывающих новые перспективы в изучении протосемитской письменности. Восходящую звезду на небосклоне мировой археологии… — ну-у, наверное, они слегка привирают, да? — я взглянул на Фогеля, а тот лишь пнул меня еще раз, — … который год тщетно приглашают к сотрудничеству лучшие университеты мира, но та неизменно отвечает отказом. "Только здесь мое место!" — заверила корреспондента мисс Полли, указав на свежий раскоп. Но одно можно сказать точно: именно она стала неофициальном талисманом этой многообещающей экспедиции»…

Тут я ловко подсек «восходящую звезду» ногой, и, когда она свалилась прямо на меня, крепко-накрепко расцеловал.

— Ты сказал «мое чудо»? — прошептала она, стиснутая объятиями.

Черт возьми! Она снова угадала! Я не сказал, но подумал точно так же.

— Не, я сказал: «ну ты и жопа!» … Добавлю: моя любимая жопа!

Не высвобождаясь, Фогель принялся рассуждать: «Та-ак, придется заказать побольше. Один экземпляр в архив, второй — маме и папе, третий — обязательно! — дяде Савелию! Пусть обзавидуется! Стоп, не так: пусть ус-рет-ся от зависти!»

Вообразить нашего толстого и доброго друга «усравшимся» именно от черной археологической зависти было делом невозможным, поэтому мы вдоволь посмеялись над этим сомнительным пожеланием. И, не выпуская друг дружку из объятий, вышли из палатки.

࿇࿇࿇

После обеда Полинка прискакала ко мне на кухню.

— Пожинаешь плоды нежданной славы? — я был занят кастрюлями и даже не обернулся, но сразу почувствовал ее присутствие. Это случалось со мною все чаще и чаще.

— Хочешь прикол?

— Ага. Только подержи за тот край… — мы вдвоем подняли лоток с картошкой. — Стоп-стоп, не надорвись! Спасибо!

Она плюхнулась прямо на пол, схватила нетронутую порцию каши с тушенкой и принялась жадно уплетать. Аппетит, как водится, у нее был отменным — даже сразу после обеда!

— Куда ж в тебя столько лезет? — порция была моей, поэтому я слегка забеспокоился. Впрочем, в соседней кастрюле еще плавали остатки фирменного борща — совсем немножко, так как это экзотическое блюдо неизменно шло «на ура», и я даже пожалел это тщедушное, но вечно голодное существо.

— Ну так вот, — сказала она через пять минут сплошного сопения и звуков ложки, скребущей по дну тарелки с самым препротивным звуком, — вначале эти клуши ходили полдня с выпученными глазами; наверное, тоже прочитали журнальчик. Потом осмысливали поступившую информацию своими куриными мозгами: как такое научное светило — и всю жизнь в сексуальном рабстве? Затем подобрались поближе… хи-хи!

— И?

— Принялись уговаривать вступить в феминистическое сообщество. Что-то типа «бунтующие профессорки против сексизма» — я не вникала. Вернее — не запомнила!

— Вступила? — я присел рядышком и принялся хлебать густое багровое варево прямо из кастрюли. Полинка тут же нагло залезла ко мне ложкой.

— «Сестра, сестра, нельзя всю жизнь терпеть издевательство самцов, — передразнила она. — Надо переосмыслить эту травматическую ситуацию и дать решительный отпор их гнусным посягательствам на твою самоценную женскую индивидуальность…»

— А ты?

— А я сказала, что мне твои издевательства нра-вят-ся! — она нежно поцеловала мое плечо губами, жирными от борща. — И предложила самим убедиться… — типа поразвлекаться втроем, а то и вчетвером! И клуши в ужасе сбежали!

— Какие кошмары ты мне рассказываешь! — я тщательно затер, насколько это возможно, следы страстного поцелуя. — Так они не врубились, что ты их разыграла?

— Нет, конечно! У них ведь мозги — в жопе! — вынес Штурмфогель свой безапелляционный вердикт. И удовлетворенно швырнул начисто вылизанную тарелку в бак с использованной посудой.

Звон металла о металл практически совпал с каким-то непонятным звуком. Я поискал глазами и понял, что он исходил из кармана сумочки с документами — та висела на гвозде. Руки мои были в оранжевом жиру, поэтому я лишь указал глазами — «возьми!»

Полинка, несмотря на явную сытость, легко поднялась с земли, достала спутниковый телефон и приложила трубку к моему уху. Мы были уверены, что звонит Майка.

— Метелка, приве-ет! — заорал нетерпеливый Фогель, приблизив свои губы к моим. И отпрянул, когда нам ответил незнакомый мужской голос. — Ой, кто это?

Это была не Майка, а Эли. Смущенная Полинка умолкла.

— Ты, выходит, развлекаешься с женщинами? — сходу поддел он.

— Увы, только с одной. Зато с самой лучшей! — подчеркнул я. И любовно взглянул на порозовевшие щечки Фогеля. — А где эта… это, — я попытался подобрать нужное определение, — одним словом, где наша дочь? Ничего не случилось?

— Да здесь она, здесь, — успокоил капитан. Потом раздался непонятный шорох, и Эли то ли вздохнул, то ли ойкнул от боли. Я насторожился. — Только что наклеила себе пластырь прямо на лоб, а сейчас… — он опять ойкнул, — замазывает мне йодом коленку. На, поговори с этой террористкой!

— Фатер, — радостно защебетала Метелка, ты только не переживай! Мы тренируемся. И… присели передохнуть.

— И чем вы забавляетесь?

— Крав-мага! — гордо сообщила дочь. — Помнишь, ты сам обещал найти тренера! А сейчас разучиваем жесткое задержание вооруженного шахида.

Еще один шорох, другой. Трубку перехватил Эли:

— Я бы сказал не «жесткое», а «жестокое»! Серж, признаюсь честно: после срочной службы никто еще не бил меня так внезапно, — он снова горестно вздохнул, — … и подло. Пропустил удар прямо под коленную чашечку. Боюсь, ноге теперь хана! Если не пройдет за пару дней — точно охромею! И тогда прощай ЦАХАЛь и достойная пенсия…

— Ничего, шахид, заживет! — подбодрил я. — А больше ничего не стряслось?

— Нет, барух ha’Шем… Но дочурку — кстати, мы к ней привыкли, как к своей; может уступишь задешево? — край тянет поучаствовать в раскопках. Аж рвется! Да и я б взглянул краем глаза… Моя земля!

— О-о, здорово! — неподдельно обрадовался я.

— Ты о поездке или насчет «уступить»?

— И первое, и второе. С удовольствием вам ее сплавлю! Воспитывайте на здоровье!

«Ура-а!» — вопль разнесся, наверное, сразу по всем спутникам связи. Это Метелка ликовала от предвкушения предстоящих перемен: ей, несомненно, нравился Израиль, и неверная дочурка была не прочь сменить родителей, дабы остаться здесь навсегда.

Я пару раз нажал жирным от борща пальцем на ушной проход, чтобы привести в порядок заболевшую от ее восторженного ора барабанную перепонку.

— А маршрут объяснить?

— Да что ж я — в родной пустыне заблужусь? Там все стежки-дорожки протоптаны и известны — еще со времен Моисея. Доберемся!

— Майка, приве-ет! — еще раз проорал Фогель прямо мне в лицо. — Приезжай!

— Только вот что, Серж… просьба будет. — Мы, когда подъедем, немного поодаль остановимся, а ты к нам выйдешь. Потом объясню, лады?

— Есть, капитан! Жду. Отбой связи?

— Отбой связи.

Я лишний раз поцеловал Полинку, а сам задумался. Эли что-то замышлял. Это было понятно и по тону, и по смыслу разговора.

࿇࿇࿇

Сегодня, по сути, был последний «наш» день. А еще вернее — ночь, ведь я так и не понял, когда именно соизволят прибыть Метелка и Эли. И мы, не сговариваясь, решили по полной использовать стремительно утекавшие часы счастья. Однако когда около трех я протянул руку, чтобы нащупать в темноте Полинку, она провалилась в непривычную пустоту.

Ее не было.

Я провел ладонью по спальнику и понял, что тот остыл с полчаса назад; холодным был и песок под изолирующим ковриком… Тревожно поднялся, взял фонарик (обычно им освещали дорогу от кухни к палатке), выбрался наружу и направил мощный синий луч на землю. Впрочем, сегодня на небе царило полнолуние, и даже без помощи фонаря я увидел свежие четкие следы. Они уходили в сторону от лагеря — на чистый юг.

Яркий свет луны не позволял мне сбиться с маршрута. Он вел к траншеям, и я внимательно рассматривал отпечатки маленьких ножек. Полинка не гуляла, нет — направление было выбрано заранее… Вот здесь на минутку присела и уперлась коленом, чтобы разобраться со шнурком (она ненавидела тратить время на завязывание и часто просто засовывала их в кроссовки). Чуть дальше — разбежалась и перепрыгнула через траншею. Поскользнулась на осыпи, но, не останавливаясь, двинулась дальше. «Что за чертовщина?» — недоумевал я. Прихватил какой-то тяжелый инструмент в качестве оружия, выключил и закинул за спину фонарь (тот был на ремне) и затрусил дальше.

Впереди, метров через пятьсот, меня поджидала возвышенность — что-то вроде телля; вполне возможно, под ним скрывались еще не разведанные древние руины. Полинкины следы уверенно огибали этот холм; но я лишь прикинул их направление, а сам полез наверх, дабы хорошенько оглядеться вокруг.

И застыл на месте.

Из-за холма доносился чей-то вой, фырканье и рычание: создавалось впечатление, что стая местных шакалов сражается за труп павшего верблюда! И мне невольно захотелось вернуться обратно.

Одному? Без Полинки? Я поежился, но двинулся дальше.

Ага, вот уже и верхушка, плоская, как стол. Не особо высокая: метров двадцать-тридцать над окружавшей ее безбрежной пустыней. Мне пришлось опуститься на четвереньки и ползти к большому коричневому камню — отличному укрытию. Я лег на землю и осторожно-осторожно поднял голову.

Пустыня была прекрасна! Залитая лунным светом, испещренная алчными клыками древних камней, она напоминала лунную или, скорее, марсианскую поверхность. От нее веяло таким спокойствием и безмятежностью, что все мои страхи исчезли в неизвестном направлении.

А вот под холмом творилось что-то странное. Нет, я не обнаружил там стаю голодных шакалов или бродячих собак… Освещенное луною, на песке одновременно каталась, скакала, прыгала и ползала ярко-белая в этом призрачном свете худющая обнаженная фигурка. Именно это странное существо и издавало все эти ужасающие звуки; существо, которое однозначно уже не было Полинкой.

Глава 89. «ПАПОЧКА ИЛЬЯ»

Я тихонько вернулся обратно в палатку; хотел было задремать, однако сон упорно не шел.

Где-то через полчасика раздались приглушенные песком семенящие шаги. Было слышно, как на землю полетел вначале один кроссовок, затем и другой. Полог поднялся, впустив сноп лунного света, потом вновь наступил полумрак. Зацепившись босой ногой за брошенный у входа громоздкий фонарик, Полинка выругалась от боли и рухнула на меня. По свежему запаху шампуня было ясно, что она успела навестить душевую.

Я включил фонарь, и в палатке образовался ночной уют. Фогель валялся рядышком, постанывая и зажимая руками большой палец правой ноги.

— Развел бардак в моем домике… — выдавила она сквозь стиснутые зубы. Впрочем, по правде, бардак создавала исключительно она, я же каждый день тщетно пытался его ликвидировать. Но сейчас было не до выяснения отношений, тем более, вина и в самом деле всецело лежала на мне.

— Ну-ка полечи! — она потянула меня вниз. Я тут же приложился губами к покрасневшему пальчику — совсем как при нашей первой встрече; правда тогда пострадавшей от раскаленного масла, брызнувшего со сковородки, была рука.

Теперь Полинка хитро улыбалась.

— Сразу прошло! — воскликнула она. — И вообще: я тебя надула! Не так уж и больно.

— А где это ты шлялась? — подозрительно поинтересовался я.

— Под кустик ходила! И… ополоснуться. Последнюю воду стравила.

— Аж два часа? А луна тебе не мешала… того… писать? Давай-давай, рассказывай, что с тобой сотворилось в полнолуние! И почему обязательно надо скакать голышом?

Полинка нисколько не смутилась:

— Проследил-таки? Беспокоился?

Я развел руками. Конечно беспокоился!

— Ну вот как на духу: жопой чувствовала, что ты прячешься и подсматриваешь. Она аж зудела!

Фогель развернулся и приспустил резинку. Увидав свежие царапины, словно от чьих-то ногтей, и многочисленные следы мелких камешков, отпечатавшихся на ее гладкой коже, когда Полинка юлой крутилась на земле, я стащил штаны пониже и заодно задрал футболку. Всю поверхность тела украшала примерно та же живописная картина.

— А потом и заметила, — подтвердила она. — Фиговый из тебя шпион!

— И на чем прокололся?

— Луна сегодня полная, — коротко пояснила Полинка. — И вообще, ты в курсе, что я сильно чувствую твое присутствие даже на расстоянии. И у тебя такое творится, ага?

— Да, — признался я. — Сегодня ты на кухню притопала, так сразу понял, не оборачиваясь. А еще ты часто угадываешь мои мысли, правда?

— Случается! — Полинка выглядела очень довольной.

— Ну так и чем ты занималась?

— У-у, еще и спрашиваешь! А ведь знаешь.

— Ни сном, ни духом, — покрутил я головой, — лучше сама скажи.

— Помнишь свой третий дзогченовский ретрит? — спросила она вместо ответа. — Его проводили… — тут Полинка назвала дату и место, — и ты был вместе с Варей, так?

— Да.

— Я не поехала: была занята, но слушала его по веб-трансляции. А теперь припомни день, когда ты задрых прямо во время Учения. Четвертый, правильно?

Я покопался в памяти…

— Хм-м, возможно. Это чертово вино накануне! А откуда…

— Так мне Варька растрепала. Еще все вокруг смеялись: «Надо же, так сладко спит! Несомненно, очень сильная связь с Дхармой!»

— Было дело! Каюсь.

— Ну вот, ты как раз проспал передачу на целый цикл практик, подсказываю: «ру-»…

Я хлопнул ладонью по глупому лбу!

— Рушéны! Слушай, я и в самом деле пропустил эти наставления. А посему никогда не вникал.

— Во-во, — подтвердила она, — а зря! Так вот, это был первый рушен: «Внешнее разделение сансары и нирваны». «Сокройся в пустынном месте, где никто не увидит и не услышит. Что до тела, то ходи, сиди, кружись, вытягивайся и изгибайся», — процитировала она по памяти текст тантры. — Затем ты подражаешь поведению животных, существ всех шести лок: «Разденься догола, кричи, издавай разные звуки… Делай все, что придет на ум. Думай о множестве вещей сразу: о чистом и нечистом…» — и так далее. Теперь ясно?

— Угу. Ясно. Я — законченный идиот. А чего не взяла с собой?

— Так сказано же: «где никто не увидит и не услышит»… Да не, конечно могла и даже хотела, но сегодня был… такой чудесный день, а особенно ночь! И меня просто распирало изнутри, вот и решила использовать ситуацию, уж извини! Только расцарапалась вся — жуть! Если наши клуши заметят — обязательно подумают, что ты меня еще и стегаешь плеткой… хи-хи!

Она перевернулась на спину.

— Ничего, — решительно заверил я, — скидывай одежку и укладывайся! Сейчас доктор тебя полечит… и заодно помассирует.

И полез в рюкзак за тюбиком со специальной примочкой. В походах приходилось таскать ее постоянно, так как в этом чудодейственном бальзаме (примерно таком же, каким снабдил отец д’Артаньяна своего непутевого сына) порой отчаянно нуждалась Метелка.

— Только не-е-жно, — протянула она, раздвигая ноги и вытягиваясь во весь рост.

࿇࿇࿇

… Да, я так и знал! Я знал, что звонок застигнет меня в неподходящий момент — аккурат во время поварской смены: в самую-самую запарку! Любой телефон в книгах всегда «звонит внезапно», но, уж поверьте мне на слово, сейчас это не был расхожий литературный прием, призванный подчеркнуть остроту или значимость того или иного момента. Просто за десять последних безбедных и спокойных лет наше семейство настолько привыкло к отсутствию звонков (как правило, все редкие переговоры велись посредством компьютера), что любой из них являлся внезапным.

Я вытер руки прямо о передник и взял трубку, параллельно продолжая помешивать варево из бобов.

— Тятя-тятя, — тьфу, …! — Фатер-фатер, наши сети, — замогильный голосок становился все тише и тише, но затем выпалил мне в ухо: — притащили мер-тве-ца! Выходи!

— Вы уже здесь? — не удивился «тятя».

— Ага. Иди из столовой сначала прямо-прямо, затем сверни влево, под горку. Мы за вторым холмиком.

— Ладно. Только кликну напарника.

Я нашел Коалу на обычном спальном месте — у мешка с картошкой, растолкал и отпросился на полчасика. Скинул передник, халат и понесся по указанному маршруту, абсолютно не удивившись, с чего вдруг заезжие гости так хорошо знают окрестности?

Машина — и я сразу обратил внимание, что ее номера были местными, — пряталась неподалеку. Эли валялся на песке, накрыв лицо панамкой. Метелка восседала сверху, прямо на его животе, но, завидев меня, — метнулась навстречу и радостно обняла любимого папочку. Затем мы обменялись крепким рукопожатием с капитаном.

— Доставлена, — кратко отрапортовал он. — Даже дал ей немного порулить, километров шесть сама проехала. Молодец — ничего не боится! Я уже две недели как ее учу…

— Слышь, фатер, — затараторила Майка, — тут такое дело… короче, ты уже не фатер, а я не дочь, ага? Только это страшная военная тайна, да? Ненадолго!

Она умильно посмотрела на меня, ожидая немедленного согласия.

Я поднял руку, дабы прервать этот нескончаемый поток. И в свою очередь вопросительно глянул на Эли.

— Излагаю на общедоступном. Я — твой давний друг. Не «новый репатриант», не израильтянин, не офицер, а просто заезжий турист. Зовут меня, скажем, Илья. Наслушался твоих рассказов и тоже захотел поучаствовать в раскопках; заметь — на любых условиях и работах. Пустыня, экзотика, древности, история… — ну, сам придумаешь. Надеюсь, врать ты еще не разучился.

Врать я точно не разучился! … Затевалось что-то интересное, более того — весьма важное для Эли. И я был не прочь поучаствовать и оказать посильную помощь этому чудесному, хоть и скрытному парню.

— А я… а я, — вновь открыла рот Майка, — его дочь! «Под прикрытием», фатер! Врубился? И жить будем в нашей палатке.

— Угу. С радостью сдаю тебя в аренду. Бесплатно!

— Теперь дальше, — инициативу вновь перехватил Эли, — сейчас пойдешь в лагерь, а мы немножко здесь поболтаемся, а может и сделаем круг-два по местности: осмотримся и прочее… Во время обеда ты отлавливаешь «доктора Полли», — здесь он хмыкнул и показал мне из сумки краешек журнала — того самого! — и объясняешь ей диспозицию. Чур обо мне сильно не распространяться; просто скажешь, что Майка временно удочерена одним неплохим парнем…

— Слушай, Эли, я человек скромный и нелюбопытный, — служба приучила. Однако из разговора сразу понял, что затевается какая-то оперативная комбинация. Но откуда ты знаешь про Полинку и прочее? Ты вообще из какой конторы-то? Уж извини за прямоту вопроса.

Он передернул плечами.

— Врать не хочу, а ответить не могу. Устроит?

— Цэ-Эр-У-у? — предложила свой вариант просвещенная Метелка и заинтриговано распахнула глазенки. — Да-а?

Капитан улыбнулся и недоуменно развел руками.

— Ясно. А Анат как?

— Ждет. Похоже, она в тебя влюблена. Сказала, что на следующий год, если сложится, снова зазовет в «Сар-Эль»… Ладно, иди — припекает! И Коала, — он еле-еле сдержал усмешку, — поди заждался!

࿇࿇࿇

Площадь раскопок с каждым днем увеличивалась, свободных рук не хватало, и Мэтт был только рад заарканить дополнительную рабочую силу, да еще такую молодую и энергичную…

— Илия? — лишь переспросил он, — ага, совсем как пророк! Подходит. Интересуешься историей?

Эли белозубо улыбнулся и промолчал.

— Вот и отлично! Только куда б вас определить? У тебя, Серж, тесновато, да? — шеф скупо и с намеком ухмыльнулся.

— А у нас все свое, — отрапортовал капитан, — машина, палатка, посуда, спальники. Мы с дочкой знали, куда едем, правда? — он похлопал Майку по плечу, и та — вот актриса! — ласково прижалась к новоявленному «папочке». — Рядом с ними встанем.

Так и вышло. Через полчаса усилиями Майки возле нашего уютного «домика» вырос еще один. Более того, «общая дочка» раздобыла моток веревки в бездонном багажнике машины и обнесла ею обе палатки по периметру. Получился совместный «двор».

— А чтоб в Шаббат вещи можно было таскать туда-сюда! — компетентно пояснила Метелка, понабравшаяся в Израиле всяких еврейских премудростей и уловок.

Здесь я отвлекусь и замечу, что за тысячелетия существования евреев, те с ловкостью научились обходить многочисленные запреты, изложенные в священных книгах. Например, как вы сами прекрасно понимаете, в стране, мягко говоря, не очень положительно относятся к разведению свиней, ибо последние, если исходить из суровых законов кашрута, считаются нечистыми животными. Но существует уловка; и теперь поросятки и их тяжеловесные мамы ходят-бродят в суперухоженных свинарниках не по земляному полу, а по специальным настилам. А раз эта живность де-факто не топчет ногами (виноват — копытцами) и не оскверняет сию благословенную и священную землю, то считается — все в полном порядке!

По части изящного и остроумного обхода религиозных правил изобретательные израильтяне — впереди планеты всей (заметьте: я тут даже не рассказываю о чудо-лифтах, которые ходят туда-сюда «сами по себе»). Например, чтобы не нарушать святость субботы, запрещено путешествовать. Но что делает правоверный иудей, если седьмой день, заповеданный для молитвы, благочестивых размышлений, отдыха, неги, наслаждения едой и выпивкой, общения с домашними, застает его в дороге, допустим — в поезде? Да все очень просто: извлекает специальный складной тазик, наливает немножко воды и опускает в него ботинки. А затем открывает контейнеры, заботливо приготовленные любящей супругой, и начинает вкусно и с аппетитом кушать! Вы удивленно спросите: «а тазик-то зачем?» Так путешествовать и в самом деле запрещено, а вот плавать — можно! А почему в Шаббат плавать разрешено? Да потому что с корабля фиг куда денешься!

Точно такой же уловкой является натягивание веревки, нитки и т.п., «связывающей» воедино сразу несколько квартир, строений, целый квартал или даже город; ее предназначение — обход запрета на переноску вещей (что, несомненно, является работой; допустим — хочешь отнести соседке кастрюльку с чем-нибудь аппетитным, но это запрещено, ибо Суббота — день отдыха). Потому что — запоминайте, запоминайте! — переносить предметы «в одном доме» однозначно можно. Саму же уловку приписывают, наряду с иными премудростями, легендарному царю Соломону.

— Хорошая, хорошая дочурка у меня растет, — похвалил ее за находчивость Эли (рядом стоял Дуг, помогавший с обустройством). И неожиданно выдал Метелке пакет с конфетами. Но, стоило археологу удалиться, сделал строгий выговор:

— Думай, а потом делай! Ну-ка припомни, откуда мы приехали… С чего б нам сооружать эрув? Мы ж не коренные израильтяне и не «олим хадаш»! Уразумела?

Метелка сконфуженно засопела.

— Да, папочка Илья, — виновато залепетала она. — Убрать веревку?

— Ладно, оставь, — хмыкнул «папочка». — А уберешь, может возникнуть вопрос «почему?»…

На следующий день боевой капитан вкалывал на моем прежнем рабочем месте, то есть таскал тачку. Майка же, вдохновленная предстоящей шпионской карьерой, пристроилась к «мисс Полли», успешно делая вид, что их не связывают узы близкого знакомства. И теперь из быстро углубляющейся траншеи неизменно торчали уже две тощие задницы.

Эли (виноват: «Илья»!) трудился за двоих. И если больная рука и беспокоила его, то не подавал вида. Устало шел в душ, иногда участвовал в наших совместных возлияниях; мало говорил, больше слушал. Но чаще брал Метелку, и они отправлялись шляться где-то за лагерем. «На прогулку — становись!» — командовал капитан, и Майка, валившаяся с ног от жары и дневной работы, безропотно вскакивала с песка и, аки послушная собачонка, семенила за «родителем» куда-то в пески. «На тренировку, — предупреждала дочь. — И это… цветочки понюхать».

Они исчезали почти до отбоя. Бывали, правда, дни… — ой, оговорился: конечно же ночи, — когда капитан бродил где-то один до рассвета, и тогда покинутая Метелка забивалась в нашу палатку.

— Где ж вы пропадали, Илья? — словно невзначай спросил я, когда эта неразлучная парочка вернулась заполночь, причем наша общая дочка, стоило ей добрести до палатки, свалилась замертво, даже не снимая обуви.

— Синай большой, — пространно объяснил он, обводя рукой иссиня-черную пустыню. Его широкий жест оборвался возле пресловутого «поста ООН», где героически дрыхли доблестные полицейские.

При этом капитан пристально смотрел поверх моего левого плеча, словно видел в кромешной темноте нечто, чего не мог заметить я.

Глава 90. «НАС ТАМ НЕ БЫЛО» И БЕГ С ПРЕПЯТСТВИЯМИ

«Скр-скр-скры»… «Скр-скры-ы»!

Таинственный и нежданный ночной визитер пытался прогрызть внешнюю оболочку нашей палатки — он и разбудил меня около часа ночи. Я изо всех сил ударил по матерчатой стенке, прогоняя настойчивого пустынного гостя. Но звук не затихал: мелкие зубки так и стремились проделать дыру в ткани… Зубки? Или это скреб чей-то маленький обкусанный ноготь?

— Па-а, — зловещим шепотом позвал ночной грызун, — ты спи-ишь?

Рядом тихо-тихо запикал миниатюрный будильничек. Полинка ляпнула по кнопке ладошкой и сонно позвала: «заползай!»

Майка на четвереньках протиснулась в палатку. Наши с Полинкой спальники целомудренно располагались на приличествующем расстоянии, и ничто более не свидетельствовало о прежних отношениях.

— Что, уже идем? — зевнул Фогель во весь голос. — А я, поди, только-только задрыхла.

— Тс-с! Эли… тьфу, папу Илью разбудим! Он разведчик, спит чутко, вот я и старалась ползти тихонечко.

— Куда это вы, девушки? — я тоже перешел на шпионское шипение. — Только не врите, что под кустик или в душ.

— Да ла-адно, — махнула рукой Полинка (на нее напала неудержимая зевота), — отпусти дочурку позаниматься! Я ей аж три рушена обещала показать: внешний, внутренний и тайный… если успеем. Только не ходи за нами, лады? Сами вернемся… к утречку. Завтра все равно выходной. И сабантуй — у кого-то из боссов день рождения. Звали всех… Чё подарим-то?

— Понятия не имею! Потом решим. А теперь проваливайте и дайте отдохнуть. И смотрите, не попадитесь в лапы к местным террористам. Точно спасать не буду… ибо, — я тоже зевнул, — ибо ле-ень и спать охота… Хотя кому вы нужны-ы…

Довольная Метелка сунула мне в рот конфету: Эли слегка перестарался, и теперь оба огромных наколенных кармана на дочуркиных штанах были набиты доверху: правый — сладким, а левый — пустыми фантиками.

Искательницы ночных приключений выползли из палатки и растворились во мраке.

Я лег на бок, заграбастал и подложил под живот подушку Фогеля, намереваясь проспать до рассвета. Но через полчасика «двери» снова слегка приоткрылись, обнажив девственно-чистое небо с россыпью звезд — все тех же, на которые с изумлением взирали тысячи лет назад нагие Адам и наша общая праматерь — Хеба.

— Come in, — вежливо пригласил я. — Who’s next?

Это был Эли. Он конечно же не спал и прекрасно видел все тайные маневры Метелки.

— Пойдем пройдемся?

— На ночь глядя? Зачем?

— Караулить эту малолетнюю засранку, — несмотря на два с небольшим месяца знакомства, Эли подобрал самое точное определение.

— Двоих сразу, — поправил я.

— Судя по следу — ушли в южном направлении. Но куда — вот вопрос…

Я, как мог, объяснил Эли цель их ночного похода.

— Мда, каждый сходит с ума на свой лад! … Так что, выдвигаемся? Тут в самом деле опасно!

— Да фиг с ними, не потеряются. Я спать собрался…

С этими словами «дер фатер» довольно непоследовательно поднялся, оделся-обулся, и мы спорым шагом пошли к уже известному холму. Первые десять минут прошли в молчании, потом я спросил:

— Неужели здесь и в самом деле бродил Моисей?

Даже в лунном свете было видно, как озарилось лицо Эли. Как и тогда, у могилы Бен-Гуриона, оно стало задумчивым и даже торжественным.

— Я каждый раз представляю эту историю: караван, Скиния, тысячи людей идут куда-то… И их надежду…

— А арабы им того… не мешали?

— Да не было здесь отродясь арабов! Откуда пошло название? — от маленького племени, обитавшего в Аравии. И потом они расползлись по всему Ближнему Востоку и Африке — тысячелетия так через два, как мы сюда пришли… О, как раз анекдот вспомнил в тему!

Он остановился и прислушался.

Для нашего лагеря эта ночь наверняка была неспокойной. Потому что совсем неподалеку завывала и рычала теперь уже целая стая гиен. Вой раздавался километра за три, но сейчас временно утих. И мы спонтанно ускорили шаг.

— Итак, Организация Объединенных Наций приняла очередную, четырехсотую резолюцию, гневно осуждающую кровавые преступления Израиля и угнетение безвинного народа Палестины. В частности — возвращение себе Синая во время Шестидневной войны… Кстати, полковник, а ты в курсе — как вообще в современной истории возник неприятный сюрприз, именуемый «палестинцами»?

— Краем глаза читал, что его выдумали в спецслужбах и ассоциировали с местными арабами где-то в шестидесятых: специально, чтобы выделить эту шайку в противовес «оккупантам»-израильтянам. Короче говоря, решили подложить Израилю хорошую свинью лет на триста — пускай здесь все кипит и бурлит! Я прав? Ибо насчет «насрать другим» — это всегда пожалуйста…

— В целом — однозначно прав. А всем, кто в это не верит, предлагаю для начала полистать художественную литературу и проследить, как, к примеру, называют презренных евреев четырнадцатых-шестнадцатых веков европейские авторы. «Палестинцы»! Сам Иммануил Кант писал, что «палестинцы — евреи, живущие среди нас»…

— «Прекрасная палестинка», — процитировал я.

— Если не поверят этим «вымыслам», — советую заглянуть в Библию и поинтересоваться, кому принадлежали эти земли. Можно обратиться к историкам, археологам и лингвистам, которые подтвердят, что не существовало и не существует никакой «палестинской культуры» и даже «палестинского языка», не говоря уж о свидетельствах их существования в древней и новой истории: отсутствующих царских династиях и прочих атрибутах государственности. А в 1937-м арабы вообще заявили англичанам, что «палестинцы — это выдумка сионистов» (под палестинцами они конечно же подразумевали евреев). Наличие палестинцев отрицали президент Сирии Хафез Асад и первый главарь «Организации освобождения Палестины» Ахмед Шукейри. Такой же точки зрения упрямо придерживался член исполнительного совета ООП Захир Мухсейн; мол, изобретенный термин «палестинцы» — «это средство борьбы против Израиля». А король Иордании Хусейн вообще разоткровенничался, что «возникновение палестинской национальной общности как народа стало ответом на еврейские притязания»… Итого, до 1967-го года вообще никто не упоминал об арабах-«палестинцах»; зато заместитель начальника внешней разведки Румынии Ион Пачепа, благополучно сваливший на Запад, свидетельствовал: «Сначала появился изобретенный Советами так называемый "палестинский народ", который якобы "нуждался в самоопределении". Данный термин сфабрикован мастерами советской дезинформации в 1964-м году. Впервые был употреблен в "палестинской хартии", написанной в Москве»…

— К черту румынскую сигуранцу! Давай анекдот!

— Ну так вот… И, чтобы соблюсти «права обвиняемой стороны», вызвали на трибуну Аббу Ибана: посла, официального представителя Израиля; дипломата, окончившего Кембридж и свободно говорившего на десяти языках. В годы Второй мировой Абба был кадровым разведчиком британской армии на Ближнем Востоке, многое повидал, еще больше — знал и помнил. Он невозмутимо взошел на трибуну и принялся за рассказ:

— Почти три тысячи лет назад изможденный долгими страданиями в египетском плену и блужданиями по бесплодным пустыням народ наш, ведомый отцом Моисеем, пересекал Синайский полуостров. Они нуждались в пище, но еще больше — в обычной пресной воде. И тогда патриарх сотворил очередное волшебство — ударил посохом о песок, и пред изумленными израильтянами возникло большое озеро. Все радостно кинулись пить эту волшебную воду, а затем и купаться в ней. И это было настоящим чудом Г-дним!

Моисей тоже не удержался от искушения. Он скинул одежды и насладился прохладной живительной влагой. Но пока он купался, из-за холмов подобрались злокозненные арабы. Они украли все облачения у пророка, и патриарху пришлось…

— Ложь, выдумки сионистов! Нас там тогда вообще не было! — донесся крик откуда-то с галерки ООН. Это вопила небритая старая крыса по имени Ясир Арафат — террорист и главарь тех самых «палестинцев», «исторические права» которых и собралась защищать Организация Объединенных Наций. — Не было!

— Совершенно верно, — бесстрастно подтвердил Абба Ибан, — конечно же не было. Именно с этого неоспоримого факта я и хочу начать свою речь!

Я усмехнулся, припомнив, что именно так и выглядел Ясир Арафат на экранах советских черно-белых телевизоров.

— Между прочим, Абба Ибан… Ох, не нравится мне это затишье, — перебил сам себя Эли. — Чего-то они разом смолкли? Давай-ка пробежимся! Кажется, я понял, где они у тебя развлекаются! Дуем вот сюда — сократим дорогу!

Звуки и в самом деле окончательно стихли. И мы перешли на легкую трусцу.

Еще километр, пятьсот метров, двести, сто… И наконец-то бегуны наткнулись на растерянную и готовую зареветь Полинку. Она кинулась ко мне на шею.

— Мы позанимались вместе… а потом разбрелись — каждый сам хотел попробовать. Слышу — молчит. Звать не стала, думала, что Майка решила поиграть в прятки… или в шпионов. А подошла ближе — никого! — виновато пробормотала она, вытирая мокрый нос о мою одежду. — Как… как же здорово, что вы здесь!

— Эли, — позвал я. Но тот уже присел на корточки, изучая ночной песок. Осторожно прошелся по кругу, потом расширил радиус поисков, снова опустился на землю. И, удовлетворенный, приблизился к нам: никаких упреков Полинке, никаких «я же предупреждал»…

— Итого: было трое-четверо. Двое — нагружены до предела: или наркоту тащили, или оружие. Здесь самые бандитские тропы пролегают! Последний — наблюдатель, он же проводник. Перевалочную базу я знаю хорошо — она в пяти километрах отсюда; там вода и транспорт: либо джипы, либо верблюды. Наблюдатель наверняка пасется где-то неподалеку, возможно даже за нашими спинами, так что резко не оборачивайтесь! Им же любопытно, откуда среди ночи в пустыне европейская девочка; значит наверняка и взрослые имеются, а они — куда как более заманчивая добыча. Вот и выслеживает нас сейчас, голову даю на отсечение!

— А где база? Ты карту помнишь?

Эли досадливо махнул рукой:

— Отстань! Я сам — живая карта… Сейчас посмотрим, как их можно перехитрить. Тут два варианта: если наркоторговцы, то запросят деньги; много денег! Если идейные «борцы с сионизмом», то… — он сплюнул на песок.

— Виноват… Молчу.

— На каждом — кило по сорок этого добра. Но поймали Майку, малость ошалели от счастья и решили дальше не ходить — не каждый день такая удача! И свернули обратно.

— А это значит, — все же вставил я, — что они уставшие, да? И у нас есть шанс; особенно если учесть, что Метелка наотрез откажется идти на своих двоих. А тащить ее на себе — та еще задача…

— Мда… Есть шанс. И не один. Если на точке нет машин, ибо их не ждут так рано. Если они решат передать ее с рук на руки, а сами вновь двинут к границе: бизнес есть бизнес! Если…

Эли завел нас в какую-то ложбинку чтобы исключить предполагаемую слежку. Плюхнулся на песок и достал из нагрудного кармана куртки небольшую рацию. Нажал на кнопку и что-то тихо произнес.

Секунда, другая, третья… Наконец ему ответил спокойный гортанный голос — так кратко, что я не успел ничего разобрать.

Эли снова заговорил. Судя по всему, капитан использовал общепринятый код, так как слова, которые он произносил, в совокупности не несли никакого общего смысла.

Связь продолжалась не больше минуты. Голос с ленцой произнес лишь одно слово. Эли выключил рацию и нетерпеливо хлопнул рукой по земле:

— Поднимаетесь на самый-самый гребень, вон туда… И начинаете громко звать дочурку по имени. Не показывайте, что паникуете, — просто затерялась девчонка, вот и ищете.

— Да мы особо не паникуем, — возразил я, но это было неправдой.

— Вначале тоже буду откликаться. Общаемся на «русит». Ясно?

— Да.

— И потяните время. Я чуть позже присоединюсь. Все понятно? — закончил он фразу командирским тоном.

— Есть, капитан!

— Как замолкну — двигайте на юг, но немного в разные стороны… — эти слова были обращены уже к нашим спинам. — А «мисс Полли» пусть идет первой; сестренка, оторвись от него метров так на пятьдесят и шагай смело — ничего не бойся! Мы рядом!

— … Майка-а! — первым заорал я. — Ты где-е?

— Метелка, — подхватил Фогель, — мы ту-ут. Иди сюда! Чего спряталась?

— Здесь нет нико-го-о, — раздался голос Эли откуда-то сбоку. — Давай да-аль-ше?

— Да-а!

… Так мы кричали, переговаривались, а потом Полинка бесстрашно пошла в самую темень (луну на время затянула тучка). Я свернул левее и вскоре потерял ее из виду. И забеспокоился еще больше.

— Фогель, ты живой?

Но она не отвечала. Я громко ругнулся и двинулся было к ней, но вспомнил последние слова Эли и замер, прислушиваясь.

Неподалеку раздался осторожный шорох.

— Мете-елка, — сорванным голосочком вновь позвала Полина.

Совсем рядом резко выдохнули, потом послышалось что-то вроде гортанного междометия, которое быстро застряло у кого-то в глотке. Хрустнули шейные позвонки.

Эли выскочил прямо передо мною так внезапно, что я испугался. Он даже не запыхался.

— С этими больничными теряешь былую сноровку, — криво улыбнулся капитан. — Полин, хватит притворяться, иди сюда! Эту часть мы закончили.

Фогель притрусил к нам и с надеждой взглянул на Эли.

— А сейчас, — он невесело улыбнулся еще раз, — мы проверим, кто является чемпионом мира в беге с препятствиями по Синаю! Победителя ждет приз — целая и невредимая дочь!

Он показал рукой направление, и мы понеслись в темноте, сминая несчастные колючки.

Глава 91. ВОТ КОГДА ПРИГОДИЛСЯ ВЕРБЛЮД!

— Черт! — Эли резко затормозил. — Тут самое сложное! Начался каменистый участок, а на нем фиг чего разберешь. И есть опасность, что они могли свернуть совсем в другую сторону. Короче, тридцать на семьдесят: тут уж как повезет!

— Ой, — раздался вдруг радостный голосок Фогеля, — смотрите!

Мы подбежали к ней. На земле валялась… конфета! Яркая, красивая, вкусная, одним словом — одна из тех, что битком были набиты в бездонных карманах Метелки!

Капитан усмехнулся и посмотрел на меня.

— Всегда дарите им конфеты! И читайте сказки на ночь. Хорошо, когда детишки с пеленок в курсе — что делать, когда их утащила злая ведьма! Быстро разбегаемся в разные стороны; как найдем еще одну, значит поймали верное направление. Раз-два-живо!

— Вот! Вот еще одна! — опять закричала Полинка. Пока она разглядывала фантик — между прочим, тот нес добрые вести, в частности: Метелка вовсе не напугана, раз в состоянии жрать конфеты на ходу, — я обогнал ее и вскоре разыскал третью конфету.

И мы снова рванули вперед.

࿇࿇࿇

— Ну вот, как на ладони!

Наша троица только что упала на песок, и Эли протянул руку в сторону небольшого оазиса — ну словно в восточной сказке! Древний-древний колодец с полуразрушенными каменными стенами, несколько деревьев, верблюды, меланхолично мусолящие жвачку, да двое тощих арабов самого бандитского вида, замотанных в вонючее тряпье, — они разлеглись у костерка. Оба курили дурманящее говно — наверняка что-то из собственных товаров. Пылавший огонь демонстрировал, что здесь бандиты находились на своей территории и бояться им было нечего. Зато из-за пламени им не было видно нас, а мы отлично лицезрели всю сцену.

Картину портила скорченная фигурка Майки, валявшаяся чуть поодаль. На ее счастье, руки-ноги не были связаны, но шансов на внезапное бегство у дочурки не имелось.

— И что мы делаем, капитан? Нападаем?

Эли уставился на меня как на полного идиота.

— Во-первых, они вооружены. Во-вторых, здесь открытая местность: стоит приподняться, как тебя скосят. В-третьих, первую же шальную пулю получит Майка, так как она лежит ближе к нам и конечно же вскочит при первом шуме.

— А у тебя есть оружие? Хоть какое-то? — спросил я. — Тряхну стариной!

— Здесь командует капитан Эли! — отрезал тот и показал пустые ладони. — Вот сегодня мое основное оружие.

— Подчиняюсь приказу. Но что именно командует капитан Эли?

— Отдыхать. Набираться сил. Лежать и ждать.

— Долго?

Он взглянул на светящийся циферблат и что-то прикинул.

— Минуток… э-э… семь-девять.

— Смотри-смотри! — я дернул его за руку с часами. — Верблюд! И Метелка-то…

Обстановка потихоньку менялась, и сейчас я в подробностях расскажу, что творилось на сцене и за кулисами.

Первое. Один из верблюдов в поисках колючек подбирался все ближе и ближе к костру; за ним по песку волочились поводья — или как их там? — одним словом, элементы немудреной упряжи.

Второе. Араб — тот, что кемарил почти у костра, низко склонил глупую голову, а потом и вовсе мешком повалился на песок, раскинув ноги. Почему именно «глупую»? Да потому что бедолага не представлял, какую термоядерную опасность таила в себе эта «милая и беззащитная» белая девочка — ну просто немецкий ангелочек с рождественской открытки!

Третье. При мягком звуке падения на песок напарник (он уставился куда-то на юг, возможно ожидая начальство) обернулся и посмотрел в сторону Метелки. Та зябко повела плечиками, подползла поближе к костру и сунула в огонь самую большую ветку. И вновь улеглась рядом.

Ее пальчики, будто невзначай, рвали колючие сухие стебли. Метелка кидала их голодному верблюду, который благодарно подбирал угощение слюнявыми губами — уже примерно в метре от огня. Второй бандит встал, откопал в тюке и накинул на дочь рваную хламиду. Тщательно оглядел все вокруг и вернулся на свое место. Мы по-прежнему находились в «мертвой зоне», и нас разделяло метров двадцать.

Четвертое — и самое главное! Я не успел опомниться, тем более — среагировать, как мой рот и даже нос были намертво запечатаны чьей-то жесткой ладонью, а тело, включая ноги, — вдавлено в песок немалым весом нападавшего. Я дернулся, пытаясь освободиться, но тщетно! И посему лишь скосил глаза вправо: увы, но Полинку также держали крепко-накрепко, и ее почти не было видно под чьими-то широкими одеяниями… Арабы! Два настоящих араба! Да нет, три… или даже больше! Влипли!

А Эли? Что с Эли? И тут перед моим лицом возникла его хитрая узкая физиономия. Он приложил палец к губам. Потом показал тот же жест Полинке. И тихо сказал:

— Спокойно. Все в порядке: свои! Дышите, но ничего не говорите. Кивните, если поняли.

Мы кое-как исполнили приказание, и железные объятья разжались.

Сразу шесть фигур в традиционных арабских одеяниях залегли на песке; их головы и лица маскировали столь же традиционные платки-куфии. Двое заняли выгодные позиции по флангам, еще один — закрыл своим телом Полинку, трое оставшихся — устроили краткие переговоры с капитаном. Я по-прежнему не верил глазам и лишь переводил взгляд туда-сюда: с Метелки — на нежданно подоспевшую помощь.

«Совещание» длилось недолго. Схожая ситуация была отрепетирована ими не один десяток раз, и потому каждая фаза операции была доведена до автоматизма. Все призрачные фигуры, кроме одной, неотступно находившейся подле Полинки, провалились в кромешную тьму.

— Еще три минуты, — шепнул Эли.

Но тут впервые действо полностью вышло из-под контроля капитана! Уверен, что его бесстрашные напарники также не ожидали подобного разворота дальнейших событий.

Итак, добродушная, но прожорливая верблюжья морда подбиралась все ближе и ближе к Метелке. Тем временем та уже успела незаметно извернуться, зацепить ногой поводья, а хитрые ручонки умело соорудили на их конце большую скользящую петлю.

Далее я разглядел, что те же самые ручки тихохонько оторвали от непотребной арабской хламиды широкую длинную полосу ткани и принялись что-то мастерить.

— Когда толкну в бок, крикнешь: «Метелка, падай на землю!» — прошептал капитан, — твой голос она знает лучше всех! — и еще раз взглянул на часы.

… Но, увы, мы не успели! Не успел Эли, не успел и я. Не успели даже хваленые израильские коммандос — а кто как не они могут похвастаться молниеносным просчетом десятков вариантов в любой критической ситуации и быстротой ответных действий! Потому что этого не мог предвидеть никто!

А произошло все очень быстро, просто и изящно, ибо умная голова Метелки могла дать сто очков форы всем нам! … Она откинула в сторону очередной пучок колючек. Верблюд сменил курс и доверчиво потянулся к любимой жратве. Ласково-осторожным движением правой руки Майка накинула скользящую петлю на ногу дрыхнувшего араба, а левая… левая выхватила из костра пылающую ветку и вставила ее верблюду прямо в задницу!

Дальнейшие события, как принято писать в дешевых романах, развернулись молниеносно и одновременно. Бедное животное, не ожидавшее такой подлости, заревело от нестерпимой боли и ужаса и ринулось прямиком в пустыню, не разбирая дороги. На длинных поводьях оно перло за ногу едва проснувшегося араба. Тот вначале что-то орал, вероятно обращаясь к своему божеству, но когда его тело и голову с огромной скоростью поволокли по камням, быстро стих.

Еще один верблюд, поддавшись всеобщей панике, разогнул подагрические узловатые колени (вы в курсе, что они сгибаются в непривычную сторону?) и потрусил в противоположном направлении. Голос… — виноват: рев! — у него был еще дурнее, чем у соплеменника.

В это время от костра отпрянул второй бандит. Очевидно ядовитое зелье окончательно задурманило ему башку, а два трубных гласа несчастных животных испугали до смерти — не хуже легендарной иерихонской трубы! Вот почему он замешкался и упустил драгоценные секунды. Зато их с лихвой хватило Метелке, которая быстренько раскрутила некое подобие самодельной пращи и запустила здоровенный камень прямо в неприятельскую грудь. Бандит взвыл не хуже первого «корабля пустыни», но все же устоял! И кинулся на обидчицу!

Это было третьей по счету ошибкой, так как Майка согнулась, заученно упала на одно колено, набрала в пригоршню побольше мелкого песка и щедро сыпанула им в заплывшие восточные глаза (между прочим, левый превратился в узкую щелочку не от сна, а по причине качественного и свежего фингала)… И, исполнив ногами «ножницы», моментально откатилась в сторону.

Ну прикиньте сами: камень в грудину, песок в рожу — да кто ж устоит пред таким немецким натиском! Но бедолага не предполагал, что побоище еще не закончено, ибо пока он плевался, чихал, кашлял и старался протереть глаза, дочурка изогнулась в диком пируэте и исполнила свой коронный номер… Какой — уточнять не буду, но надеюсь, что вы догадались обо всем сами!

— Метелка, ложись! — внезапно и абсолютно некстати выпалил я, но потом меня быстро разобрал дикий смех, который, впрочем, так же быстро оборвался. Ибо смеяться было пока рано — мы не предполагали, что в небольшом дырявом шатре за колодцем все это время дрых третий араб. И сейчас бандит выбирался наружу, лихорадочно снаряжая оружие.

Но он опоздал, ибо и этот вариант был трижды просчитан и учтен коммандос! Сухо и тихо щелкнули четыре выстрела. Вспышки слабо мигнули сразу с трех сторон — и он уже бился в агонии. Тут же один из бойцов выпрыгнул из темноты и четким движением направил ствол пистолета ему в голову, а напарник страховал товарища сзади. Еще двое уложили рожей в песок визжащего от боли араба (тот, похоже, сильно пострадал от злокозненности Майки), стреножив его по рукам и ногам. Вой прервался, так как в разверстый рот был надежно вбит плотный кляп.

Пятый ринулся за верблюдом с «поклажей». Через минуту до нас донеслась серия таких же сухих щелчков.

Шестой по-прежнему оберегал нас от прочих неожиданностей. Последний боец (признаться, я совсем запутался, сколько человек было в этом отряде) насквозь пронизал пятью выстрелами внутренности палатки, но оттуда не донеслось ни стона. Однако коммандос не успокоился, пока досконально не проверил содержимое этого убогого жилища.

Все было кончено.

— Майка, лежи! — крикнул теперь уже сам Эли. В принципе, это было оправданной мерой безопасности: пока не зачищена вся местность, гражданским следовало не рыпаться — таков уж был закон, написанный еврейской кровью. Но какое там «лежи»! С боевым криком «ура» Метелка сиганула через кострище и кинулась к нам. Я было расставил руки, чтобы поймать ее на груди, но она миновала меня… и запрыгнула в объятия капитана.

— Папулечка Эли… тьфу, …! Папа Илья, как я их сделала, а?! — орала дочь. — Ты ви-и-дел?!

Как вы понимаете, «дер фатер» нисколько не обиделся. Капитан действительно был нашим спасителем, ну а у Метелки сегодня однозначно состоялся офигительный бенефис, да еще какой! Ибо все эти бывалые и опасные парни вряд ли могли припомнить случай, когда жертва похищения практически сама освобождала себя, да еще таким изощренно-подлым способом.

Сейчас они собрались вокруг нас. Грязные платки и балахоны по-прежнему скрывали их лица и фигуры. Бойцы рассматривали Метелку и посмеивались, а та, греясь в лучах славы, доверчиво висла у них на руках.

— Кто они, Эли? — спросил я.

Тот неопределенно пожал плечами:

— Люди. Обычные пустынные путники.

Но лицо его выражало лукавство.

Я обошел каждого и крепко пожал жесткие смуглые ладони. Сквозь щели в куфиях на меня неизменно глядели ужасно молодые смешливые глаза.

Эли скомандовал на иврите, и парни мигом подтянулись. Затем развернулся к нам:

— Ну что, двинули домой?

— А здесь? Так их и бросят?

— Не-не, что ты! Не беспокойся: мы всё зачистим… Всё!

Он усадил Метелку на плечи, и победители пошли обратно в лагерь.

Глава 92. ЗАВЗЯТАЯ ДИВЕРСАНТКА И ШАНТАЖИСТКА

На половине пути Эли ловко сбросил Майку со своих плеч.

— Ну а теперь твоя очередь.

— Нести? Тебя? — она широко раскрыла глазки.

— Нет. Я ж сказал: зачистим! К утру парни сделают свою часть работы, а ты — свою. Конкретизирую задачу — подберешь и уничтожишь все конфеты и фантики. Учись не оставлять следов! Ясно?

— Так точно! — воскликнула Метелка. И ринулась нарезать круги по пустыне. Уставшая и мрачно молчащая Полинка была в сугубо воспитательных целях направлена следом — проверять тщательность «зачистки».

Подняв (и сожрав!) третью или четвертую конфету, Майка крикнула нам издалека:

— Это я игралась в «Гензеля и Гретель»! Правда прикольная сказочка, да?

— Знаешь, кто ты? Шило в жопе! — сказал Эли абсолютно серьезно. И нелогично-мечтательно добавил: — А захочешь — тут же удочерю!

— Эх, — так же серьезно вздохнула дочь, — рано ты меня освободил. А то б я им показала!

Когда четкий конфетный след наконец-то был ликвидирован, Эли внезапно остановился.

— Давайте-ка окончательно запутаем всех: пойдем во-он той кружной дорожкой, — и указал в сторону поста ООН.

Он возглавил нашу маленькую колонну; за ним восхищенно прыгала Метелка, далее шли мы с Фогелем. Буквально через минутку любопытная дочурка дернула капитана за одежду.

— Пап Илья, — ласково-вкрадчиво спросила она, — ты так и не ответил, кто эти… в платках?

Эли улыбнулся и начал что-то насвистывать под нос. Похоже, это была какая-то местная песенка.

— Ну все же! — настаивала свежеспасенная Метелка.

— Ты любишь вишни? — неожиданно спросил он. — Знаешь, такие красные и кислые…

— Э-э… не знаю. А что?

— Ну так вот, запомни: с этого дня придется полюбить. Именно они и пришли на помощь.

Майка наморщила лоб.

— А-а, черт, — подал голос «дер фатер», — понял! «Дувдеван»? «Вишенка»! Угадал, да?

За время пребывания в «Сар-Эль» у меня имелось время хорошенько изучить историю спецподразделений Израиля, так что, скорее всего, я был прав, ибо Эли засвистел еще веселее.

— А что такое «Дву… диван»? — оживилась любознательная дочь, помешанная на армейских и полицейских делах и секретах.

— Есть два спецподразделения. В ЦАХАЛе — «Дувдеван»; создано в конце восьмидесятых. У МАГАВников, то есть пограничной полиции, — «Йехидат миста'арвим» («секретное подразделение маскирующихся»), кратко — ЯМАС… Пожалуй, самые опасные подразделения в стране, — как бы нехотя подчеркнул Эли. — О последних только наслышан, об армейских могу немножко рассказать.

Метелка аж разинула рот от нетерпения.

— Только одна подготовка занимает пятнадцать месяцев. Боец должен идеально знать арабский язык, традиции, культуру, местные обычаи; хорошо разбираться в арабской психологии. Ты должен выглядеть как араб, разговаривать как араб; быть жаден и вороват! Думать… и даже ссать как араб.

— А как арабы это делают? — на всякий случай уточнила въедливая дочь.

— На корточках, — пояснил Эли. — … И постоянная опасность — попробуй сама месяцами находиться во враждебной среде (а они действуют на чужих территориях, зачастую без какого-либо оружия), отсюда и идеальные навыки рукопашного боя… Таких вот парней вы и повидали сегодня.

— Во-о дают, — протянула Майка.

— Отец Анат как раз и командовал одним из подразделений.

— Стой-стой, он же вроде как парашютист? — напомнил я.

— Был парашютистом… когда-то. Короче, повезло мне с родственниками. Да и дочку воспитал как надо!

— Что, не пригодилась ей физика? Жалеет, наверное?

Тут Эли впервые на моей памяти опешил.

— Физика? Какая?

— Ну университет, то, сё… — Анат мне сама рассказывала. При первом знакомстве, еще в автобусе.

— Ну и наплела! Вот молодец! — тихо захохотал капитан. — Впрочем, в главном не соврала. Действительно университет. Но она не физик. Теперь-то, когда ты немного проверен в деле, могу признаться: она отменный химик — специалист по взрывчатым веществам. Опасную, конечно, выбрала работенку, зато полезную для армии. Ты б видел, как чисто Анат работает — закачаешься! Собственно говоря, диверсионному минированию я у нее учился, — он еще раз засмеялся. — Представь, у всех молодоженов медовый месяц, а у нас он растянулся на целых три — на минном полигоне!

— А в «Сар-Эль» как очутилась?

— Надышалась какой-то едкой гадости в лаборатории: разбирала одну сомнительную посылочку, хоть и не ее это профиль. И хорошо, что коробка не взорвалась — объем там был приличный. Вот медики и рекомендовали отдохнуть годик… Ладно, мы уже почти на месте!

Он предупреждающе раздвинул руки и потянул нас на землю.

Невдалеке виднелась вышка. Рядом — стандартный мобильный домик, из открытых, но зарешеченных окон которого доносился жуткий заунывный храп. Такой же храп, но с вариациями (ибо часовой носом умудрялся выводить замысловатые рулады, будто на фаготе) ниспадал с верхотуры этого немудреного наблюдательного пункта.

Эли почесал голову, что-то обдумывая. И решился:

— Майка, хочешь еще потренироваться? Не устала?

— Не-а, пап, — обрадовалась та, — нисколечки!

— Да она готова сутками так скакать, — мрачно подтвердил «биологический папаша».

— Тогда слушай задачу! Полинку оставляем здесь. Папа Сережа осуществляет общее прикрытие… Вдвоем ползем к вышке с разных сторон. Я блокирую дверь снаружи — видишь, вон там петелечка имеется, так я ее завяжу; Майка, а ты — тихо-тихо забираешься на вышку. Оружие у этого горе-вояки отставлено в сторону, чтоб спалось слаще. Изымаешь, кидаешь мне, потом так же осторожно спускаешься вниз.

— Стой-стой, это ж опасно! — Полинка впервые открыла рот с момента схватки в пустыне.

— Ничего, пусть разомнется, — успокоил второй «папаша». — Не опаснее, чем было.

Я раскусил замысел Эли и всецело был на его стороне, ибо когда-то, еще в армии, проделал то же самое с собственным часовым, застигнутым спящим на боевом посту.

— Поняла?

— Так точно! — Метелка враз посерьезнела и подобралась. — Я пошла?

— Ага.

Истекали последние минуты перед утренними зорями. Но было еще достаточно темно, поэтому ни один досужий свидетель не увидел, как Майка внезапно возникла под вышкой. Та была сварена из металлических труб и, соответственно, можно было не опасаться, что ее шаткая конструкция предательски заскрипит. Ловкая мальчишеская фигурка умело подтянулась на первой перекладине, быстро закинула ноги выше головы и вскарабкалась вверх. Через секунду она нагнулась (Эли страховал диверсантку снизу) и бросила в его надежные руки тяжелый ствол… Далее Майка хотела сползти по ступенькам, но передумала и сиганула примерно с четырехметровой высоты; при падении сгруппировалась, присела и сразу же, как я учил, кувыркнулась на песке.

— Давно мне эти олухи глаза мозолили и под ногами мешались, — шепнул Эли, рассматривая оружие. — И ведь пожаловаться нельзя, даже в ООН…

Он извлек магазин, за секунды опустошил его, щедрым жестом раскидал патроны по песку — и те погрузились в него, словно в воду. Сунул оружие Майке:

— Следующее задание: протирай отпечатки. Платок у тебя имеется?

Куда там! Метелка и носовой платок! Да вы что — смеетесь? Дочурка с младых обгрызенных ногтей не имела такой чепухи в карманах, и мне стало даже немного стыдно.

— Ладно, держи, — он сунул свой. — Тщательно! И потом закопай… ага, прямо под вышкой. Уж здесь точно искать не кинутся.

Польщенная очередным ответственным заданием, Майка до блеска отполировала металл оружия; этим же платком перехватила ствол и зарыла опасную железяку у ближней левой опоры. И картинно вздохнула: мол, «какое добро пропадает!»

— Вот и все, — констатировал Эли. — Надеюсь, с нашей скромной помощью ребятишек все же заменят, если не уберут.

࿇࿇࿇

Первыми в душ успели мы с Эли; к счастью, воды сегодня было вдоволь. За нами на помывку двинулись обе пропотевшие, запыленные и уставшие девки. Метелка прискакала в палатку (сегодня она собиралась задрыхнуть у нас), уже скинула было джинсы и рубашку, но потом как-то замялась и нерешительно присела у спальников. Мы наконец-то остались наедине, и дочь вполне логично ожидала пару энергичных отцовских наставлений по поводу произошедшего. Но я был краток.

— Всё расскажу твоей маме.

«Всего-то?» Черты напряженного личика мгновенно расслабились и приобрели обычное хитрое выражение. Ибо я не предполагал, что в ее колоде засели сплошные козырные карты и она зайдет с самой старшей — неубиенной!

— Хорошо. Согласна. Тогда и я всё расскажу своей маме.

Метелка изобразила самую невинную улыбку и демонстративно обернулась ко входу, откуда вот-вот должна была возникнуть Полинка.

— Ы-ы?! — это междометие вырвалось абсолютно непроизвольно и заменяло массу ненужных догадок и вопросов, как-то: «Шантажистка! Откуда узнала? Кто разболтал?» — и прочую ненужную сейчас чепуху.

Впрочем, мы давным-давно понимали друг друга без слов.

— Вот так-то, либэ фатер! — торжествующе отчеканила дочь. Ее честные холодные глаза смотрели прямо в мои, такие же честные и невинные.

— Но, — я сразу сбавил обороты, — поскольку в принципе ты хорошо вела себя в поездке, думаю, э-э… мы обойдемся и без доклада маме, правда?

Метелка скупо кивнула. Это означало: «какие вопросы — конечно обойдемся!» … Могу даже слегка успокоить вас: на самом деле, Майка, влюбленная в свою «теть Полину», никогда не сподобилась бы на подобное предательство.

— Идет?

— Идет!

И папа с дочкой скрепили обоюдовыгодный договор долгим рукопожатием.

Когда Полинка наконец-то нырнула на свою часть общего лежбища (Майка с комфортом умостилась посредине), я отдал последнюю на сегодня команду:

— Фогель, ты даже во сне держи ее за руки, а я — страхую ноги. Иначе опять куда-нибудь сбежит!

Польщенная таким вниманием и охраной, дочь крепко-накрепко зажмурила глазенки и притворно громко захрапела. Но не выдержала, совсем по-детски хихикнула, а потом притянула и обняла нас обоих.

Глава 93. ЦЕНА ЗА ОДНУ ЕВРЕЙСКУЮ ЖИЗНЬ

«Сон алкоголика — краток и тревожен», — говаривал один из друзей-собутыльников, он же замначальника моего отдела. Но сегодня мне не спалось по иной причине: я и в самом деле старался придерживать худые и прямые, как палки, ноги Метелки, опасаясь, что ее вновь потянет на подвиги. И посему провел остаток ночи, виноват — уже утра! — в каком-то полуобморочном состоянии.

Однако день намечался прекрасный и мирный. Во-первых, сегодня был выходной. Во-вторых, кухня на сутки приостановила свою работу, так как ожидалось большое празднество — день рождения Дуга. И по сей причине он загодя заказал доставку всевозможных вкусностей (обильная выпивка подразумевалась по умолчанию). В третьих, дочь, стоило ей протереть заспанные припухшие глазенки, громко и виновато произнесла:

— Фатер, я дура!

От ее звонкого и бодрого голоса сразу же проснулась Полинка. Она с отвращением оглядела двух ранних пташек (на самом деле, было больше десяти), перекатилась от них подальше и постаралась перекрыть ухо подушкой.

— Как самокритично… Что, совесть нечиста?

— Ага, — призналась она, — я ж совсем папу Илью не поблагодарила! Даже вот на столько, — она сунула мне под нос кончик мизинца, — «спасибочки» не сказала! А он мне жизнь спас! … Хотя, — Метелка поразмыслила, — я б и сама всех победила… наверное.

— Ладно, не горюй, — я приобнял ее за плечи. — Он отлично понимает, чтó ты за фрукт! К тому же, надеюсь, у нас еще представится возможность отблагодарить. И не «спасибом», а как-нибудь по-серьезному.

— Да-а… Обязательно! — Майка уже выползла из-под накидки и стала готовиться к водным процедурам.

Она ушла, а я лежал, заложив руки за голову, и размышлял… О чем? Да ни о чем особенном. И разве мог я предвидеть, что возможность «отблагодарить» возникнет гораздо раньше, чем прогнозировалось.

Наконец мне надоело валяться. Я разыскал какую-то былинку, передвинулся поближе к Фогелю и стал щекотать ему нос. Это было изощренным издевательством, ибо вчера Полинка испереживалась больше чем кто-либо. Но я не отставал. Она оглушительно чихнула, перехватила руку, смяла и отшвырнула стебелек, а затем покрыла мучителя неприличными выражениями. Я решил атаковать с другой стороны и принялся за ее пятки, что вызвало не менее гневную реакцию… Короче говоря, все закончилось достаточно шумной потасовкой, в которой вдоволь поучаствовала возвратившаяся Метелка: она запрыгнула на нас сверху и начала скакать на моей спине.

Увы, две разбуянившиеся девки мигом скооперировались, объединив усилия, и я ползком покинул это опасное место.

࿇࿇࿇

«Торжественная часть» давно закончилась. Еще точнее — ее почти и не было. Шеф оттарабанил наспех сочиненное славословие, потом каждый потискал костлявого Дуга в объятиях, вручил подарочек: правда с ними был определенный напряг, сами понимаете — пустыня! Полинка и Майка тоже остались не в накладе, ибо получили от Дуга на память по кусочку знаменитой местной бирюзы.

А дальше началось… началась… Одним словом, чего я буду вам объяснять — вы ж и так все прекрасно понимаете!

Народные ирландско-шотландские танцы уже отгремели. Уставшие плясуны расположились полукругом возле Дугалла, а тот, прихватив из палатки банджо, уселся у костра и, озаряемый его сполохами, одну за другой стал выдавать изумительно-щемящие древние баллады своей родины. Кто-то предложил «пустить ирландскую круговую», и виски теперь наливали в полулитровую консервную банку из-под местной томат-пасты, которую передавали из рук в руки.

Непьющая — ох, хоть в этом нам повезло! — и посему изрядно скучающая Метелка незаметно потянула меня за руку.

— Па-а… ой! — тут она сообразила, как прокололась, и скосила глаза на соседей, но те, увлеченные хоровым пением, ничего не заметили. — Погуляем?

Я, стараясь не привлекать внимания, дал задний ход и отполз за круг света, который очерчивало пламя. Мы скрылись в темноте. Впрочем, я успел отследить, как эту развеселую компанию покинул еще один человек — Эли.

Он нагнал нас возле кухни.

— Не-е, дочь! Хватит приключений! Теперь только под охраной «папаш» — своего и «молочного», — капитан ткнул пальцем в свою грудь.

— Куда пойдем? — спросил я.

— Да куда ноги побредут, — ответил он. — Мы сегодня отдыхаем. Майка, ты не против?

— Не-а…

Она нырнула меж мною и Эли, схватила нас за руки и принялась изображать «скачки кенгуру», подпрыгивая и повисая, подпрыгивая и повисая. Потом ей надоело, и дочь остановилась.

— Пап Илья, — сказала она внезапно серьезно, — прости, что я выросла такой засранкой… Я больше железно не буду! И спасибочки тебе!

— Сча растрогаюсь, — пошутил Эли. — Да не за что!

— Ура-а! — крикнула Майка. И, мигом позабыв про «железное обещание», рванулась вперед — на разведку.

— Человеческая жизнь бесценна, — тихо произнес Эли.

— Что-то? — не расслышал я.

— Человеческая жизнь бесценна, — сказал он громче, чтобы слышала дочь. — Ради ее спасения разрешено даже нарушить святость Шаббата. Знаешь, здесь, на Синае, живет около десятка бедуинских племен. И только три из них более-менее остепенились, «одомашнились» — работают проводниками, гидами, погонщиками, короче — обеспечивают туристический бизнес, а он немалый. Остальные — как из века в век были бандитами, так и остались. Воруют или убивают людей, таскают контрабанду и оружие, словом все, как тысячелетие назад.

Уловив словечко «бандиты», Метелка, нарезавшая круги неподалеку, подбежала к папочкам, уселась на землю, требовательно дернула нас за одежду и приготовилась слушать. Мы опустились рядом.

— Это мицва, — пояснил Эли. — У нас так называют заповедь, или «предписание». Одна из них — выкуп или освобождение евреев из плена и неволи — считается самой главной. Навсегда запомни, Майка: спасение людей — это главное. Как говорят у нас, «спасая одного человека —  спасаешь целый мир».

— Но я ж не еврейка, — задумчиво возразила она.

— Какая разница, — хоть еврейка, хоть наполовину немка… — кто там у тебя еще в родне?

— Поляки, — припомнила дочь.

— Вот-вот, — подтвердил Эли, — как раз у нас много таких, кто считает себя «немцами» или «поляками», «белорусами» или «украинцами», но все мы давным-давно смешались, забыв о прежней вражде или взаимных обидах… переженились-перероднились, как бы ни возмущались некоторые наши раввины. И все мы — израильтяне! А раз ты находишься на территории Израиля, значит — подлежишь его защите.

… Веселая компания у костра хором затянула знаменитую «Whiskey in the Jar». Общей идиллии предшествовал ожесточенный спор, как правильно писать слово «виски»: на ирландский манер — «whiskey» или на шотландско-английский — «whisky», жаркие отголоски которого долетали даже до нас.

— В 1956-м году, — продолжил Эли неторопливо, — в результате операции «Кадеш» на Синае, то есть в этом самом месте (он с силой ударил кулаком по родным камням), мы захватили 6185 пленных. Как думаешь, полковник, на скольких солдат ЦАХАЛя их обменяли?

— Один к ста? — осторожно предположил я.

Эли отрицательно потряс головой.

— Да ну! Кроме того, никогда столько наших не попадало в плен. Мы бережем людей. Для армии это не только солдаты или «пушечное мясо», но чьи-то дети, внуки и мужья. В той операции ЦАХАЛь потерял всего одного пленного, чей самолет потерпел катастрофу.

— Чё, всех египтян расстреляли? — кровожадно вопросила Метелка.

— Нет. Запоминай: шесть тысяч вояк обменяли на трех солдат, которые были похищены противником еще до войны — на границе. Четвертым был тот самый израильский летчик, сбитый над полуостровом.

— У-у, — восхитилась дочь. — Больше тыщи за одного еврея! Круто!

— Ладно, идем далее. Шестидневная война. Египтяне, сирийцы и еще несколько государств не успокоились и опять напали на нас. На этот раз «урожай» был еще щедрее: примерно 4400 египетских солдат и офицеров и почти 900 гражданских лиц. Плюсуем к ним где-то 800 с гаком иорданцев и 600 сирийцев…

Метелка бормотала под нос, подсчитывая общее число:

— Почти семь тысяч!

Эли кивнул.

— Война скоротечно закончилась ошеломительной победой Израиля. И большой сделкой по обмену. А теперь, Майка, сравнивай дальше! За своих «героев» Египет отдал аж 11 солдат и офицеров Армии Обороны Израиля, в основном — спецназ морских коммандос. Кроме них, домой вернулись наши агенты разведки, сидевшие в тюрьмах где-то с середины пятидесятых годов. На иорданцев были обменены два пилота. А от Сирии мы получили еще одного пленного летчика.

В ходе Первой Ливанской войны мы обменяли 4800 заключенных на шестерых израильских солдат.

— Один пошел за восемьсот! — быстренько подытожила дочь.

— Ага. В 1985-м Сирия вернула пятерых солдат, обмененных на 1150 террористов. Но самая потрясающая история связана с пленным капралом Гиладом Шалитом… Серж, может помнишь?

— По-моему, его прятали в подземных тайных тюрьмах более пяти лет, так?

— Да. Капрала похитили в 2006-м году террористы ХАМАСа из бригады «Изз ад-Дин аль-Кассам». В этом деле участвовала также всякая мерзость типа «Комитета народного сопротивления» — это ФАТХ, «Исламского джихада» и прочая шваль. Так вот, Гилад Шалит был обменен на 1027 заключенных; причем почти треть была осуждена за терроризм и убийства около 600 израильтян… Это и есть истинная цена одной еврейской жизни: тысяча людоедов за одного простого солдата!

В июне 1984-го года была заключена еще одна примечательная сделка с сирийцами. Им вернули более трехсот человек, взамен Израиль получил трех пленных и пять тел погибших военнослужащих.

— И мертвых меняют? — обеспокоилась Майка.

— Конечно! Это тоже обязательство нашего народа: бойцы должны покоиться в родной земле. На горе Теодора Герцля, или Горе Памяти, где покоится сам основатель сионизма, где хоронят еврейских лидеров, где есть два отдельных кладбища для погибших военных и полицейских, имеется еще и специальный «Сад пропавших без вести при исполнении воинского долга». Там мемориальная стена: только таблички — без тел. И могилы до сих пор ждут героев. А наши секретные поисковые отряды все еще ищут покойных на территориях сопредельных враждебных стран.

— Свозишь, па?

— Куда? — не понял капитан.

— Ну-у, на эту гору, как ее…

— Герцля? Обязательно! — серьезно заверил он. — И Анат захватим.

— Стоп-стоп! Меня не забудьте… — напомнил я.

— Угу. А в 1968-м году мы проводили операцию «Караме» против бандитов из ФАТХа; кстати, террористам активно помогала и иорданская армия. В обмен на своих пленных Иордания обязалась передать нам тела танкистов из одного-единственного танка, который остался на их территории. Но два гроба из трех пустовали — в них был лишь пепел. И по сей день ребята считаются пропавшими без вести.

В 1975-м египтяне раскопали на своей территории останки 39 солдат ЦАХАЛя: они погибли двумя годами ранее. Чтобы вернуть их прах домой, из тюрем выпустили почти сто самых отъявленных террористов и прочих заключенных.

— А почему их не расстреляли, пап Илья? — все так же кровожадно поинтересовалась Метелка своим ангельским голосочком, — если они убийцы…

Капитан лишь вздохнул и по-отечески погладил ее по голове.

— Дело в том, что в нашей стране не существует смертной казни. И всего их было две. Первая — когда МОССАД разыскал и выкрал нацистского преступника Эйхмана из Латинской Америки…

— Ой, расскажи-расскажи!

— Долгое дело… давай в трех словах, ладно? А когда-нибудь тебе папа Сережа дополнит.

Метелка нетерпеливо дернула его за рукав:

— Начинай!

Глава 94. «МЕМУНЭ» И АГЕНТ «СЕМЬ СОРОК»

— Был такой нацистский преступник — Адольф Эйхман. Именно он отвечал за «окончательное решение еврейского вопроса» в нацистском Рейхе. Может ты не знаешь, но во время Второй мировой войны были истреблены шесть миллионов евреев — если сравнивать, то это будет практически все население современного Израиля. Вот представь, Майка, всю нашу страну и ее людей: мам и пап, бабушек и дедушек, детишек, сестер и братьев… Представила? А теперь вообрази, что все они, включая младенцев, убиты. У-би-ты! Застрелены, сожжены, повешены, замучены, отравлены газом в специальных камерах. Все!

Голос Эли дрогнул. Метелка упорно молчала.

— После войны Эйхман «крысиными тропами» убрался в Латинскую Америку, где нацисты загодя готовили базы-убежища. Ему удалось обзавестись фальшивыми документами, и он преспокойно обитал в Аргентине.

Жил в Германии бывший узник концлагеря, еврей по национальности — Лотар Герман. В 1957-м году он получил письмо от дочери, которая сообщала, что познакомилась с молодым человеком по фамилии Эйхман. Парень был достаточно болтлив и хвастался, что его папочка «имеет особые заслуги перед Рейхом». Сопоставив факты, Герман понял, что речь идет о сыне нацистского преступника. Он обратился с частным письмом к генеральному прокурору земли Гессен, и тот передал информацию правительству Израиля.

 Операцию по извлечению Эйхмана из его норы возглавил сам Иссер Харель — директор МОССАДа, возглавлявший также службу безопасности и контрразведку «Шин-Бет»…

— О! — оживилась памятливая Метелка, — фатер обещал меня туда со временем пристроить! У тебя там нет связей, папочка Илья? — заинтересованно-деловитым тоном осведомилась дочурка.

— Со временем, со временем, — усмехнулся капитан. — Мда-а, от тебя «тремя словами» не отделаешься!

— Может все же дашь какой-нибудь телефончик? — попросила Майка самым ласковым голосочком.

— Отвянь! — отмахнулся Эли от этой назойливой мухи… — Харель был выдающимся организатором, гением разведки и спецопераций. По сути, неофициально он являлся вторым человеком в государстве и даже получил среди коллег прозвище «ha’мемунэ» — «ответственный». Кристально честный, очень мрачный, нелюдимый, независимый и самостоятельный, Иссер беспрекословно подчинялся только двум людям: Давиду Бен-Гуриону… и своей жене Ривке; по контрасту, она была невероятно жизнелюбивой, открытой и веселой девушкой по прозвищу «Амазонка». Росточком всего 155 сантиметров, Харель пользовался невероятным уважением сотрудников; берег агентов и всеми правдами и неправдами старался вытаскивать их из любых передряг и чужих тюрем. При этом у него напрочь отсутствовало чувство юмора. Кто-то из подчиненных заметил: «Если бы Иссер работал в СССР, он стал бы начальником КГБ, а этого монстра Берию сожрал на завтрак и не поперхнулся!»

Это было чистой правдой! «Среди людей моих голубых глаз не боятся, пожалуй, только собаки и дети», — иронизировал он.

Штат МОССАДа после создания составлял всего двенадцать человек. Иссер добился увеличения его бюджета в десять раз: «Дайте мне деньги и дальше не мешайте!» — и принялся за поиск достойных кандидатов. Он сказал: «Мне нужны люди, испытывающие отвращение к убийству, но которых, тем не менее, можно научить убивать»… Примерно таких и послали в Аргентину — профессионалов, готовых на все. Правда им отдали строжайший приказ — доставить Эйхмана живым и невредимым. Все было исполнено в точности: преступника-наци разыскали, подстерегли, ввели ему транквилизатор и доставили к нам. Дальше суд справедливости и позорная казнь… Вроде все рассказал.

Но Метелку больше всего интересовали технические подробности этой супер-операции.

— А как вкололи? Он что — не сопротивлялся? — выдохнула она восхищенно.

— Ну ты и любопытная! … Все парни, отправившиеся в Латинскую Америку, были агентами-добровольцами; они либо сами многое претерпели и перенесли во время Второй мировой, либо погибли их многочисленные родственники. Оперативники летели в Аргентину поодиночке, из разных стран мира. Для прикрытия в Буэнос-Айресе была даже создана подставная фирма. Захват и вывоз решили приурочить к праздничной дате — 150-летию независимости Аргентины, на которую направлялась официальная делегация Израиля. Группой из тридцати агентов — их полный список был засекречен в Израиле на пятьдесят лет, то есть до 2007-го года! — руководил Рафи Эйтан, бывший легендарный диверсант из ha’ганы, потом — экс-сотрудник ШАБАК, перешедший на службу в МОССАД.

— А как переводится МОССАД, па?

— Если сокращенно — «Контора», или «Ведомство разведки и специальных задач»… За Эйхманом следили, тщательно изучали его обычные маршруты, привычки, даже скрытно обыскали квартиру. Группа располагала семью помещениями и несколькими машинами; были учтены мельчайшие детали, включая действия при провале… В конце апреля Харель вылетел в Аргентину: он лично хотел присутствовать при задержании и обеспечить вывоз преступника.

Внезапно Эли весело рассмеялся. Мы с недоумением посмотрели на нашего спутника.

— Ты чего?

— Именно Харель заложил основные традиции МОССАДа, например, привычку к тотальнейшей секретности. Говорят, как-то он сел в обычное такси. А на вопрос водителя: «Куда едем?» — машинально отрезал: «Это секрет!»

— … Так что у нас в Аргентине-то? — Метелке дико зудело услышать окончание этой захватывающей истории.

— Прямо на вечерней улочке Эйхмана захватила еще одна легенда МОССАДа — знаменитый «агент семь сорок» Питер Малкин, взрывник-диверсант и специалист по сейфам. О его квалификации рассказывали увлекательнейшие истории; так, когда Питера только принимали на службу в «Шин-Бет», ему поручили разминировать дом одного арабского террориста и попутно разобраться с хозяйским сейфом. И кандидат в оперативники без труда нашел две мины-ловушки; последняя, кстати, была спрятана под пачкой деловых бумаг во вскрытом им тайнике.

До сих пор в МОССАДе изучают на занятиях его виртуозную работу во вражеском Египте: Малкин расправился с одним из самых защищенных сейфов, подобрав нужный шифр. Далее он отснял секретные документы о деятельности немецких ученых-ракетчиков в Египте, аккуратно вернул их на место, запер дверцу… и не оставил никаких следов.

— А что за немцы в Египте? Никогда не слышал… — спросил я.

— Шестьдесят третий год: они помогали тамошнему режиму тайно проектировать оружие против Израиля, да не простое, а с начинкой из радиоактивных отходов. Сначала все шло хорошо, но потом яйцеголовые стали получать анонимные угрозы по почте. А когда предупреждениям не вняли, пришли несколько отправлений со взрывчаткой: кто-то погиб, а кто-то просто исчез… И оставшимся нацистским недобиткам пришлось срочно драпать! Называлась эта операция «Дамокл»; кстати, из-за нее Харелю, сильно поругавшемуся с Бен-Гурионом, пришлось уйти в отставку. Они помирились только много лет спустя: тому способствовала жена Бен-Гуриона, пригласившая «мемунэ» в гости. «Старик» подарил ему фото с надписью: «Иссеру — защитнику чести и безопасности страны». И маленький Харель заплакал: наверное, первый и последний раз в жизни…

Восторженные глазенки Метелки не закрывались ни на секунду. Она даже не мигала.

— Ну вот, вы меня сбили… Что ж за любопытная семейка!

— Малкин, — подсказала памятливая дочь, жадно впитывающая информацию.

— Точно! Кроме того, Питер был спецом по диверсиям, перевоплощениям и боевым искусствам. Его арестовывали около пятидесяти раз в разных странах мира, но ни разу не смогли привлечь к ответственности. А он лишь смеялся: «Я никогда не оставлял улик и все тщательно продумывал. Посмотрите на меня. Я улыбаюсь. Я не похож на шпиона, правда? Меня задерживали, а я говорил: смотрите, я же художник, нормальный, мирный человек, приехал сюда на этюды. Я люблю людей и не воспринимаю их как врагов»… «У меня ни одного провала за 27 лет — это мировой рекорд!» Кстати, Малкин несколько раз побывал со спецзаданиями в СССР, но никогда не упоминал о подробностях. Уверен, и там Питер был столь же успешен.

— Он и уколол?

— Нет, он лично обезвредил Эйхмана, схватил его и затолкал в один из автомобилей — всего за двадцать секунд! Питер обратился на испанском: «Минуточку, сеньор», — сдавил ему шею специальным приемом и повалил на землю. А наркотик ввел другой специалист — уже перед вылетом в Израиль… Малкин вспоминал, что надел на операцию перчатки, так как «мне было противно прикасаться к Эйхману». Бронзовые слепки этих знаменитых перчаток хранились в Еврейском музее Нью-Йорка. И еще: это был единственный случай за всю службу, когда Питеру довелось применить физическую силу. Ибо он всегда побеждал при помощи профессионализма и сообразительности; чего и тебе, Майка, искренне желаю!

— Папочка Илья, а ты заметил фингал у этого типчика? Это ж я ему каблуком саданула, пока меня вязали! — ни к селу, ни к городу похвалилась Метелка.

— Мда, сообразительности… ой, вру: хитрости и изворотливости! — ей не занимать, — поддакнул гордый за дочку родитель.

— Нациста доставили на охраняемую виллу. «Надеюсь, понятно, господин Эйхман, в чьих вы руках?» Почти все время до отлета преступник провел прикованным к постели, в непроницаемых черных очках — чтобы не запомнились лица оперативников. Многим приходилось сдерживать себя и коллег, чтобы не устроить над нацистом расправу; гораздо позже единственная женщина в группе призналась, что едва не отравила его.

На случай внезапного появления местной полиции Рафи Эйтан получил приказ пристегнуть себя к Эйхману наручниками, а ключ — выбросить. И немедленно сообщить властям о настоящем имени военного преступника. А при полном провале участникам группы было запрещено упоминать о службе в МОССАДе — они должны были представиться «добровольцами».

Близился час отлета, и Харель развернул временный штаб прямо в аэропорту Буэнос-Айреса: он сидел в шумном кафе и отдавал приказания своим подчиненным. Эйхману ввели транквилизатор и снабдили поддельным паспортом на имя пилота «Эль-Аль» Рафаэля Арнона. Немного ранее реальному израильскому пилоту с таким именем устроили лже-автокатастрофу, чуть позже он был выписан из местной больницы с рекомендацией «может перенести полет под наблюдением врача», — и это был еще один трюк МОССАДа. Накачанный наркотиком Эйхман просто не осознавал, что с ним происходило, когда его вели через паспортный контроль, и не мог позвать на помощь.

— Класс! Классно! — Метелка не могла скрыть своего восхищения.

— Странная ты девчонка, — Эли весело щелкнул ее по длинному носу, с которого слезала обгоревшая кожа, — другие в таком нежном возрасте смотрят мультики про Микки-Мауса и играют с подружками в «классики», а ты…

— Вот еще! — презрительно хмыкнула будущая надежда израильской контрразведки «Шин-Бет». — Дальше! Давай дальше!

— А что «дальше»? Привезли — судили — повесили! — подытожил Эли. — Труп сожгли и развеяли над морем — вне территориальных вод Израиля.

— А второй? — внезапно напомнила она.

— Что «второй»? — не понял капитан.

— Кого казнили вторым?

— М-м, — замялся Эли, — тут неприятная история, аж стыдно! В тот период в армии и спецслужбах страны творилась неразбериха; многих безосновательно подозревали в связях с иностранными разведками. В 1949-м году капитан Меир Тувянский был обвинен в передаче сведений англичанам; судили его на скору руку — военно-полевым судом, состоявшим из четырех сотрудников спецслужб; не предоставив возможностей защищаться и даже написать прощальное письмо. Сразу после суда Меира расстреляли. Супруга долгое время полагала, что муж пропал без вести. Узнав о расстреле, жена обратилась к Бен-Гуриону; впоследствии капитан был оправдан и реабилитирован.

— Но не все ж время спецслужбам так везло, как с Эйхманом, — не удержался я, — ведь были и провалы?

— Крайне редко, — признал Эли. — Впрочем, как-то умудрялись выкручиваться… Однажды я сам влетел по… — и тут капитану пришлось прервать самого себя. Он умолк.

Метелка нетерпеливо ткнула его в бок.

— Делись! С нами можно!

— Хреновый из тебя суперагент растет, дочь, — отметил «папочка», — нельзя ж так напрямую! Следует поддерживать необязательный разговор, изредка вставляя отвлеченные вопросы, но потихоньку подводить к главному — пока «клиент» сам не поделится… Итак, о чем это я? Ага, вспомнил! Есть такая хорошая традиция, — увернулся Эли от прямого ответа о собственных приключениях, — ликвидировать особо опасных и кровавых террористов, особенно стоящих во главе ХАМАСа и подобных гадюшников. В марте 2004-го года на воздух вместе со своей инвалидной коляской взлетел шейх Ясин, основатель и духовный главарь ХАМАСа, — аккурат в тот момент, когда охрана вывозила его из мечети в секторе Газа. Ясин давно призывал уничтожить весь Израиль, предпринимал активные действия для осуществления своей розовой мечты, поэтому, — подчеркнул Эли, — здесь все закономерно: вертолет, ракета… — и любвеобильные гурии в райских кущах. Что за ракета, кто отдавал приказ, — вопросы, конечно, интересные, но мы их деликатно обойдем.

— А вертолетик чей был? — решила уточнить въедливая дочь и заполучила от рассказчика ласковый шлепок по заднице.

— … Свято место пусто не бывает, и его пост занял другой кровавый террорист — Абдель Рантисси, один из наиглавнейших противников любых перемирий и прекращения убийств мирных израильтян. По странному стечению обстоятельств, он тоже отправился вслед за своим предшественником. И стряслось сие несчастье меньше чем через месяц. Сценарий все тот же: вертолет, высокоточная ракета, гурии… — ну или черти в аду!

Всего за время существования ХАМАСа из примерно восемнадцати его главарей уже пятнадцать исчезло по схожим причинам. Однако с ликвидацией преемника Рантисси, Халеда Машаля, случился большой конфуз. В 1997-м году Машаль руководил отделением ХАМАСа в Иордании и, надо сказать, изрядно беспокоил тамошнее правительство. Но ему досталась не ракета, нет, а специальное устройство, с помощью которого в ухо террориста был впрыснут яд, — на кривой и узенькой улочке Аммана. К глубочайшему сожалению, ребятам не повезло — их задержала охрана. И тут возникла патовая ситуация: с одной стороны, король Хусейн пообещал казнить агентов, томящихся в иорданской тюрьме; между прочим, они прибыли с канадскими паспортами — и при чем тут вообще Израиль? С другой стороны — Машаль валялся в больнице в коме и медленно подыхал. И Израиль, ради спасения человеческих жизней, решился на беспрецедентное соглашение: Машалю выслали противоядие, а из тюрем выпустили двадцать террористов, включая вышеупомянутого шейха Ясина; впрочем, о его дальнейшей судьбе я уже рассказал. Взамен король втихую освободил агентов, и конфликт был исчерпан… Кстати, сынок короля Хуссейна, стоило взойти на престол, сразу же арестовал Машаля, а затем выгнал из страны сраным веником.

— Как же четко ты помнишь имена всей этой швали. И даты… — похвалил я.

— Приходится, — с отвращением сплюнул капитан.

— Пап Эли, не юли! — твердо и практически в рифму сказала дочь, напирая что на первое, что на второе слово. — А ты-то как влетел?

 — Ох, я даже Анат о таких позорных случаях не рассказываю! — признался он. — Да и нельзя.

Глава 95. ПРЫЖОК АНАТ

Повторюсь: Анат была прекрасна! В любую погоду, в любое время суток, в военной форме, в джинсах и футболке, а уж тем более — без них. В этом я убедился только что — на пляже, где ревниво отслеживал откровенно-восхищенные взгляды отдыхавших, обращенные на ее лицо, длинные волосы и фигуру. Впечатление не портили даже две давние отметины от пули: боевые ранения для Израиля были обычным делом, и на них не обращали внимания. Например, на послеоперационный шрам Эли. «Человек побывал в очередной переделке», — лучше всякой нашивки или медали свидетельствовала багровая отметина, и она вызывала неподдельное уважение.

Мы вчетвером вдоволь накупались, наигрались в футбол на пляже и сейчас шли по улице, отыскивая кафе посвободнее. Таковое нашлось лишь через километр, ибо все заведения были битком набиты местными и туристами… Нет, это был уже не Эйлат, ставший почти родным, как и любой курортный город, к которому быстро привыкаешь, словно к своей деревне, а Тель-Авив, с его цепью великолепных пляжей и небоскребами, расположенными почти у самого моря. Мы выбрались туда «на экскурсию», как туманно сообщил нам Эли (по моим соображениям, хитрецу нужно было доставить отчет о своей «полевой работе» на Синае в штаб, а то и куда повыше). Но мы с Метелкой не вникали в подробности, а просто наслаждались праздничной атмосферой большого и, увы, самого дорогого города в мире; во-всяком случае, так говорила официальная статистика. Тель-Авив, или «Весенний Холм», в совокупности со своими соседями — древним пиратским портом Яффо (существовавшим аж с 18-го века до нашей эры), близлежащими городами и поселениями, составлял агломерацию Гуш Дан. Здесь сконцентрировалось огромное количество банков, научных учреждений, высокотехнологичных производств, предприятий, но еще больше — молодых, живых и предприимчивых людей — «золотого запаса» и главного капитала страны. И я не переставал удивляться, как быстро бывшая бесплодная земля совместными усилиями, трудом и смекалкой была превращена в великолепный оазис, вмещавший три с лишним миллиона населения.

Метелка, та окончательно освоилась! Она заводила знакомства с ребятишками и девчонками на набережной, обменивалась адресами и телефонами, бесцеремонно вмешивалась в оживленные чужие разговоры, то есть развлекалась. Кстати, нравы здесь царили самые простые; как пояснил мне Эли, «если незнакомец внезапно начинает что-то грубо орать тебе прямо в лицо, не спеши бить его в ответ! Скорее всего, он вежливо осведомляется, как здоровье твоей драгоценной мамы».

Упрощенный иврит, на котором тараторила дочь, также не являлся помехой, ибо Тель-Авив был космополисом, и схожими языковыми познаниями обладала, наверное, треть, а то и половина населения. Представьте, какое вавилонское столпотворение наличествовало в городе, если здесь собрались репатрианты со всех уголков Земли! Вон та влюбленная парочка точно прилетела из Латинской Америки; вон та чинная «мишпаха» сильно смахивала на типичное бюргерское семейство, и Майка сразу же побежала обниматься со своими предполагаемыми «родственниками» (кстати, она не ошиблась). Две умопомрачительные худые эфиопки в форме ЦАХАЛя с винтовками на костлявых плечиках, оживленная компания подростков в кипах — наверняка они прибыли из Франции знакомиться со страной предков по программам «Сэла» или «Нааэле»; короче говоря, здесь, как и у старика-мореплавателя Ноя, присутствовало «каждой твари по паре». И вы только вообразите, на каком забавном иврите они общались!

В моих руках был фотоаппарат: я вертелся из стороны в сторону, желая запечатлеть практически все, и потому слегка отстал от ребят. Но, прибавив шаг, чтобы ненароком не потеряться, внезапно притормозил у стенда, обклеенного театральными афишами и объявлениями о концертах.

Израиль — и я в который раз убедился в этом! — несомненно, был страной сюрпризов, неожиданных встреч и прочих восточных чудес. Потому что с большого листа глянцевой бумаги на меня снисходительно взирала улыбающаяся, сытая и явно знакомая физиономия. Афиша была аж на трех языках, и я без труда прочитал:

«Игаль ИРХИН. Выдающийся буддийский учитель современности

"МЕДИТИРОВАТЬ — ЭТО ПРОСТО!"

Лекции о свободе ума»

Ниже, шрифтом помельче, перечислялась стоимость участия — за день и за весь курс. Она, как я зорко подметил, по прошествии лет стала превышать «пожертвование» за день ретрита с его учителем, чьим переводчиком Ирхин являлся последние пару десятилетий.

Дальше было набрано опять крупно:

«ТОРОПИТЕСЬ, ВОЗМОЖНЫ СКИДКИ!»

Я тоже снисходительно улыбнулся, ибо припомнил наш недавний с Варварой разговор за утренним чаем: речь шла об успешных бизнесменах от Дхармы… Ирхин, чутко предвидя назревающий межнациональный конфликт в его родной республике, окончательно свалил на «историческую родину». И теперь, изменив на местный манер всего три буковки в своем прежнем имени, все так же лихо и с чисто еврейской смекалкой сбывал «воркшопы по Дзогчену» офисным работникам и скучающим домохозяйкам. Кстати, еще бóльшую активность он развил в интернете, и каждая из записей его лекций приносила несомненный доход этому умному, по-своему талантливому, но беспринципному торговцу «духовным услугами», успешно продающему те тайные (и конечно же не предназначавшиеся для посторонних) знания, коими щедро делился его покойный лама.

Я всмотрелся в фотографию. Еврейский «гуру» еще больше обрюзг и облысел, но эзотерическая косичка по-прежнему украшала остатки его шевелюры, а в проницательных глазах все так же горел предприимчивый блеск. Кстати, я был наслышан, что попутно «выдающийся учитель» успешно окучивал самые разнообразные псевдонаучные организации: начиная от междусобойчика «преподавателей осознанности» и заканчивая какими-то прохиндейскими конторами по «психоанализу».

… «Но, стоило перебраться в Израиль, — лениво произнесла Варя, доедая традиционный кашеобразный «чай» с маслом, солью и цампой, — как он тут же принялся ругать свою новую родину».

«Ну еще бы, — рассудительно отозвался я, — ведь там нужно работать. Да и буддистов вокруг, как я полагаю, раз-два и обчелся… Это ж ты мне как-то выдала изумительную фразу: "Никто и никогда не видел Ирхина работающим"?»

«Не-а, — призналась она и облизала ложку. — Но подмечено конгениально!»

… Итак, поверьте, я не мог пройти мимо такого объявления! И тут же достал жирный красный маркер, который таскал за Метелкой вместе с прочим девчачьим барахлом; между прочим, им она подкрашивала ногти… Огляделся по сторонам. И приписал (пустого места было предостаточно) крупными буквами бессмертную цитату из похождений великого комбинатора Остапа Бендера:

«ПРИЕХАЛ ЖРЕЦ!!! Знаменитый бомбейский брамин (йог).

Сын Крепыша. Любимец Рабиндраната Тагора.

Индийский факир. — Пророк Самуил отвечает на вопросы публики. — Материализация духов и раздача слонов»

(Как вы сами понимаете, разгадать смысл сего тайного послания могли только знатоки и поклонники Ильфа и Петрова.)

«Вот так гораздо лучше!» — удовлетворенно подумал мелкий пакостник. Спрятал фломастер обратно в сумку и быстренько догнал свое еврейское семейство.

— Фатер, ты чем там занимался? — спросила бдительная Метелка. — Афиши изучал?

— Малевал твою любимую буковку «заин» на лбу одного проходимца, — сознался я.

— А-а, молодец! — похвалила дочурка. И сунула мне сладкую вату на палочке.

࿇࿇࿇

Мои лингвистические успехи были не столь впечатляющими по сравнению с Метелкой; нет, я конечно же старательно зазубривал новые словечки, пытался что-то читать на вывесках и указателях (напрочь не понимая смысла), но вот говорить стеснялся. И посему мой иврит, как подметил Эли, носил некую «печать книжности». «Ты говоришь как по учебникам, а надо быть проще! Глотай гласные; ведь "а" — не всегда "а"; к тому же, в этих чертовых огласовках, похоже, разбираются только академики и сабры. Допустим, я до сих пор не могу осилить произношение буквы «айн», — аж Анат  потешается! Ну и что же! Главное — тебе нужна языковая практика».

Я последовал этому мудрому совету и сейчас занимался как раз ей, то есть восседал в неустойчивом пластиковом кресле за пластиковым же шатким столиком прямо на улице, жрал типичный израильский завтрак-обед-ужин: фалафель с питой, хумусом и тхиной и пытался общаться с Анат на простейшие темы.

Но разговор не получился: тощая и сутками голодная Метелка, нагулявшая на пляже, по ее собственному выражению, «уж-жасный аппетит», мигом смолотила свою порцию. И сейчас сержантка ушла в кафе, чтобы принести всем по фруктовому салату.

Ее муж распрощался чуть раньше. «Делишки на часик», — весьма мутно сообщил Эли и исчез в потоке машин.

Итак, Метелка залезла с грязными после пляжа ногами на сиденье (не спешите осуждать: ноги на соседнем автобусном кресле являлись здесь обычным делом) и с нетерпением ожидала добавки. Я же листал рекламный проспект, позабытый кем-то на столе, пытаясь врубиться в его смысл, однако то и дело поднимал завидущие глаза на каждую смуглолицую девушку.

… Этот грузовичок в конце улицы мне сразу не понравился; он казался каким-то подозрительным. Да и водитель, припарковав по здешней моде машину самым хамским способом, не спешил выходить из кабины. Он сидел и сидел, присматриваясь к толпам туристов.

После купания в теплом Средиземном море, а также благодаря ощущениям курорта и вечного праздника жизни, я слегка разомлел. И потому не заметил и конечно же не услышал, как машина завелась и тронулась.

Тут двери кафе распахнулись, и из него вышла довольная и счастливая Анат; подняла повыше вазочки, демонстрируя их нам (удивительно, как она могла удерживать сразу три своими маленькими ручками), широко улыбнулась и медленно, дабы не уронить посудины, направилась к нашему столику.

Я тоже улыбнулся и поспешил на помощь. Сделал несколько шагов… и заметил, как резко изменилось ее лицо: оно стало решительным, напряженным и побледнело, если, конечно, смуглая кожа сабров способна на такой фокус. Все так же, то есть с салатами в руках, Анат что-то предупреждающе прокричала посетителям и ринулась в мою сторону. Я не успел осмотреться или обернуться, как сержантка промчалась мимо, разбрасывая на ходу вазочки. Сладкая разноцветная масса залепила мне лицо.

А грузовичок уже был практически рядом: мотор ревел буквально в двух-трех метрах от столиков, выставленных рядом с проезжей частью. Водитель принял вправо, намереваясь зацепить бампером и радиатором как можно больше посетителей; впрочем те уже прыснули куда придется. И посему на пути машины оставался единственный занятый столик, за которым, спиной к движению, беззаботно расположилась Метелка.

Анат прыгнула и распласталась в воздухе, угодив грудью и локтями на плоскость шаткого стола, который мгновенно сложился. Сержантка пролетела дальше по скользкой поверхности, расставив руки. Она сбила Майку вместе со стулом, обняла ее в падении, умудрилась извернуться так, чтобы удар об асфальт пришелся не на дочкину спину… а затем они покатились по тротуару.

Грузовик сшиб и смял несколько пустых столов и стульев, ударился об ограждение и уткнулся в бетонную стенку. Мотор не успел заглохнуть, как из кабины уже выбралось безумное существо со всклокоченной бородой; оно дико завывало и потрясало над головой туристическим топориком. Но случайные прохожие, оказавшиеся на пути террориста, были людьми опытными: они мгновенно рассредоточились — кто-то загнал беззащитную детвору в кафе, несколько пенсионеров дисциплинированно скрылись в соседнем магазинчике, а троица подтянутых парней в ярких футболках и шортах, как и мы, возвращавшихся с пляжа, похватали подручные средства — то есть хлипкие кресла и бесстрашно встали на пути убийцы… Они, несомненно, служили когда-то в ЦАХАЛе, но сегодня, увы, были гражданскими, то есть безоружными…

После заученного кувырка Анат молниеносно вскочила и потянулась к сумочке, валявшейся в метре от раздавленного столика. Метелка тоже хотела подняться, но сержантка пинком свалила ее обратно на асфальт. «Лежи!» — прокричала она, а сама уже доставала из сумки оружие.

Но она опоздала.

Спорым шагом подошедшая к кафе девчушка в развевающемся модном платье (я клянусь — оно было вечерним!) — вдобавок на каблуках, мигом перевела в боевое положение винтовку, казавшуюся на ее плече чужеродным предметом, присела на одно колено; словно на учениях, прицелилась и нажала на курок.

Наверное, она сбила дыхание, и пуля попала в предплечье. Брызнула кровь, разлетелись клочья плоти. Но араб лишь заорал еще громче и бросился в кафе. Обзор был перекрыт, и девчушка распрямилась, чтобы выбрать более удобную позицию. Увы, на это ушла еще пара драгоценных секунд! Однако у кафе террориста настиг второй выстрел — аккурат в затылок: его произвел с противоположной стороны молодой паренек в сержантской форме (скорее всего, он возвращался домой на побывку). Вот что значит выучка: похоже, такие ситуации отрабатывались ими не раз, ибо девчонка без промедления кинулась к кабине и, предусмотрительно прикрывшись низеньким, сугубо декоративным заборчиком из грубых камней, направила дуло на машину. Парни побросали стулья; один страховал солдатку; второй охранял кабину с другой стороны, а третий уже успел забежать за фургон, чтобы из его дверей случайно не нагрянул кто-то еще.

Сержант, держа винтовку наготове, подбежал к телу. Навстречу ему неслась Анат, вооруженная пистолетом; вот, оказывается, какие любопытные вещи может таить в себе модная дамская сумочка. Она профессионально сжимала его двумя руками, а ствол был направлен прямо в голову террориста. Тот дернулся: раз, другой, — и я видел, как дрогнул палец Анат, покоившийся на курке. Но это были лишь предсмертные конвульсии.

Полиция, как всегда и повсеместно, явилась почти мгновенно. Парни выглядели абсолютно спокойными, ибо такие случаи, как вы сами понимаете, не были здесь в диковинку. Один из них, самый бравый и представительный (наверняка шеф), одобрительно похлопал сержанта по плечу. И затем подошел к красавице в вечернем платье. Та сидела, неприлично раздвинув длинные ноги, прямо на разломанной столешнице — то ли расстроенная, то ли злая. Я стирал с физиономии липкий салат и посему слышал весь разговор; кстати, велся он на безупречном «русит».

— Твою мать! — огорченно произнесла девчонка, держа в левой руке модную туфельку со сломанным каблуком; на босой ноге виднелась широченная ссадина. Винтовку она уже успела повесить на плечо; напомню, что военнослужащие ЦАХАЛя не расстаются с личным оружием даже в увольнении, даже «по гражданке» — куда бы ни направлялись. — Ты б знал, — она обращалась к начальнику, который был старше ее раза в два, — сколько я за них выложила!

— Моя любимая мама здесь не при делах! — парировал полицейский. — А вот в следующий раз, когда будешь целиться, умоляю — бери точнее. Неужели не видела, что позади офисный блок? Могло и туда залететь, — вместо вежливого «спасибо, ты выполнила нашу работу», нравоучительно произнес высокий полицейский чин.

— Что-то я тебя не приметила, — огрызнулась солдатка и вновь грустно уставилась на каблук. — Вот и повеселилась! Понимаешь, на свадьбу я бежала — к боевой подружке! А теперь скакать на одной ноге домой, мыться-переобуваться… Точно опоздаю!

Она наконец-то поправила высоко задравшийся подол и припомнила еще несколько словечек из лексикона Метелки.

— Не проблема! — успокоил начальник. — Зато ты сегодня отличилась! Потом зайдешь к нам, дашь координаты, название части и телефон — сообщу командованию… И не бойся, не опоздаешь! Сейчас доставим — и с почетом.

Он бросил через плечо несколько повелительных фраз на иврите, и пред ним предстал ладный крепыш, водитель одной из многочисленных машин с мигалками, что окружили место происшествия. Завидев такую красотку, парень приосанился и сделал стойку — аки хороший охотничий пес!

— Ты замужем? — абсолютно не по протоколу поинтересовался шеф.

Солдатку вовсе не смутила такая прямота. Она взглянула сначала на начальника, потом перевела свои огромные черные глазищи на паренька. И пару раз кокетливо хлопнула накрашенными ресницами.

— Не, не успела, — повинилась девчонка. — Разве когда отслужу…

— Вот и чудесно, — шеф впервые соизволил улыбнуться, — сейчас он отвезет тебя домой, а потом и на свадьбу. Заодно и познакомитесь! Дан, — обратился он к подчиненному, — не забудь включить мигалки. И помни, ты на службе у государства! Что означает: будь вежлив, учтив и не тащи ее «пить кофе» в первый же день!

Водитель вытер ладонь прямо о штаны и учтиво протянул руку предполагаемой спутнице жизни. Та закинула винтовку за спину и благодарно приняла его помощь. Встала, сделала несколько хромающих шажков — да вы сами попробуйте пройтись на одном каблуке! — и опять припомнила чью-то маму. Решительно стащила уцелевшую туфельку, со вздохом сожаления закинула обе в ближайшую мусорную корзину, еще раз громко выругалась и, уже босиком, направилась к полицейской машине.

Высокое начальство проводило ее мерно покачивающуюся туда-сюда попку весьма заинтересованным взглядом.

Офицер наконец-то заметил меня, невольного свидетеля разговора, и, профессионально точно опознав земляка, бросил на «русит»:

— Чудо-девка! Да и наш Дан ей под стать.

— Хорошая семейка выйдет…

— Ага. Уверен! А не позовет на свадьбу — накажу!

Я согласно кивнул, оттер с рожи последние остатки салата, умылся прямо из бутылочки с минералкой (штук семь валялись на асфальте) и пошел искать Метелку. Чувствовал я себя крайне хреново и даже виновато, ибо находился в каких-либо восьми метрах от места боя, но так и не успел и не смог ничего предпринять.

Искать пришлось недолго. Рядом, раздвигая толпу, коротко крякнула и умолкла еще одна сирена — это прибыли парамедики из «Маген Давид Адом». Серьезные бородатые мужики, в униформе и кипах, оперативно выкатили носилки и опрашивали очевидцев на предмет возможных ранений или травм. А двое уже опустились на корточки перед дочкой и стали профессионально быстро ощупывать ее голову, тело и конечности.

Похоже, их участие оказалось излишним. Ибо Метелка была всецело поглощена сразу тремя важными делами. Она по-прежнему сидела на асфальте; левой рукой — с увлечением ковыряла в носу, правой — отколупывала с коленки лоскутик высохшей кожи: это были следы предыдущей травмы, вторично пострадавшие при кувырке на тротуар… Но главное — дочурка упивалась всеобщим вниманием и заботой. Как я уже упоминал, детей (возрастом лет так до двадцати, а то и тридцати) в Израиле любят безмерно и, добавлю, — чрезмерно! Вот почему вокруг «пострадавшей» мигом собрались сердобольные прохожие.

— Здесь болит? А здесь? — приговаривал седой бородатый медбрат; его чуткие загорелые пальцы деликатно ощупывали длинные кости Метелки.

Как и в прошлый раз, дочурка сообразила, что ей выгодней перейти на «первый родной» язык, посему она пару раз отрезала: «Найн!» — и безуспешно попыталась высвободиться от такой нежданной заботы. Но медбрат был настойчив, полагая, что безразличие девочки вызвано шоком. Мда-а… — и столпившиеся люди, и парамедики еще не знали, с кем им довелось столкнуться!

— Да она из Германии, — воскликнула ветхая бабушка, вооруженная зонтиком от солнца, — бедный ребенок! И совсем одна! … У тебя есть папа и мама? — участливо обратилась она к дочке на идиш.

Как известно, немецкий и идиш — близнецы-братья, разве что слова в последнем записываются на иврите («гойский идиш» — так насмешливо говорят европейцы-ашкенази о немецком). Но Метелку угораздило еще раз невпопад ляпнуть «найн». Короткое «нет» конечно же предназначалось медбрату, однако у старушки имелись свои соображения!

— Вы слышали? Вы слышали! — громко и горестно обратилась она к зевакам, — у несчастной девочки нет ни мамы, ни папы! И куда только смотрит наше бессердечное государство! Полицейский, полицейский! — в ее голосе прорезались неожиданно жесткие командные нотки — … Немедленно подойдите сюда! Ребенка надо срочно спасать!

«Ребенок» так зло взглянул на древнюю бабушку и произнес несколько таких гневных фраз на «маме-лошн», что непрошеная благодетельница ошарашенно выронила зонтик. Зато, пока пациентка временно отвлеклась, медик ловко продезинфицировал многострадальную коленку и наклеил на нее бактерицидный пластырь.

Но дело принимало нешуточный оборот, и Метелку следовало выручать! Я стал вежливо раздвигать чужие спины; поймав мой тревожный взгляд, Майка хитро и незаметно подмигнула. А для лучшего понимания — вытянула два пальца и почесала ими нос. На нашем тайном языке жестов сие означало: «Терпение, фатер! Сейчас я подурачусь и перестану!»

От дальнейших разбирательств ее избавила спасительница-Анат; до сего момента она помогала полиции восстановить последовательность событий. Следом на поле брани возник Эли, быстро и окончательно закрывший тему «несчастной немецкой сиротки». И капитан экстренно эвакуировал нас на машине… Между прочим, я успел подметить, что за время его недолгой отлучки номера на автомобиле были заменены.

Глава 96. САМОЕ СЕКРЕТНОЕ ОРУЖИЕ СТРАНЫ, ИЛИ ГОЛДА ИДЕТ НА ДИСКОТЕКУ

— Может хватит с вас приключений? Пора передохнуть в мошаве? — Эли улыбался, но глаза оставались серьезными. — Дочурка, ты как, еще не навоевалась? А то я стал побаиваться за всех террористов сразу! Такими темпами, глядишь, они все переведутся.

Мы наконец-то вновь были «дома», то есть у родителей капитана; отмылись, еще раз хорошенько подзакусили и теперь сидели под розовым кустом с чашками горчайшего кофе.

Метелка лишь развела ручонками. И осторожно-осторожно покосилась в мою сторону.

— Да не, — сказала она рассудительно, сугубо взрослым тоном, — можно б и еще… немножко.

— Слушай, Эли, ну и народ здесь боевой! — я перевел разговор на менее щекотливую тему. — Больше всего опасался, что у бабушки где-нибудь в соломенной сумочке припрятан огромный «магнум»! И она вот-вот начнет палить в разные стороны… Поговаривают ведь, что любой вагон тель-авивского трамвая по совокупной огневой мощи равен роте солдат!

Но Эли не поддержал мою шутку.

— Разные бывают бабушки, — задумчиво сказал он. — Вполне возможно, что и эта воевала. А может всю жизнь прослужила в разведке… Кто знает. Ты вспомни хотя бы Голду! Вам наверняка в «Сар-Эль» показывали старую хронику…

Я согласно закивал. Да, конечно: мы с Додом минимум трижды пересматривали одну черно-белую запись… Жара, пыль, неровный строй смертельно уставших солдат. И все они благоговейно отдают честь старенькой, иссохшей носатой бабушке, принимающей их импровизированный парад. Голда Меир, премьер-министр в период жуткой войны Судного Дня, министр внутренних дел, министр иностранных дел, посол Государства Израиль в Москве; женщина, отдавшая МОССАДу личный безжалостный приказ на уничтожение всех арабских террористов, причастных к трагической гибели израильских спортсменов на Мюнхенской олимпиаде, вызывала у нас с Дэвидом невероятное уважение.

— Голда была больна раком еще до вступления в должность премьер-министра, — Эли решил продолжить свой рассказ. — В 1973-м очередная совместная атака Египта и Сирии, договорившихся «стереть Израиль с лица земли», была назначена именно на Йом-Кипур, когда евреи держат строгий «сухой пост» и проводят время в синагогах; в этот период не работает транспорт, не вещают теле- и радиоканалы, закрыты все предприятия и учреждения. Положение на фронте было реально катастрофическим.

… Каждый раз, когда Эли рассказывал, — нет, не «рассказывал», а повествовал о древней или новой истории своей страны, — лицо его чудесным образом преображалось: оно словно светлело, а все слова торжественно произносил кто-то другой.

— Именно в этот тяжелый момент к Голде Меир заехал Джо Байден, тогда — молодой американский политик. Голда устало сидела в уголке кабинета. «Вы, наверное, хотите сфотографироваться с нами?» — вздохнула она.

Потом премьер-министр сказала Байдену: «Не беспокойтесь, у нашей страны есть секретное оружие». Байден так и подался вперед, ожидая услышать сокровенную военную тайну из уст этой немолодой и больной женщины… «Вы знаете, — призналась Голда, — нам просто некуда больше уходить». Поэтому-то, Серж, мы так отчаянно и отстаиваем свободу и независимость — право жить на земле предков. На своей земле.

Анат прислушивалась к рассказу, вылавливая знакомые слова. Потом бросила Эли несколько фраз, и тот наконец-то улыбнулся.

— Она напомнила еще об одной истории. Примерно в это же тревожное ночное время в кабинет к Голде зашел Моше Даян, завзятый шутник. Одноглазый генерал поправил свою черную повязку и поинтересовался:

— Голда, ты так и будешь здесь торчать?

— Знаешь, Моше, — с юмором отозвалась Меир, — я сегодня собиралась навестить дискотеку, но, пожалуй, подзадержусь и еще немножко поработаю.

… Время было к полуночи. Полусонная Метелка подползла поближе к сержантке. И в знак признательности за чудесное спасение, — теперь уже второе за неделю! — уткнулась в ее круглые колени.

— Эли, — попросил я, — будь добр: отвернись или на секундочку закрой глаза! Хочу поблагодарить твою жену за сегодняшний день, который, возможно, мог бы и не состояться.

Эли, изображая Моше Даяна, зажмурил один глаз.

А я встал и крепко-крепко поцеловал Анат в полные восточные губы.

࿇࿇࿇

«Вторая жизнь» Эли была сплошной тайной. Но я не лез с досужими расспросами, так как уважал профессионалов и не собирался вмешиваться в их работу — уж какой бы она не была… Впрочем, случалось, что я умудрялся задать какой-нибудь дурацкий вопросик. Так произошло, допустим, когда мы возвращались с Синая. Немного не доезжая до границы, Эли свернул в пустынный уголок, проехал с километр, скомандовал нам с Майкой: «Выметайтесь!» — и зачем-то распахнул все четыре двери.

— Ты что, решил бросить свою машину здесь? — удивился я.

— Это не мое авто. Я угнал его! — скупо усмехнулся он.

— О-о! У-у! — только и промычала Метелка, пожирая его влюбленными глазами.

— Не, но все же…

— Да не моя эта машина, взгляни хотя бы на номера, — втолковывал он мне, словно маленькому ребенку.

Потом капитан нацепил пару перчаток, достал флакон с какой-то жидкостью и лишь тогда смилостивился:

— Ну ладно-ладно, будем считать — взял напрокат… Понимаешь, полковник, в любой точке мира живут смелые люди, которые любят Израиль, сопереживают ему и готовы оказать посильную помощь; заметь — не за вознаграждение, а по зову сердца. Даже здесь! Таких еврейских героев нельзя назвать «агентами» или «шпионами»: их дела весьма малы по масштабу, но в своей совокупности — бесценны!

Мы называем их «сайаним», «помощники»… Допустим, раз за пять лет тебя ненавязчиво просят оставить машину с ключами в таком-то месте, не закрывая двери. Ты выполняешь просьбу. За этим местом тщательно наблюдают: не проявляет ли кто-нибудь к машине излишнего любопытства. Убедившись, что все в порядке, через сутки-двое автомобиль забирает абсолютно посторонний человек — опять же не агент, но добровольный помощник. Его задача — загнать ее в какой-нибудь подземный гараж. Немного погодя машину забирает заинтересованное лицо, обладающее, кстати, всеми официальными документами на нее. Оно использует транспорт, — Эли криво усмехнулся, — по мере надобности и разумения. И оставляет в ином условленном месте. Дальше (примерно схожими путями) машина возвращается владельцу. Если она засветится в чем-то подозрительном, хозяин может заявить, что ее угнали. Если нет — пользуется как и прежде. И будь уверен — второй раз за машиной к тебе уже не обратятся; но спустя лет пять-шесть могут попросить об иной безобидной услуге. Заметь, ни один из сайаним не знает обо всех остальных: возможность сопоставления их связей исключена.

Метелка сосредоточенно загибала липкие пальчики (всю дорогу дочь рьяно уничтожала оставшиеся конфеты).

— Пап, — она обращалась конечно же к Эли, — выходит, чтобы ты приехал в лагерь и вернулся обратно, тебя поддерживали… аж четыре человека, правильно?! Или больше?

— С чего ты взяла, дочь? — удивился он, сдерживая усмешку. — Или мы занимаемся чем-то предосудительным? Мы туристы. Обычные туристы! — но погладил сообразительную Майку по умной голове. — Разве нет?

— Не-а…

— Ну хорошо: смотрите! — капитан достал сумочку с документами и протянул нам какую-то бумажку, сложенную пополам. — Устроит?

— … Чё-ё?! — Метелка не верила своим глазам. — Свидетельство о рождении? Мое?!

— А чье ж?

Дочь недоверчиво водила пальчиком по печатным строчкам:

— Так, «Майя»… — вижу-вижу. Место рождения: «Санкт-Петербург»? — чё-ё? … Отец: «Илья Николаевич…»?!

Она умолкла от изумления. Я быстро перехватил документ.

— Фальшивка?

— Да иди ты! А найдешь признаки подделки — скажи!

Бывший опер глупо вертел слегка потертую, явно бывшую в длительном употреблении гербовую бумажку перед глазами. И даже посмотрел на просвет, не зная, к чему придраться. Все было на своих местах, все честь по чести! Четкая «госзнаковская» типографская сетка: ни помарок, ни подчисток. И печать ЗАГСа, похоже, самая настоящая. Зато абсолютно другие родители, фамилия, отчество и дата рождения!

— Показать ее страховку? — не отставал капитан.

— Н-не надо, — я аж стал заикаться. — Верю! Ну ты и подготовился! … И если так — даже в мелочах, то…

Эли поспешил припрятать свидетельство обратно.

— Да-а… — лишь выдохнула пораженная Метелка. — Вот это да-а…

— Ладно, отстаньте! Пора заняться делом!

И Эли полез в салон — собирать в пакет мельчайшие свидетельства наших поездок и оттирать отпечатки пальцев.

— А можно я? — умоляюще попросила Майка.

Эли разыскал тряпку побольше, обильно смочил все той же жидкостью и распорядился:

— Капот, крылья, двери, багажник — всюду, где достанешь. Только тщательно! И руками — не прикасаться!

Через полчаса машина блестела. Но неугомонный Эли, опять же в перчатках, стал заниматься обратным: он набирал сухую пыль и рассыпал ее по корпусу и ветровому стеклу. Затем слегка припорошил руль, приборную доску и оставил на них несколько разномастных отпечатков.

— Случись наткнуться постороннему, могут возникнуть вопросы: а чего делает в пустыне этот суперчистый автомобильчик? А вот теперь — полный порядок, все естественно… Майка, видишь наши следы? Сделай так, чтобы их не было! Особенно твоих, иначе будет выглядеть еще подозрительнее: чем занимался ребенок посреди пустыни на этом драндулете? То есть какого черта его сюда занесло? Арабские детишки точно не водят машину, значит… А ты, Серж, ступай вот сюда, — он указал на каменистую осыпь, куда уже успел перекинуть наш походный скарб. — Дочь, когда закончишь, прыгай к нам!

Следующие двадцать минут Метелка усердно пыхтела, ползая на четвереньках и даже брюхе. По распоряжению капитана — собрала тряпки, использованные перчатки, пустой флакон, и тот упаковал их в отдельный пакет… Но и это был не конец зачистки! Эли достал пластиковые шлепанцы, переобулся, немного побродил возле машины. Снял и сунул шлепанцы к тряпкам. Захлопнул багажник и двери, навьючил добрую часть поклажи, накинул лямки второго рюкзака на Майку и скомандовал: «Нам — туда! Будем ловить попутку!»

… Когда мы уже пересекли границу и вышли из чужой машины, Метелка хитро спросила:

— Пап, твоя «попутка» — тоже сплошная липа?

Но капитан по обыкновению отшутился.

࿇࿇࿇

Поэтому я нисколько не удивился очередному ночному визиту… Тихо скрипнула дверь в комнату, далее капитан умудрился бесшумно обогнуть низенький столик на колесиках и пару кресел, стоявших в зале, и так же бесшумно присесть на диван. В ногах он поставил пластиковый пакет.

— Не спишь? — капитан положил руку на мое плечо. При этом он покосился на веранду, ибо там раздался подозрительный шорох. Помедлил с полминуты, пока шорох не стих, и продолжил вполголоса: — Поговорим?

На сей раз (напоминаю, мы по-прежнему гостили у родителей Эли) Метелка разлеглась на веранде, отделенной от внутреннего помещения раздвижной стеклянной переборкой.

Я поставил подушку стоймя и сел. Потянулся было к кнопке ночника, но потом тоже посмотрел на веранду (теперь оттуда доносилось равномерное посапывание) и передумал.

— Давай.

— Есть хорошая идея, — Эли сразу ухватил быка за рога, и экс-полковник понял, что после известных событий капитан стал еще больше доверять нашему беспокойному семейству.

— Согласен на любую, — мгновенно отозвался я. — За неделю-другую нас спасли дважды, так что мы должники на всю оставшуюся жизнь. Метелка, кстати, тоже это понимает и ценит… Признавайся: кого-то надо убить? Выкрасть? Запустить по канализации на четвереньках Майку — со взрывчаткой в зубах?

Тот прикрыл рукой рот, и я понял, что капитан смеется.

— Не, — выдавил он сквозь смех, — никаких канализаций. Все будет красиво, приятно… и с пользой. Согласись, если уж ты попал к нам на Восток и располагаешь временем, то есть смысл осмотреть и его… окрестности.

Слово «окрестности» Эли произнес с некоторым нажимом, и я стал немного понимать, о чем пойдет речь.

— Смотри, — втолковывал он, — вас двое: папа и дочь. Не внушающие подозрений, плюс, что очень ценно, — с абсолютно легальными загранпаспортами. Так? Да еще и из «дружественной страны».

— Прости, Эли, я ж все-таки служил побольше и примерно распознал половину твоей хитрой задумки.

— Ну вот, — воодушевленно продолжил он, — денег у вас — полным-полно, а таких там любят и привечают… — С этими словами он выложил на столик толстую пачку купюр. — Есть деньги, есть желание познакомиться с древними достопримечательностями в одной сопредельной стране. Я тебя заверяю, скучать не придется! Закажете номер в отеле, побродите, официально запишетесь на пару-тройку экскурсий, хорошенько разглядите руины местных… — он никак не мог подобрать точное выражение.

— Нужников! — помог я.

— Ага! Ну а чтобы показать эти красоты домашним, захвáтите последнее достижение японской техники — зеркальный фотоаппарат. Смотри, — он достал из пакета камеру, — здесь даже «вай-фай» имеется, то есть беспроводное соединение. Нажал на кнопку, соединился с соседней станцией — и все твои фотки уже дома, у любимой жены!

— Банальный шпионаж? Разведка?

Эли поморщился.

— Ни-ког-да! Разве стал бы я просить тебя о столь несвойственном статусу богатенького туриста занятии!

— А что?

— Я ж сказал: проветриться, ознакомиться с достопримечательностями, отснять их — и только их! Никаких «секретных объектов»! Никакого «передвижения войск»! Ты, Метелка, верблюды и старые стены — вот что должно быть на всех снимках, уразумел?

— Да. Но к чему ты клонишь?

— К несчастью, любая техника имеет свойства ломаться, — он с сожалением взглянул на камеру, — даже дорогая. Но ни беда: для этого и существуют гарантийные мастерские! Вы зайдете в одну из них (адресок я подкину) и сдадите ее в ремонт. Мастера там умелые, и через сутки они вернут железку обратно. Разумеется, вместе со снимками. Еще несколько деньков, и вы, отдохнувшие, возвращаетесь домой.

— «Отремонтированная» камера будет с «посылочкой»?

— Нет.

— Нет? Занятно. А…

— Невиновные не пострадают, — капитан однозначно предвидел мой следующий вопрос. — Ты читал «Маленькую барабанщицу»?

— Спрашиваешь! Раз сто, это ж моя любимая книга! Даже не «читал», а предметно изучал. Особенно интересно она воспринимается в сравнении со «Шпионом, который вернулся с холода». Кстати, Ле Карре весьма красочно подметил, чем вы, кровожадные евреи, отличаетесь от подхода английской MI-6; то есть почему вы не Джеймсы Бонды. «Агент 007» галлонами глушит сухой мартини, да попутно соблазняет прекрасных девок, а вы упоенно поглощены черновой работой и, как средневековые каббалисты, стремитесь рассчитать и предвидеть любые мелочи…

— Тогда можешь угадать следующую фразу, да?

— «Мы подстрахуем»? — рассмеялся я. — А случись чего — «не волнуйся, все за тобой подчистим!»

Это было прямой цитатой из «Барабанщицы», и даже в темноте я увидел, как Эли улыбнулся.

— Но Метелке — ни-ни! — предупредил капитан и опять опасливо выглянул в ночную темноту. С веранды по-прежнему доносилось равнодушное девчачье посапывание. — Согласен?

— Еще бы!

— Тогда спокойной ночи.

— Лайла тов, Эли… Постой-постой, а рация и парашют?! — бросил я вслед, но его дверь уже закрылась.

Глава 97. КОНФЕТА С НАДПИСЬЮ НА ИВРИТЕ

Запущенность, неухоженность и разруха. Разруха, везде разруха и бедность… — вот каково было впечатление от «осмотра древних достопримечательностей», ибо я глядел на чужую страну отнюдь не глазами праздного туриста (нет, не спорю: для последних существовал вполне вменяемый сервис: отели, рестораны, сувенирные лавчонки и нескончаемые восточные базары). Но за историческо-парадным фасадом мои глаза четко подмечали голодных оборванных мальчишек, выпрашивающих милостыню и норовящих стырить все, что плохо лежало, таких же голоднючих бродячих псов — у тех от безнадеги не было сил даже гавкать; впрочем, собачье, как и людское, отчаяние нередко превращалось в немотивированную агрессию; держащиеся только на честном слове автомобильчики пятидесятилетней давности, да разваливающиеся лачуги-самострой.

Если совсем рядом, в Израиле, — рукой подать! — свою страну любовно обхаживали и обустраивали, а главное — гордились ею, то здесь превалирующими были сразу два взаимоисключающих чувства: зависть и, как следствие, заискивание перед богатыми мира сего (что конечно же относилось и к западным туристам), плюс — всепоглощающая ненависть к соседям.

Казалось бы: одна земля, одна пустыня, одни и те же красноватые камни… Но за несколько десятков километров — усилиями всего пяти-шести миллионов трудолюбивых и целеустремленных людей (замечу: непрерывно занятых отражением чужих атак и провокаций) — они умудрились превратиться в оазисы, небоскребы, высокотехнологичные производства. А тут жили только прошлым, причем, зачастую, даже и не своим, ведь все эти великолепные когда-то храмы и крепости были выстроены отнюдь не предками этих смуглолицых, завистливых и быстроглазых человечков, но воинственными израильтянами, просвещенными греками, ревнивыми римлянами и надменными крестоносцами. Зато чужое «историческое наследие» истово выставлялось напоказ, на нем зарабатывались огромные деньги… но вряд ли кто из гостей задумывался: чьим тысячелетним потом и кровью был обильно полит и оплачен этот щедрый «туристический банкет».

Общий вывод, который я сделал: страна жила с головой, свернутой назад, то есть к собственной заднице, которая высокопарно именовалась «традициями» и «древней историей». Израильтяне же, гордясь прошлым, растянувшимся на три-четыре тысячелетия, неизменно преображали и обустраивали настоящее и отважно планировали будущее (недаром их национальный гимн назывался «Надежда»). Вот почему главным богатством Эрец Исраэль были не древние руины, но ее жители — гордые, отважные и деятельные.

Успехи удачливых евреев (нет, я ошибся: «удача» подразумевает элемент везения, израильтяне же завоевывали место под солнцем исключительно упорным трудом) неизменно вызывали зависть и ненависть, о которых я уже упомянул выше.

Мне трудно было поверить, но эта ближневосточная страна — цель нашего визита — с маниакальным упорством вот уже семьдесят с лишним лет лезла в любую драку или свару, затевавшуюся с соседями-израильтянами: неизменно мощно получала по зубам, несла ошеломительные потери, бросала технику и трупы на поле боя, долго зализывала раны… и, едва оправившись, атаковала вновь или втихую посылала на враждебные территории одиночек-самоубийц. Впрочем, чему я удивляюсь! Точно так же поступали все окружающие Эрец Исраэль государства, ибо их по-лисьи хитрые либо безумно-фанатичные правители умело и ловко переключали гнев своих темных и отсталых подданных с сугубо местных болячек — нищеты, неграмотности и всепоглощающей коррупции — на не повинных в их бедах «иноверцев». Выбомбить процветающий Израиль, «стереть проклятых сионистов с лица земли», «вернуть исторические земли» (которые, замечу, им никогда не принадлежали) — вот каковы были розовые, но, увы, несбыточные мечты всех этих правителей; еще раз замечу — уничтожить не получилось даже у Гитлера! Но зато эта ненависть неслась буквально из «каждого утюга», то есть с минаретов, экранов телевизоров, радиоприемников; она мутной вонючей волной захватила даже детские садики и школы, где с младых ногтей детишек заставляли ходить строем, чтить погибших «героев»-шахидов, надевать маски-«балаклавы», повязывать платки и потрясать игрушечными — пока игрушечными! — автоматами, неистово вопя: «смерть евреям!» … И детишки гарантированно вырастали настоящим пушечным мясом, мечтающим «стать мучеником», — то есть подорвать, расстрелять или даже растерзать как можно больше мнимых врагов.

К безумию, охватившему окружающие страны, израильтяне по большей части относились спокойно и философски — как к плохой погоде, ветру-хамсину или, вернее всего, как к сбрендившим от жары шакалам: что, мол, с этим поделаешь — сбесившихся животных следует отстреливать, пока они не перекусали людей. И израильтяне неизменно громили чужие фанатичные орды, ломившиеся через границы… Чтобы вы лучше поняли меня, сообщу, что вся территория Израиля составляла (минутку, сверюсь с атласом) примерно двадцать тысяч квадратных километров, то есть площадь, равную, скажем, заштатной Белгородской области. Враги же располагали несоизмеримо бóльшими ресурсами и миллиардными средствами: так, в Войне Судного дня против крохотного Израиля полезли более пятнадцати государств, чьи территории в совокупности составляли миллионы километров — практически весь Ближний Восток и многие страны Африки — с соответствующим количеством населения. И мне было трудно осознать, чем же так насолил им микроскопический Эрец Исраэль!

На чужой ненависти, на чужой беде и чужой войне неизменно хорошо зарабатывали. Так, «Ближневосточное агентство ООН для помощи палестинским беженцам и организации работы» — еще одна бесполезная и мертворожденная структура Организации Объединенных Наций — имело годовой бюджет, превышающий полтора миллиарда долларов, а также считалось одной из крупнейших программ ООН с 26 тысячами сотрудников; большинство было палестинцами  (и более десяти тысяч успешно «трудились» только в одном секторе Газа, общепризнанном рассаднике терроризма). Однако самыми крупными спонсорами этой и иной «помощи» являлись отнюдь не богатейшие страны Персидского залива, но государственные структуры, частные фонды и сердобольные «леваки» США и Европы.

Многие свидетельствовали: настоящая цель деятельности БАПОР — не помощь, а, скорее, сохранение и поддержание тех нищенских условий, в которых проживали «беженцы». Не остался в стороне и ХАМАС, подмявший под свой контроль не только ее служащих (руководство БАПОР сии факты, кстати, не отрицало), но даже детские лагеря, чтобы взращивать там террористические группы. Документальные фильмы наглядно показывали, как детишкам внушали мифы о «кровожадных сионистских волках» и практически с пеленок готовили их к смерти. Подростки же постарше неизменно попадали в тренировочные лагеря, где учились убивать евреев… А декан БАПОР в Иордании пошел дальше, написав в интернете: «Как завещал наш великий вождь и духовный учитель Адольф Гитлер, что бы не случилось — не сдаваться!»

Тем не менее, Израиль честно пытался жить в мире со своими непредсказуемыми соседями: ближайшим поставлялось электричество, вода и продовольствие; десятки тысяч арабов легально пересекали границы еврейского государства, направляясь на заработки. Израиль также являлся спонсором, ежегодно перечисляя огромные суммы на поддержание так называемых «правительства» и «сил безопасности» Палестинской автономии; деньги эти неизменно шли либо на тайные международные счета главарей, закупки оружия, либо на щедрые выплаты и «пенсии» вдовам и матерям самоубийц-шахидов, одновременно ликующим, что их сыночек «исполнил свой мученический долг»… но проклинающим «кровавый Израиль». Напомню: еще в 1995-м году посредством утечки конфиденциальной информации стало известно, что личное состояние террориста Ясира Арафата (он же — председатель так называемой «Организации освобождения Палестины») составляло четырнадцать миллиардов долларов. Утверждали, что к его рукам «прилипала» практически половина помощи ООН; кроме того, он был успешным бизнесменом и вкладывал гигантские средства в разнообразные компании, предприятия и страны: «Мерседес-Бенц», авиакомпании Гвинеи-Бисау и Мальдив, алмазные шахты Африки, отели Швейцарии, Австрии, Франции и Италии… и даже в израильский венчурный фонд! Все это безумное наследство досталось Сухе Арафат, и «борцы за свободу» еще долго выколачивали из безутешной «бедной вдовушки» исчезнувшие деньги.

Некоторые факты выходили за грань моего личного понимания. Надеюсь, вы помните еще слова Эли: «человеческая жизнь бесценна»? Так вот, мицва спасения относилась не только к самим евреям, их друзьям, но даже к заклятым врагам… Вы мне не верите? А зря! И вот вам отличный пример: так называемый «премьер-министр палестинской администрации», один из главарей ХАМАСа — Исмаил Хания (за которым шла непрестанная охота) не стеснялся несколько раз обращаться за «гуманитарной помощью» Израиля: он предпочитал лечить своих многочисленных родственников… — нет-нет, не в близлежащих Египте, Иордании или Сирии, а в высокотехнологичных израильских госпиталях! В одном случае, в больницу «Бейлинсон» экстренно доставили мужа его сестры; буквально через год — привезли годовалую внучку, чей пищеварительный тракт и даже мозг были поражены тяжелейшим инфекционным заболеванием; увы, девочка, не выходя из комы, скончалась.

Дети из сектора Газа, страдавшие онкологическими заболеваниями, также лечились в израильских госпиталях, но, как я слышал, именно их родители наиболее истово праздновали «победы над сионистами», то есть очередные кровавые теракты.

Существовали также запреты и ограничения на помощь и поставки. Так, любая труба — что водопроводная, что от столба с придорожным знаком! — стараниями местных «умельцев» легко превращалась в очередной смертоносный «кассам», а цемент уходил не на строительство новых зданий, школ и больниц, но на укрепление бункеров для главарей и бетонирование тысяч глубочайших разветвленных туннелей в секторе Газа — там прятались штабы (самые важные пункты командования традиционно выкапывались прямо под больницами, чтобы иметь лишний повод на весь мир обвинить «оккупантов» в «варварской бомбардировке медучреждений»), оружие, взрывчатка, а также огромные запасы продовольствия и «гуманитарной помощи», так и не дошедшие до простых жителей.

Многие туннели скрытно тянулись на территорию Израиля. Посредством этого «метро ХАМАС», чья протяженность составляла чуть ли не пятьсот километров, похищали солдат, мирных граждан, устраивали теракты, доставляли оружие и взрывчатку.

С другой стороны, иногда Израиль, а точнее — его некоторые граждане, поражали меня не меньше! Вы только представьте парламент, в котором заседали и заседают арабские депутаты (представляющие аж два миллиона арабов — полноценных и полноправных граждан Израиля), неистово призывающие… к уничтожению страны.

Представьте десятки левацких еврейских(!) актеров, журналистов, историков и философов, милующихся с террористами, но отказывающих собственному государству в праве на существование и заодно бойкотирующих коллег, живущих и работающих в исторических областях Иудея и Самария, например — в университете города Ариэль… Наконец, вообразите отдельных оголтелых раввинов, свободно катающихся в гости к заклятым врагам Эрец Исраэль — в Иран: чтобы там, картинно обнимаясь со своими новообретенными друзьями, возопить о скорой гибели «сионистского государства».

Сотни тысяч ультрарелигиозных еврейских «харедим» принципиально отказывались от службы в ЦАХАЛе, школьного образования для своих многочисленных детей, зато охотно сидели на государственных дотациях. Они же периодически устраивали шумные беспорядки, громя, к примеру, магазины, продающие «некошерные» телефоны, блокируя или закидывая камнями общественный и частный транспорт в Шаббат. Харедим беспардонно и нагло изгоняли из рейсовых автобусов девушек и женщин, посмевших занять «мужские места», и даже нападали на военнослужащих Армии Обороны Израиля. Но в то же самое время в стране свободно проходили огромные «парады гордости», а уровень раскрепощенности местной светской молодежи ошеломлял даже заезжих европейских туристов.

Увы, таким был Израиль! И лишнее напоминание об этих резчайших контрастах являлось еще одной прививкой против махровой лжи об «отсутствии демократии» и «преследовании арабского населения», распространяемой антисемитами и родственными им деятелями «международного движения BDS» («Бойкот, изоляция и санкции»), как вирус, захватившего и отравившего многие знаменитые университеты и колледжи США и Европы, а также различные негосударственные организации и фонды по защите «прав человека» и «окружающей среды». BDS, кстати, по причине своей мерзостно-антисемитской, — а отнюдь не «антисионистской», как пытались представить его организаторы и вдохновители, — сути было запрещено во многих странах Европы и примерно в половине штатов Америки.

Антисемитский хор упоенно поддерживали «прогрессивные западные СМИ». Так, «политкорректные» телеканалы охотно набирали «собственных корреспондентов» из местных жителей, и те, успешно эксплуатируя журналистские принципы «беспристрастности» и «представления противоположных точек зрения» (коими, к примеру, так гордилась Британская радиовещательная корпорация, — и выше я не зря расставил так много кавычек), щедро вливали ложь о «преступлениях сионистов» в миллиарды глаз и ушей по всему миру. Именно поэтому, кстати, ваш покорный слуга с омерзением отписался от получения новостей с их основных каналов, а ведь еще каких-то сорок лет назад считал BBC и CNN чуть ли не эталонами журналистики.

࿇࿇࿇

Примерно такие невеселые соображения бродили у меня в голове, пока Метелка вовсю радовалась новой обстановке: как обычно, штурмовала руины, фотографировалась у каждого столба, пыталась приобнять репеистую бродячую собаку с отвратительно свалявшейся шерстью, и мне пришлось запустить в нее камнем (нет-нет, не пугайтесь: в собаку, а не в дочку)… Да чуть не вступила в драку с агрессивно-злыми местными мальчишками.

Между прочим, она, как и ее папочка, не испытывала никакого пиетета пред «древностями». «Вот же дурачье, — фыркала Майка, завидев очередную "жемчужину восточной архитектуры", — лучше б построили больницу!» … Запрокинув голову, долго-долго обозревала роскошный, вырубленный прямо в скалах храм, а потом обратилась со странным вопросом:

— Фатер, а сколько это стоило? В долларах!

Я пожал плечами:

— Понятия не имею. Учитывая рабский труд, отсутствие технологий, десятки лет долбления молоточками и зубилами по камням… миллиардов шесть-восемь — это в переводе на сегодняшние деньги. Хрен его знает!

— А сколько человек здесь жило?

— М-м… мало, очень мало. Пару сотен тысяч?

— Вот если б правитель по-умному раздал эти деньги школам и университетам, здесь все б сейчас были в шоколаде!

— «Раздал»? Школы-университеты? Откуда? Смеешься?

— А если б люди были поумнее, — не умолкала любительница справедливости, — они убили бы своего фараона, шейха… или как там его… и использовали богатства для строительства больниц, а не храмов! Вот скажи, почему мы видим только остатки дворцов, но ни одного древнего университета? — торжествующе спросила она. — Да потому что они ду-ра-чье!

… Все эти дни я терпеливо ждал, когда наконец-то сломается моя камера; но упрямая японская техника работала как часики: даже аккумулятор еще не разрядился. И я подумывал испортить что-нибудь самостоятельно (увы, Эли не оставил на этот счет никаких инструкций). Но в одну прекрасную секунду в корпусе, как по заказу, что-то щелкнуло, и дорогая игрушка превратилась в мертвую килограммовую железку. Пора было идти в мастерскую.

«Та-ак, медленнее, беззаботнее, — внушал я себе. — У нас сломался фотоаппарат, и мы, обычные туристы, ищем специалиста по ремонту», — но сам, будто невзначай, оглядывался по сторонам. Наверное это вновь включилась моя профессиональная деформация, заставлявшая видеть подвох, слежку или гипотетический злой умысел у любого прохожего. Но я усилием воли приказал «туристу» успокоиться и вести естественнее… И еще одно малоприятное ощущение: впервые за много лет я ощущал себя не профессионалом, который разрабатывает планы и руководит всей операцией, но обычной пешкой.

Странно, сегодня Метелка шествовала на удивление ровным шагом: не гарцевала, не дергала за руку! Кстати, по случаю поездки она была приодета в скромную длинную юбку и просторную сорочку. Их одолжила из своего гардероба миниатюрная сержантка, и предметы женского обихода пришлись почти впору; правда юбку пришлось затянуть потуже на поясе, сорочка же, рассчитанная на полновесную еврейскую грудь, болталась на дочке как на вешалке… «Ничего, сча это даже модно! — успокоила меня Майка. — И обдувает со всех сторон!»

Витрины и зеркала многочисленных забегаловок, магазинчиков, лавчонок отражали искаженные лица и фигуры туристов — таких же бездельников, как и мы. Я надел очки: за их темными стеклами не было видно, что я скашиваю глаза то влево, то вправо, рассматривая этих призраков. Как показалось, один молодой парень шел за нами подозрительно долго, однако, стоило обернуться (я поджидал Метелку, долго торговавшуюся из-за дешевых бус), быстро свернул в проулок.

На пороге мастерской курили кальян еще два типа, не обративших на нас ни малейшего внимания, но когда я закрывал дверь, то увидел, как первый, — тот, что постарше, — бросил безразличный взгляд на посетителей.

«Динь-динь», — благозвучно прозвучал дверной колокольчик. Из темноты помещения к прилавку мигом вынесся обходительный и располагающий толстяк с золотозубой улыбкой — вылитый певец Демис Руссос, ну или готовый персонаж фильма о багдадских прохиндеях.

Он трижды возблагодарил небо, пославшее таких замечательных гостей, кои, несомненно, украсили его презренное существование… Зачем-то потряс камеру, сокрушенно поцокал языком: «надо же, какая дорогая покупка», — решительно отодвинул в сторону чек, приколотый к гарантийному обязательству («ну что вы: фирма верит вам на слово») и принялся оформлять квитанцию. С льстивой ухмылкой преподнес ее Метелке, трижды раскланялся и клятвенно пообещал, что к завтрашнему дню неисправность будет устранена. Затем снабдил дочурку большой конфетой и предупредительно раскрыл пред нами дверь.

Он еще долго стоял на пороге, подобострастно улыбаясь и кланяясь. А я обнаружил, что один из курильщиков кальяна испарился, другой же — отставил кофе, расправил юбку-балахон и показушно медленно побрел за нами, перебирая четки.

Квартала через два он исчез.

— Папуль, — исподтишка дернула меня за рубашку дочь; надо сказать, что она обращалась так ласково в исключительно серьезных случаях, — глянь-ка!

Майка повернулась ко мне и стала разламывать конфету пополам, а сама тем временем указала на фантик. Название сладости было на иврите!

— Случайность, — тихо сказал я. А сам смекнул, что этот знак, означавший: «все в порядке!» — послал нам сам Эли. — Наверное, залежалась после каких-нибудь туристов, вот он и всучил… Но только не мусори, не бросай на землю!

Метелка послушно скомкала фантик… незаметно засунула его в рот и принялась усердно жевать. Потом залила эту бумажную гадость стаканчиком кофе, который купила прямо с прилавка забегаловки. При виде чавкающей жестким фантиком Метелки в голове у меня промелькнула еще одна подозрительная мыслишка, от которой я поспешил отделаться. И мы, на пару жуя вкусную конфету, без каких-либо дальнейших приключений вернулись в отель.

Наутро путь повторился. Толстяк был все так же улыбчив и обходителен, а сама камера оказалась в безупречном состоянии. Он снял объектив, раз семь нажал на спуск, демонстрируя, как мягко клацает тяжелое зеркало под пентапризмой; защелкнул байонет, вставил карту памяти в паз, захлопнул отсек и поклялся, что оттуда не пропал ни один снимок. Недоверчивая Метелка тут же перепроверила его слова, мельком пролистав отснятое на экранчике-мониторе. Отвесила арабское «шукрам» и грациозно поклонилась. Мастер третий раз возблагодарил небеса, сунул мне в ладонь пухлую, по-арабски влажную руку и пообещал продлить гарантию.

… Майка вышла из душа: влажная, длинноволосая и благоухающая. Она путалась в складках огромного мягчайшего халата, предоставленного отелем: эта одежка, равно как и остроносые матерчатые тапочки, нравилась ей до такой степени, что дочка, воспитанная в спартанских условиях, уже предлагала «притырить их с собой». Воровски оглянулась по сторонам и понизила голос до излюбленного «шпионского шепота».

— Это не наша камера, па!

Я вздрогнул. Начало разговора не предвещало ничего хорошего; судя по всему, начали подтверждаться мои прежние подозрения.

— Почему? — почти беззвучно спросил я. — Я не дурак: когда сдавал в ремонт, то запомнил все восемь цифр серийного номера. Они аж дважды повторены: на шильдике, плюс выгравированы на корпусе, — чтобы такие вот умники при ремонте ничего не подменили!

— Вот именно, — торжествующе прошептала дочь, — но я — еще умнее! Цифры все те же. Вспомни (она сунула мне камеру под нос) — у старой кожа сбоку чуть отклеивалась! И здесь точно так же сделали. А я под местом, где она отошла, процарапала булавкой ма-аленькую отметинку, совсем незаметную. И здесь ее нет! Вкурил?

Да. Я, что называется, «вкурил»! И окинул Метелку долгим, проницательным и тяжелым взглядом. Надо признать, что она выдержала его с честью и достоинством.

— Ага, — быстро призналась она, — конечно не спала! А просто сопела — специально; как ты и учил! Мне ж интересно было, что там Эли еще напридумывал.

Я лишь вздохнул. И начал собирать вещи в большую сумку с рекламой каких-то там арабских авиалиний: она тоже служила элементом нашей легенды и общей маскировки.

࿇࿇࿇

Никто — ни Эли, ни Анат — не сказал нам ни единого лишнего словечка. Но ужин действительно был праздничным и затянулся. Насытившись, мы сидели полукругом у большого экрана телевизора. Метелка живописала свои впечатления от поездки и щелкала подарочком — той самой «отремонтированной» камерой. Нет-нет, мы честно пытались вернуть ее капитану, но Эли запротестовал… «На кой черт сдалась эта старая рухлядь!» — соврал он. И наш обратный багаж увеличился в весе.

А я от нечего делать листал каналы. И притормозил на русскоязычном ТВ — наступало время новостей.

«Горячая сводка» началась с экстренного сообщения. Диктор сообщал:

«Мощнейший взрыв прогремел в столице сопредельного государства, — здесь Метелка умолкла и сразу навострила свои ушки. — Полностью уничтожен автомобиль, тайно перевозивший главу террористов одной из ветвей ХАМАСа (далее следовало витиеватое арабское имя, целиком состоящее из "ибн-" и "эль"; а вот на экране наконец возникла плохонькая черно-белая фотография упитанно-бородатой рожи). Как голословно предполагают представители местной полиции, изощренное высокотехнологичное устройство нового поколения сработало по радиосигналу с израильского спутника-шпиона»…

Здесь зрителям были показаны останки автомобиля; еще точнее — одно обгоревшее исковерканное колесо и деформированный кусок металла, в котором при большом старании можно было опознать капот.

«Взрыв произошел в безлюдном месте; гражданское население, к счастью, не пострадало. Вместе с главарем уничтожены сразу четверо: двое заместителей и их телохранители. Израиль традиционно отверг все безосновательные нападки, официально заявив, что никогда не действует в манере самих террористов. Отставной специалист ЦАХАЛя анонимно выдвинул свою версию (и, похоже, не ошибся в догадках): бандиты взлетели на воздух из-за непроизвольного взрыва огромного количества тринитротолуола, перевозимого ими в багажнике… Власти сообщили, что похороны пятерых шахидов не состоятся за неимением тел таковых…»

— Фигню какую-то показывают, — лениво бросил я и переключил телевизор на преглупейшие американские мультики, — ни дня без насилия! Ну и порядочки у них… Дикий народ!

Встал с дивана и пошел к холодильнику за очередной банкой пива.

Из зала донесся возглас Метелки:

— Фатер, а мне — еще колы! Ну пожалуйста!

Часть III. ТЕРМА

Глава 98. ОЧЕНЬ КРАТКОЕ АВТОРСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

«Нет! Такого не бывает! — воскликнут мои читатели. — Просто не может, чтобы на одну-разъединственную маленькую девочку выпало сразу столько приключений. Выдумки!»

И будут почти правы. С одной лишь ремарочкой, идею которой, впрочем, я тщетно и неоднократно пытался донести до вашего понимания в предшествующих главах. Она звучит так: «Вы просто не знаете Метелку!»

… Ну хорошо-хорошо: давайте-ка я самым подробным образом перечислю свои доказательства, всецело развеивающие ваше неверие.

Итак, что мы имеем?

Во-первых, невероятную непоседливость и прущую через край энергию дочурки… Ей-ей, зачастую я удивляюсь: в кого-таки уродилась Майка, ибо ее достопочтенные родители всегда слыли людьми спокойными и уравновешенным. «Шило в жопе!» — почти хором, хоть и независимо друг от друга, вынесли свои диагнозы Полинка и капитан Эли. И они ни капли не ошиблись!

Идем далее. Второй пункт можно сформулировать как «предприимчивость»… Кхм-кхм, здесь я не без удовлетворения констатирую, что это все же была моя черта. И Майка наверняка переняла ее с генами.

Третье (уверен, что здесь вы со мною полностью согласитесь) — изобретательность и изворотливость нашей героини. По сути, они тоже были моими давними качествами, но… — как бы это объяснить правильно? — качествами благоприобретенными — за целых тридцать лет службы. Одним словом, гены в данном случае были не при чем, зато талантливой дочке посчастливилось перенять и то, и другое всего за несколько лет коротенькой девчачьей жизни.

Стоп-стоп, забыл! К ним конечно же следует приплюсовать и невероятную хитрость… «Откуда ты вернулась такой чумазой?» — вопрошают родители. И мозг Метелки начинает молниеносно перебирать мыслимые-немыслимые варианты, неизменно выбирая единственно верный. Но вот как, черт возьми, происходит сей процесс просчета, достойный гроссмейстера международного класса, остается загадкой! Кстати, ее ответ всегда шатко балансирует между «не соврала» и «не сказала правду», ибо врать нам Метелка действительно не любила.

Четвертый пункт мы обозначим как «умелая манипуляция». Что ж, честно признаюсь, что и сам был таковым на службе и в жизни. Однако вышеупомянутая изворотливость позволяла Майке управлять людьми куда как более изящно и ненавязчиво: мгновенно определять слабые и сильные противоборствующие стороны, мигом переходить на выгодную (мамину, папину и так далее — нужное подчеркнуть!) — и сталкивать их лбами до получения искомого результата… Кстати, о манипуляторстве. Если на ее глазах где-то раз в год и появлялись слёзки, сразу предупреждаю: не верьте! Ибо слёзки были насквозь фальшивы и поддельны. И даже в этом маленьком спектакле таилась хитрость, ибо пока Майка демонстративно сопливила в насквозь мокрый платочек, — однажды я заметил, как она украдкой предварительно обмакнула его в чашку с водой! — дочурка выигрывала время для обдумывания дальнейших коварных планов.

Пятое и шестое… Ладно, раз уж мы упомянули родственников (последнее время я стал подразумевать под ними Анат и Эли), признáю, что здоровая любознательность, юмор и сдержанный оптимизм были именно семейными чертами… Хотите пример? Да сколь угодно! «Класс, класс-но! — свистящим от боли шепотом приговаривала Метелка, пока местный доктор делал несколько внушительных кривых стежков, ликвидируя последствия очередного "боевого ранения" (дочурка в тот день второпях сильно рассекла голень о чертову проволоку в нашем дырявом заборе), — здóрово, что не отрежут ногу, как Сильверу». После сих слов доктор удивленно задрал очки на лоб: «в здравом ли уме эта бесстрашная маленькая пациентка?!»

Рану худо-бедно дезинфицировали, зашивали, и хромающая Метелка вновь неслась «исследовать обстановку» — то есть миловаться с окрестными собаками, затевать «страшные приключения», да шпионить за «злоумышленниками». Ибо дочь всегда испытывала чувство радостного восхищения перед окружающим миром и старалась познать абсолютно все его стороны; увы — особенно неприглядные! По папочкиному образу и подобию, Майка училась относиться к жизни по принципу: «ну что же, и такое случается», — вот почему ее не смогли испугать две весьма критические ситуации в пустыне и в кафе, а ведь и там, и там были трупы. Кроме того, благодаря нашему ламе, даже в столь юном возрасте Метелка доверяла закону кармы, то есть причинно-следственным связям, и, как итог, здраво полагала, что смерть бандитов, пусть и такая ужасная, лишь результат их собственных намерений и действий.

И последнее. Я опять же упоминал, что добела отмытая и переодетая в чистые-приличные одежки, Метелка однозначно производила на всех исключительно положительное впечатление. Поэтому от ребенка с ангельской внешностью немецкой пай-девочки не ожидали никакого подвоха или каверзы. Но впечатление, как многие могли убедиться (и бедные синайские арабы тому живой… — виноват: уже мертвый! — пример), было чертовски обманчивым!

Ну а теперь рассудите здраво: могли ли приключения обойти стороной столь независимое, своевольное, любопытное, предприимчивое и энергичное существо?

Но не думайте — приключения отнюдь не искали Метелку специально, равно как и она — их! Просто при столкновении с той или иной занимательной ситуацией все вышеперечисленные качества внезапно активизировались на полную катушку, будто кто-то поворачивал ключ зажигания у мощного мотоцикла… и тот пёр на последней передаче. И посему, вляпываясь в очередную сомнительную историю, Майка испытывала лишь рассудительное холодное любопытство: «Надо же! Ну-ка, посмотрим — кто кого!»

Глава 99. «СОРОКА» И НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ЗАХВАТ САМОЛЕТА

Сосед храпел вовсю, и Метелка исподтишка пинала спинку кресла спереди. Тот замолкал минут на пять-семь, потом все продолжалось.

Дочка устроилась в излюбленной позе: она разлеглась вполоборота и уложила ноги на моих коленях. Носки и обувка в честь дальнего перелета были чистыми, и я молча терпел. Майка изволила уже дважды плотно откушать (перед и во время пути) и теперь искренне радовалась полету на высоте в десять километров. Сейчас она изображала пилота израильского бомбардировщика, который вот-вот должен сбросить смертоносный груз, и через каждые тридцать секунд толкала меня в бок: «Земля-земля! Я — Mike — Alfa — Yankee — Alfa… Прием! Пора?» … Затем пыталась опознать вражеские цели сквозь иллюминатор, одновременно держа побелевший от усилия палец на воображаемой красной кнопке.

Наконец-то бомбы были успешно сброшены, а все цели — поражены. Она вывела самолет с опасного курса, развернула тяжелую крылатую машину и поставила на автопилот. Откинулась на подлокотник и задумалась. Я же был занят самым мирным делом, то есть в очередной раз наслаждался «Маленькой барабанщицей». И сейчас всецело погрузился в напряженную сцену, когда МОССАД собирался взорвать автомобиль с молоденькой голландской террористкой и ее подельником-арабом, насильно накачанными транквилизаторами.

— Хочу домой! — внезапно громко заявил израильский пилот.

Я отложил смартфон и ущипнул его за голень:

— Неужели соскучилась по маме? Потерпи, скоро прибудем!

— Я про Израиль! Хочу обратно, — грустно призналась Майка.

Да, дочурка была права: Эрец Исраэль и в самом деле превратился в наш второй дом и стал страной, которую не хотелось покидать.

Тут Метелка залезла в тугой карманчик шорт и потрясла перед моим носом чем-то блестящим.

— Видал? Это ключи от нашего эйлатского дома!

— Неужели сперла? — поразился я. — Ну что ж ты за вороватая жопа!

— Па-а, — фыркнула она со смешком, — как ты мог подумать! Это Эли перед отъездом подарил всю связку. Сказал: «вернетесь — сразу к нам! Даже не предупреждая!»

— Хороший он парень…

— У-у, еще бы! А-а! Вот… — Метелка полезла в сумочку, — совсем забыла, дура! Анат наказала вскрыть, когда в облаках будем.

Она протянула непрозрачный пакетик.

— Что там? Надеюсь, не мини-бомба? От этой семейки можно ждать чего угодно!

— Ой, типа ливид… — запнулась она на сложном слове, но быстро поправилась, — ликвидировать как опасных свидетелей? … Даже как исполнителей! Да-да, фатер, так всегда и бывает — их убирают первыми!

Мы переглянулись.

— Ладно, фигня! Разворачивай быстрей!

Я с некоторой опаской отклеил кусочек скотча, и первой на мои колени выпала… казалось бы обыкновенная конфета — но родная сестра той самой, что всучил нам агент-«сайаним» в гарантийной мастерской!

Второй на очереди была блестящая армейская эмблема: она изображала меч и два орлиных крыла. Майка жадно схватила подарок и, не дав рассмотреть, мигом прицепила значок на кармашек жилета.

Я заглянул в пакетик — там оказалась еще и записка: микроскопический почерк Эли и спешные ивритоязычные каракули Анат… Подписей профессиональные конспираторы не оставили.

«Знак отличия — на память от "вишенки". Конфетка — на сладкое! — с намеком сообщал капитан. — Возвращайтесь скорее!»

Разобрать же пару строчек, оставленных сержанткой, не было возможности. О том, что послание адресовалось именно мне, свидетельствовало большущее «Serge» — единственное слово на доступном английском.

— Дай, — требовательно протянула загребущую ручонку Метелка, — сча расшифруем!

— Не суй нос, это личное! — папочка бережно убрал бумажку в карман. Кстати, я осилил каракули и перевел их, когда мы были на твердой земле, но вот сообщать вам о содержании, уж извините, не намерен.

— Ты чего ржешь, фатер?

— Припомнил выражение физиономии Эли, когда мы в «Сороку» заехали! Вот сценка-то была.

— Да-а… — протянула Метелка мечтательно, — класс!

࿇࿇࿇

… И действительно, это была еще та сцена! И я вновь невольно усмехнулся.

В тот день наш путь лежал в Эйлат. Когда мы вторично проезжали Беэр-Шеву, только теперь — в обратную сторону, я спросил у безотказного водителя:

— Эли, а мы сильно торопимся?

Он сбавил ход и повернулся в мою сторону.

— Не особо. Анат уже на месте; насчет купить пожрать — сама догадается. Может даже успеем окунуться в море… А что, хочешь ознакомиться с достопримечательностями? Боюсь, что здесь, кроме университета Бен-Гуриона, их как кот в песок нассал. Пустыня!

Метелка дремала на заднем сиденье и потому не слышала, как я тихо сказал:

— Хочу заехать в одно любопытное место. Прямо в городе.

— Адрес знаешь? — Эли был военным и потому не вступал в ненужные обсуждения.

— Не помню, но записан… Сейчас-сейчас…

Я залез в сумочку и вытянул изрядно потертую бумажку; собственно говоря, это был обрывок какой-то черновой распечатки, да еще и на иврите. Поверх были написаны несколько слов.

— Вот. Рядом с адресом, как я понимаю, имя-фамилия. И служебный телефон.

Он вчитался:

— М-м… проспект Рагера, 151. Беэр-Шева… Постой-постой, это ж больница «Сорока»! Да еще и родильное отделение!

— Угу, верно!

— А что ты там забыл? — удивился капитан. — Майке, по-моему, туда рановато…

— Увидишь! — таинственно ответил я. — А пока будем добираться, по дороге надо купить букет цветов. И бутылочку хорошего шампанского или вина, только подороже. Сможем?

— Да это рукой подать, прямо у трассы… — Эли дружески ткнул меня в плечо. — Ну точно от тебя кто-то залетел! И ты снова готовишься стать счастливым отцом!

— Ш-ш! — я указал на дрыхнущую Метелку.

Майка намедни дико куролесила и посему устала так, что не слышала наших секретных переговоров и не почувствовала, как мы дважды останавливались у магазинов. Она очнулась, только когда автомобиль Эли парковался на огромной площадке, заполоненной разномастными машинами, изнемогающими под солнцем.

— О, где это мы? — дочурка выставила опухшую от сна рожицу в окно. — Чё за местечко, а?

— Не скажу! — отрезал я. — Будет сюрприз. А пока возьми минералку и хорошенько умойся. И вообще — расчешись и приведи себя в приличный вид.

Метелка, недовольно сопя, вылезла из машины и принялась поливать на макушку из бутылки.

— А моя задача? — спросил Эли.

— Сориентироваться на местности, найти искомый корпус. Потом дозвониться по телефону и добиться встречи — хотя бы на две минутки. Это, кстати, мужчина или женщина?

— Женщина! — ответил капитан, еще раз всмотревшись в бумажку.

Мы изрядно поплутали меж корпусами, начав, как я полагаю, с самого главного. В центре небольшого автомобильного кольца возвышался здоровенный темный шар с контурами континентов: он символизировал, что больница (между прочим, имеющая высшую, то есть «золотую» категорию), основанная в пятидесятых доктором Моше Сорокой, обслуживает не только миллион жителей Негева и юга Израиля, но и страждущих изо всех стран мира. Неподалеку от шара выстроился двойной ряд аккуратных пальм.

Но дальше дело ускорилось. Во-первых, нам повезло: нужный человек оказался на дежурстве. Во-вторых, Эли удалось мастерски провести переговоры, и сейчас мы коротали время в холле первого этажа.

— Как ты справился так быстро?

— Очень просто: представился, сказал, что из ЦАХАЛя. Пообещал оторвать от работы на минутку-другую. А армию везде уважают… Но что, черт возьми, мы здесь потеряли?

Я пожал плечами.

— И куда ж меня притащили? — по-прежнему вслух гадала Метелка… — О, одна «амбуланс» проехала, вторая… «Маген Давид Адом». В больницу? … Стоп-стоп! В боль-ни-цу?!

— Помнишь, фатер обещал: будешь плохо вести, сдадим тебя в ветеринарную клинику для опытов? Вот времечко-то и пришло…

Метелка разинула было рот, чтобы достойно ответить, но в этот миг к нам скорыми шагами подошла невысокая тетушка лет за шестьдесят. У нее было невероятно располагающее лицо и такие добрые глаза, что Майка сразу же расплылась в глупой и недоуменной улыбке.

А вот теперь можно было раскрыть тайну.

— Эли, Майка! — торжественно объявил я, доставая из пакета цветы и бутылку в фирменной картонной упаковке, — это именно то достопамятное место, где одиннадцать с лишком лет назад на свет появилось наше чудо… с хвостиком. А перед вами — многоуважаемый доктор, который извлекал его… или, скорее, ее на белый свет!

Тетушка, прислушиваясь к незнакомой речи, тоже улыбалась. Но было видно, что она не понимает ни слова.

Я вручил ей букет, неловко сунул в другую руку шампанское. И подтолкнул Майку:

— Иди, знакомься! Эли, а ты переводи.

Капитан, посмеиваясь, выпалил несколько коротких фраз. Тетушка разулыбалась еще больше, когда Метелка доверчиво ткнулась лбом в ее халат.

— Неужели не помните такое чудо?

Майка задрала нос и посмотрела ей в глаза. Та еле заметно качнула головой.

— Сокрушается: «семьсот тысяч пациентов в год — это по больнице, — перевел Эли. — И почти семнадцать тысяч рожениц — тоже за год… Всех не упомнишь». Но, говорит, девочка ей понравилась…

В это время в кармане халата мяукнул тихий зуммер, и врач огорченно всплеснула руками.

— Понятно-понятно, — заторопился я, — работа! На прощание хочу заверить: результат ваших трудов нам тоже понравился! Спасибо преогромное! Тода раба!

Эли перевел в обратную сторону. Я пожал тетушкино предплечье, она погладила Майку по спине, второпях сунула подарки обратно в пакет и, чуть не бегом, направилась к одной из дверей… Потом вернулась, пристально всмотрелась в дочуркино лицо и добавила еще несколько слов.

— «Вспомнила! Была такая — маленькая, белобрысая и конопатая! — объяснил капитан. — И орала она — ну просто ужас!»

… Всю оставшуюся дорогу до Эйлата в машине звучали абсолютно однотипные фразы.

— Ну и нашла я местечко, чтобы родиться! Кла-а-сс! Да-а… — восхищалась Метелка.

У Эли наличествовали иные переживания.

— Надо ж так огорошить, — изумлялся он, то и дело обращая ко мне обескураженное лицо. — А я-то, убогий, родился в галуте, в Молдове! И до сих пор числюсь в «понаехавших». А тут… в самом сердце пустыни Негев! Повезло!

— Фатер, а как это было?

— Не присутствовал, — честно признался я, — но Дашка рассказывала: кто-то так торопился и настойчиво рвался наружу, что твою муттер не успели докатить до родильной. И появилась ты на свет, считай, по дороге… Так и живем мы с тех пор: всю жизнь в пути!

— А доктор?

— Она шла по коридору и первой оказалась рядом. И сразу тебя подхватила… или выхватила. А Дашка сообразила потом телефон, адрес и имя записать.

— У-у, — еще раз восхитилась Майка и умолкла.

 — Даже с имечком постарались! — не унимался Эли.

— Это как? — удивились мы хором.

— Да вот так! «Майя» — чистейший иврит! Происходит от древнего «маим» — «вода»… А вы что — не в курсе?

— Не-е… — подтвердила дочь. — Фатер, ты тоже не знал?

Я помотал головой.

— Ну точно коренная израильтянка! — продолжал восторгаться капитан. — Вылитая! Стопроцентная!

Майка обмозговывала последнее утверждение следующие четыре километра. И потом с надеждой спросила:

— А на этом… — ну как его? … основании, да? — нельзя ли заполучить ма-аленькое гражданство? Хотя бы для меня одной! А фатер и муттер — обойдутся… Не?

— Нет, — огорченно сказал Эли.

— А жаль! — тяжело вздохнула Метелка.

࿇࿇࿇

— Ну дай записочку! Переведу! — не отставала дочь.

— Изыди! — коротко отрезал «дер фатер». — Это интимное…

Майка ненадолго обиделась, но через минуту ее посетила новая идея. Она приблизила губы к моему уху:

— Па, а давай мы быстренько организуем угон самолета? — заговорщически прошептала она.— Сча я встану, суну руку в карман и крикну: «На борту бомба! Берем всех в заложники! Живо разворачивайтесь и везите нас обратно домой!»

Несчастный родитель в ужасе зажал ее липкий рот ладонью!

— Ты чего, дура! — еле-еле слышно выдавил я, весь мокрый от нехороших предчувствий, — даже в шутку не вздумай! На борту каждого рейса «Эль-Аль» находятся минимум шесть сотрудников спецслужб — в «гражданке» и с оружием! И они рассредоточены по салонам… А вдруг у кого нервы не выдержат, так в два счета нас пристрелят, а потом только разбираться будут!

Майка с трудом отлепила мою руку от лица.

— Думаешь? — слегка расстроилась она. — Ну ладно, тогда не будем…

— Фу-ух, — папочка облегченно промокнул вспотевший лоб.

— Да я пошутила, фатер…

Метелка опять закинула ноги на мои колени и благополучно задремала до конца полета.

Глава 100. ТУЗИК ИЛИ ШАРИК?

— Р-р-р! Гав! Гав! Рр-ры! — неистово надрывался кто-то за калиткой. Шум был грозен, оглушителен и мог переполошить всю улицу. Я осторожно заглянул сквозь щель, но никого не обнаружил.

— Вот что значит бросить дом! Похоже, за время наших похождений сюда перебазировалась вся стая, — опасливо сказал я. — Дочь, может ты первой, а?

Майка бесстрашно распахнула калитку. По-прежнему никого! Зато из конуры донеслось шебуршание… и навстречу нам выползло какое-то непонятное существо: большое, круглое, аки воздушный шарик, но только взъерошенное и заспанное. Пес для острастки гавкнул еще разик… а потом упал на брюхо и пополз к нам, подобострастно извиваясь.

Я обомлел!

— Твою ж маму… да это Тузик!

Заслышав свое имя, пес стал крутиться угрем, демонстрируя преданность и верную службу.

— Ну и ра-зо-жра-ался! — восхитилась Майка, — во раскормили! Это не Тузик, а целый Шарик!

И действительно, соседская ребятня постаралась на славу! Вместо прежних тарелочек возле будки теперь стоял основательный жестяной тазик; судя по виду, только что опорожненный и даже вылизанный дочиста. Его украшали остатки огромной мозговой кости.

Тут гавканье вперемешку с рычанием донеслось уже с улицы. Это, встревоженная сигналом тревоги, с пустыря принеслась вся бродячая стая.

Дочь приоткрыла калитку и прикрикнула:

— Всем заткнуться! Еда будет вечером.

Псы и сучки, повинуясь знакомому командирскому голосу, покорно потрусили обратно.

В знак благодарности Майка почесала пузо верного сторожа — прямо ногой в кроссовке. И такая ласка понравилась ему еще больше. Пес уже не гавкал, не скулил, а хрюкал от удовольствия.

— Мда, а вот нам-то пожрать как раз и нечего. Я от голода уже загибаюсь! … Пойдем в лавку? Или сразу на базарчик?

— Да как же! — одернула меня Метелка. — Сча организуем!

Она наконец-то скинула свою поклажу и нырнула в знаменитую дыру в заборе. Объявилась через две минутки и радостно сообщила:

— Юм ждет нас! А господин Шарма уже вне себя от нетерпения — и с шахматной доской! … Туз, — скомандовала она, указывая на наши вещи, — охранять!

И мы помчались на званый ужин.

࿇࿇࿇

Сытость располагает к отдыху, а не к напряженной умственной деятельности, и я позорно сливал уже третью по счету партию. Так везло Шарме редко, поэтому хитрюга подкладывал мне половник за половником. «Нет-нет, хватит», — вяло протестовал я, а сам жрал и жрал, не в силах остановиться.

Майка с предсказуемо набитым до отвала пузом валялась на циновке и, как мне казалось, дремала.

Гость, сгорая со стыда, взял фигурку короля и положил его на доску.

— Ладно, сдаюсь! — я наконец-то признал свое поражение. — Давай о главном. Чего здесь нового? Все тихо?

— Последний визит состоялся, когда вы были в горах, — напомнил он, — с той поры никого. Даже пес не лаял. А если гавкал, то для острастки. Кстати, мой средненький через день ночевал на вашей веранде. Он бы сообщил.

— Вот молодец, — похвалил я, лихорадочно перебирая в памяти имена многочисленных отпрысков г-на учителя. Потом отчаялся и спросил:

— Постой-постой, а «средний» — это кто? Извини, выскочило из головы…

— Так у меня их двое, — загадочно пояснил Шарма.

— А что говорит твой замечательный родственник? Виноват: «господин главный инспектор»!

— Те, которых взяли, полностью признались, — повторил он устаревшую информацию, — и сейчас их уже судят. А суд, как сам понимаешь, у нас дело не скорое и не всегда правое…

— Отвертятся?

Шарма отрицательно замотал головой.

— Наоборот, лишнего добавят. Мы — люди мирные: не любим, когда приезжие учиняют всякие беспорядки. А то разнесется ненароком всемирная слава, что у нас неспокойно…

— Наберу его? — я достал телефон.

Из трубки донеслись длинные гудки, потом сработал автоответчик. Записанный голос г-на главного инспектора доложил мне, что «в настоящее время не может ответить на звонки, так как находится в командировке», и просил перезвонить позже. Я сбросил соединение.

— Занят — значит занят! — и решил позвонить Дашке. Напомню, это был наш первый с дочкой звонок «любимой маме»; до сих пор мы умудрялись отделываться электронной почтой.

— Мы дома, — доложил я без каких-либо предисловий. — Только зашли; даже дверь не открывали и вещи не распаковывали. Кинули во дворе и без промедления отправились на ужин к г-ну Шарме. Он передает тебе горячий привет.

Уловив свое имя, Шарма расплылся в сладчайшей улыбке и помахал коричневой ладошкой.

— И я дома, — откликнулась она без малейших ноток удивления.

— Где-где? У нас?

— Не-е… Секретик! — хитро ответила Дарья.

— Любовник? — догадался я. — Долгожданный директор немецкого банка, владелец виллы и роскошного «мерседеса»?

— Фу, какой ты… — донеслось за тысячи километров, — я месяц потратила, чтобы привести в порядок флигель Савелия Дмитриевича! Таскала туда-сюда фолианты, черепки, вычищала эти авгиевы конюшни, — Дашка довольно засмеялась, — потом вместе с ним белили-красили. Ты б видел — вся лысина в побелке!

— Он решил устроить ремонт своего кабинета?

— Еще круче! Он решил уступить его нам — в качестве жилища! Там целых две комнатки. А Майку загоним на антресоли — ей понравится: везде очень таинственно!

— М-м… не понял. Так что — выгорело?

— Еще бы! Он молодец: пообещал и сделал! Сейчас дооформляю кое-какие документы.

— А нам чего не говорила? Ни словечка ведь…

— Терпела до последнего, но не выдержала — раскололась… Ладно, у меня все руки и даже джинсы в лаке: еще одна дверь осталась. А то Савелий уперся, говорит: «это старинный резной дуб, его нельзя краской!» Пришлось тереть наждачкой, а сверху — крыть корабельным лаком: средний сын баночку подарил. Дай мне Майку на минутку…

— Спит она, — сообщил я, — обожратым пузом кверху! Будить не рекомендовано.

— Муттер, привет! — завопила Метелка с закрытыми глазами. — Мне пло-охо! Сначала было хорошо… а теперь не очень!

И откинулась обратно на циновку.

За время моей болтовни гостеприимный учитель конечно же успел расставить на шахматной доске две стопочки с хорошо известной нам жидкостью, и мы воодушевленно хлопнули «за возвращение». А затем — быстро повторили.

С циновки донеслось легкое похрапывание. После известного вам случая я везде подозревал уловки Метелки, однако прижал палец к губам и указал на дочь. Шарма участливо кивнул.

На сей раз я вызывал Леонида. Он ответил после шестого или седьмого звонка.

— О, объявился! — в его голосе присутствовала и радость, и некое смущение. — Боялся, вы там навсегда осядете!

«Торговец Дхармой» тяжело и быстро дышал, будто взбирался на очередную вершину. В трубке проскочил чей-то игривый смешок, и он явно был женским.

— Что, отрываю от дел? — тихо, дабы не разбудить дочь, спросил я. — Ты наверняка осваиваешь какой-нибудь новый маршрут?

Женский голос хихикнул еще отчетливее.

— Ага, братик, — признался Леонид, — именно «маршрут»! Но с маленькой поправочкой. Единственное, что я в настоящее время осваиваю, это замечательный восточноевропейский бордель! Вернее, не совсем бордель… Попалась тут одна индивидуалочка. Так оказалась землячкой, прям из Питера. И по сему случаю, — в телефоне раздался сочный шлепок по голому телу, — сделала мне пятидесятипроцентную скидочку. Вот и стараюсь сейчас… за двоих! Время — деньги!

— Мужч-ина-а, либо не мешайте, либо присоединяйтесь, — раздался совсем уж юный голосочек. — Вы только послушайте, как я умею!

До меня донеслось какое-то мокрое шебуршание и вызывающе-эротичные стоны.

— А вам уже исполнилось восемнадцать? — строго осведомился я своим прежним «служебным» тоном.

— Даже с четвертью! — игриво хихикнула малолетняя нахалка.

— Лёнь, Лёнь! — позвал я, — мысленно с вами… только побаиваюсь, что Метелка сейчас проснется. До связи! А адресочек все же запиши!

И с сожалением прервал этот непростой разговор.

Глава 101. ДЕНЬ, ОСВОБОЖДАЮЩИЙ ОТ КЛЯТВ

— Всё, — облегченно молвил я, — отдых! — И откинулся назад, больно ударившись затылком о костлявую коленку Метелки. Та отдернула ногу и подсунула мне под голову свернутую уличную куртку; боюсь, что последний раз на ней спал Тузик.

Я во весь рост растянулся на циновке. Дочка сосредоточенно писала что-то в походном блокнотике и загадочно улыбалась.

— Что ты там ваяешь? — не открывая тяжелых век, пробормотал я. — Донесение в центр?

Метелка сосредоточенно засопела, докончила писанину, оторвала листочек и кинула мне на грудь.

— Ты один фиг ничего не разберешь! Я сочиняла писульку Эли, и она на иврите… Проверю и отправлю «электронкой».

Солнце било прямо в глаза, и я, прищурившись, начал разбирать кривые строчки.

— А-а… вижу: «привет», «как дела», «где Анат», «хочу к вам»… Правильно?

— Угу!

— А вторая половина? Какая-то неразбериха.

— Это наш условный код: меня папа Илья обучил. Сказал, «выручит в трудную минуту».

— Ну раз пообещал, значит выручит! … Отличные у нас ребята, да? Как еще одна семья!

— Дод тоже классный, — нелогично подтвердила она. Склонила голову и пририсовала к концу фразы еще несколько букв. — Ты заметил, па, как они с Анхен подружились?

— С Анхен? Не-а… Что, в самом деле?

— Так они вообще не расставались. И уехали вместе.

— Доду тоже напишешь?

— Ага. Только о чем?

— Попроси по протекции определить тебя в школу для трудных пуэрториканских подростков. Они там все сплошь уличные бандиты! А я годик-полтора отдохну.

— О, это идея! — мгновенно загорелась она и схватила смартфон. — Сча так и напишем!

— Бедные латинос, — вздохнул я и прикрыл глаза.

Сегодня было жарко, и я разомлел настолько, что сначала разделся по пояс, а потом скинул удобные домашние (уж извините — дыра на дыре!) джинсы… Один фиг, по летней поре наши чахлые кустики вокруг забора разрослись настолько, что полностью скрывали обзор с улицы, и здесь можно было загорать хоть голышом. Майка сбегала за обновкой — двумя яркими полосочками ткани, на израильский манер стыдливо называемыми «купальным костюмом» (его презентовала Анат), и последовала моему примеру. Попутно она приволокла с веранды пару пластиковых ведер с водой и выставила их на самое пекло. Не удержалась, подло вылила на мою поясницу пригоршню холодной воды и вновь уткнулась в только что пискнувший смартфон.

— Не, не прокатило, — сказала она разочарованно. — Дод говорит, что может пособить только с военным училищем, зато с крутым! А к школам для трудных подростков у него подхода нет. Придется идти в военное… А я хочу в полицейское!

Я аж приподнялся!

— Ты чего, серьезно?

— Угу. Я давно все обдумала!

— А не многовато… на одну семейку-то?

— В самый раз, — заверила Майка и незаметно ливанула мне на живот еще одну пригоршню. Тут уж я взбунтовался, скрутил ей руки и усадил тощей жопой в то самое ведро — и она, то есть задница, поместилась в нем целиком! Майка взвыла от холода, вырвалась из западни (вылив при этом половину воды) и моментом вспорхнула на горячую крышу сарайчика — сушить пострадавшие части тела.

Она уселась, скрестив ноги, однако мгновенно издала еще один долгий и неприличный звук, ибо угодила промокшим местом на раскаленный кусок оцинковки, скрывавший одну из самых больших дыр в крыше. Метелка подпрыгнула и принялась отплясывать на шатком навесе свой обычный «дикарский танец». Крыша тряслась, а от коварного железного листа шел пар.

— Ты орешь, как подыхающий арабский ишак, — поморщился я.

— Как верблюд, — поправила она, — смотри!

И дочь огласила окрестности трубным звуком, признаюсь, достаточно четко имитирующим рев того самого бедного животного, в панике улепетывавшего по ночной пустыне.

Вечно спящий Тузик открыл затекшие глазенки, для порядка гавкнул и уполз в будку.

Я усмехнулся.

— Теперь верблюд до смерти заречется брать что-либо из рук маленьких белых девочек!

— И сидеть не сможет, — продолжила дочурка эту интересную мысль. — Одичает, озвереет, станет верблюдом-людоедом и будет по вечерам отлавливать и жрать бедуинское племя! Я ж тебе еще зимой сказала: «верблюд пригодится!» … Помнишь?

— Еще бы! Такое не забывается!

Она потанцевала немного, потом спрыгнула и улеглась рядом.

— Надо б пойти за едой, — напомнил я. — А то второй раз к г-ну Шарме напрашиваться неудобно…

Похоже, в это время калитку кто-то слабо дернул. Но верный сторож Тузик мертвецки спал, а я лишь оглянулся — да нет, вроде никого, почудилось…

— Удобно, — заверила она, — и второй раз, и третий. У нас отдых… или как? Устала я от всех этих походов!

— Что-что? — не поверил я и повернулся к ней. — Ус-та-ла?

— Да-а, — томно протянула она, нежась на солнце. — Можно б и передохнуть… денек или два.

— Значит, никаких приключений? Клянешься?!

Дочь кивнула. И приоткрыла один хитрющий глаз. С разнесчастного конопатого носа до сих пор слезала кожа.

— Фатер, — пояснила она, — папа Эли сказал, что евреи никогда не клянутся! А если вдруг пришлось, — ну, допустим, надо обмануть врага, то существует специальный день, который освобождает от клятв и обещаний за целый год… Так вот, похоже, он отмечается сегодня!

Глава 102. ВЛИПЛИ!

Они подловили нас в самый оживленный день.

Голод — не тетка, и на третьи сутки после возвращения мы с Метелкой все же выбрались на рынок. И, как водится, для сокращения пути двинулись закоулками.

Но мы не дошли. Скорее всего, наш маршрут был хорошо изучен ранее: бандиты поджидали в проходе, который я сам назвал когда-то «бутылочным горлышком», а умная Майка тут же подсказала: «неплохое место для засады». Так оно и вышло, разве что эта засада предназначалась нам.

После длительного пребывания в Израиле, где, несмотря на террористов, ракетные обстрелы и буйных «харедим» с пейсами, ты все же ощущал себя в безопасности (как-никак, любой проулок был густо нашпигован сосредоточенными и спокойными вооруженными людьми в бронежилетах) и, завидя человека в форме, неизменно понимал: «здесь спокойно», это чувство не отпускало меня и после возвращения. А зря! Ибо уж тут-то не приходилось рассчитывать на своевременную помощь, а в любой критической ситуации следовало полагаться только на свою внимательность, благоразумие и силы.

Именно в такую ситуацию и вляпались мы сегодня… Как и всегда по дороге на рыночек, Метелка держала меня за руку, а я, задумавшись о дальнейших отношениях Дода и Анхен, абсолютно не отследил момент, когда дорогу преградили сразу двое. И лишь почувствовал, что ладошка Майки стала мокрой и горячей.

«Бутылочное горлышко» представляло собой зады тесно слепленных лачуг и не пользовалось большой популярностью даже у местных нищих. Бродячие собаки, наглухо закрытые, а то и забитые окна, «черные входы»… и ни одной живой души поблизости!

Каждый из встречных, не скрываясь, держал хорошо отточенный ножик: такими свежуют туши на рынке. Я оглянулся назад — тоже пусто! В это время из щели меж постройками на землю упала чья-то тень. Это был третий, похоже — самый главный. Он молча двинул головой: мол, мотайте вперед. Я заметил, как напряглась Метелка, но удержал ее ручонку, прекрасно осознавая, что нам не пробиться.

Двое возглавляли эту маленькую колонну, третий шел позади, бдительно отслеживая любое подозрительное движение пленников.

Идти было недалеко. За длинным-длинным сараем, сколоченным из грубых серых досок, стоял джип. Нет-нет, не тот, изрядно пострадавший во время конфликта на улице, а новенькая, с иголочки, машина. Одним словом, за время нашего отсутствия шеф умудрился не только набрать другую команду и установить слежку, но и обзавестись другим транспортным средством, удобным для передвижения в горах. Очевидно овчинка стоила выделки, и наша глиняная поделка — черт бы побрал ее вместе с Лёней! — действительно представляла интерес.

— Ха-у! — довольно протянул толстяк. Он расселся на заднем сиденье. — Как добрались?

Метелка зло сплюнула на шину.

— Усаживайтесь, — гостеприимно предложил американец.

Нас затолкнули в салон. Троица расположилась спереди; пассажирское кресло было таким большим, что его хватило на двоих. Это были щуплые и абсолютно неприметные ребята — таких не сразу запомнишь или опознаешь в толпе. Один смотрелся совсем молодо, и я подметил, что в глазах его проскальзывало если не сочувствие, то какой-то слабый интерес. У второго был абсолютно недовольный вид, будто его насильно принудили участвовать в этой операции. Третий (тот, который только что конвоировал нас сзади) был повыше их ростом; именно он и уселся за руль. Я сразу окрестил их «Пацаненок», «Нытик» и «Длинный».

Метелка попыталась завладеть дверной ручкой, однако завелся двигатель и в двери сработало блокирующее устройство.

В салоне было прохладно, просторно, но на поворотах моя правая коленка периодически упиралась в мясистую ногу шефа и я непроизвольно отдергивал ее куда подальше, а сам старался проанализировать его внешний вид и черты характера.

«Итак, мой ровесник. Толстый, обходительный, достаточно интеллигентный. При этом легко раздражается, страдает повышенным давлением, возможно имеет проблемы с сердцем. Командует подчиненными на их наречии, разбирается в древностях. Выговор как у Дода; скорее всего, тоже южанин. Богатый, раз вкинул такие средства на наем сразу двух групп местных подонков; значит, собирается заработать гораздо больше. Умный, раз безошибочно просчитал, что перепуганный "торговец Дхармой" скинул вещичку нам и окончательно вышел из игры… Так, что-то еще… что же? Ах, да, самое главное, — похоже, абсолютно безжалостный!

И компашку подобрал соответствующую. На "черного археолога" точно не похож, но и на владельца какого-нибудь частного музейчика — тоже. Коллекционер? Зарабатывает перепродажей древностей, потому и разбирается? … Ох, черт возьми, — да что ж за штукенцию умудрился подсунуть нам Лёнчик?!»

Шеф участливо посмотрел на меня.

— Потерпи, скоро доберемся.

И действительно, мы уже сворачивали на нашу улицу.

— Есть два варианта, — сходу предложил он. — И меня устраивают оба.

Я промолчал.

— Первый. Ты идешь домой с моим человеком; дочка остается в нашей теплой, — он самодовольно хмыкнул, — и безопасной компании. Выдаешь вещичку; мы сразу едем на место, убеждаемся, что нас не надули, извлекаем ценности… и оставляем папу с дочкой в одиночестве. Далеко шагать придется, но я уверен, что вы доберетесь. Допустим, к осени.

Он хихикнул. Я по-прежнему не реагировал.

— Вто-ро-ой, — он посмаковал это слово, — ты тупо молчишь. И тогда мы начинаем резать на кусочки… нет-нет, не тебя — ты умрешь последним, но быстро! — а твою любимую дочурку. Начинаем с мизинчиков, потом переходим к ушам и прочему. Поверь, этому я хорошо научился на войне; а с заклеенными ртами — кто вас услышит? И потом все равно перевернем весь ваш чертов домик, но разыщем! А последней я с удовольствием придавлю эту сраную собачку!

«Еще один чокнутый коллега Дода», — догадался я.

— Так какой вариант лучше? … Ладно-ладно, по глазам вижу, что первый!

«Первый, второй… какая разница, — размышлял я, потому что прекрасно понимал: люди, замешанные в убийстве и иных преступлениях, не оставляют свидетелей в живых. — Но надо воспользоваться хоть чем-то, а там посмотрим, чья возьмет!»

Машина встала метров за пятьдесят от дома.

— Сейчас ты медленно, не делая резких движений, идешь к дому, а этот… — эй, как там тебя? — сопровождает. Ты унимаешь своего чертового пса, ищешь искомую штучку (надеюсь, ты не запрятал ее далеко), потом возвращаетесь к нам.

Шеф умолк. Длинный покинул водительское место, подошел к задней двери. Снова щелкнул замок. Бандит достал нож и приставил лезвие к шее Метелки. И той пришлось забраться с ногами на сиденье, чтобы выпустить меня из машины. Сам он залез внутрь, и теперь Майка была блокирована с двух сторон.

Со мной отправился Нытик; нож выпирал у него из-под куртки. Он насвистывал, делая вид, что мы идем порознь и абсолютно по разным делам… «Скоро дом, — думал я, — взять его что ли в заложники? Фигня! Для шефа он расходный материал, человеческий мусор. Зато тот отлично понимает, как я дорожу Метелкой. И надо же, черт возьми, как назло — ни одного знакомого лица!»

Нет! Вдали замаячила чья-то чумазая мордашка. Но я никак не мог опознать мальчишку. И, увы, он прошел мимо, даже не взглянув на странную парочку, а его смуглая физиономия оставалась абсолютно безразличной… «Мда, и здесь не повезло… Закричать что ли возле дома Шармы? И что же… Они тут же умотают с Метелкой! Где вообще этот хренов учитель, где вся его детская банда?»

Еще один «верный друг», Тузик, так тот вообще мертвецки спал в конуре, обхватив лапами добела обглоданную кость. Сквозь сон он конечно же слышал мои шаги, чувствовал мой запах и посему считал, что его обязанности по охране жилища на сегодня перевыполнены с лихвой.

Бандит, придерживая меня за локоть, направился было в дом. Но я сразу показал на нашу мастерскую. Мы вошли в полутемное, покинутое всеми помещение. Сейчас здесь было уныло, а на полках валялись лишь металлические заготовки либо отходы от глиняного производства. Некоторые готовые образцы были развешаны прямо на деревянных стенах. «Выставочные экземпляры!» — похвалилась как-то Полинка.

— Ищи, — сказал я. — Она где-то здесь. А я пока отдохну.

И опустился в продавленное плетеное кресло — любимый «насест» Фогеля. Ибо всегда и везде старался показать, кто на самом деле является хозяином даже безвыигрышной ситуации.

Нытик с сомнением посмотрел на меня. Оказывается, он понимал английский.

— А что мы ищем? — тупо спросил он и провел лезвием по трехдневной сальной щетине.

Меня разобрал смех.

— Ты что, вообще пешка? Даже не знаешь, за чем тебя послали?

Как вы понимаете, здесь я принялся за незаметную психологическую обработку. Он потряс башкой.

— И ты не знаешь, сколько она стоит?

Мутные глаза стали потихоньку разгораться от традиционной местной жадности.

— Ы?

— Хватило бы и тебе, и мне. На двоих! Зачем делить на четверых, если можно пополам? Тебе сколько обещали?

Он скривился и вывернул дырявый карман куртки, словно демонстрируя, как мало денег принесет ему эта финансовая операция.

— А стóит это… — я мечтательно закатил глаза, будто подсчитывая… — одним словом, ты б стал по местным меркам миллионером. Мощная машина, девки-красавицы, счет в банке, новый дом! Честно признаюсь: я б и сам все захапал, если б местность знал. Вот почему мне нужен надежный и толковый проводник. Например, как ты…

Но бандит очнулся от призрачных мыслей о сумасшедшем богатстве.

— Убьет! — мрачно выдавил он.

— Да кто убьет? — подначил я.

— Роб.

«Ага, шефа зовут Роберт, тоже запомним»…

— Такого крутого парня? Не смеши!

— У него оружие, — почти пожаловался Нытик. — Нож против пистолета — плохая идея!

«Один пистолет? Можно быстро вырубить шефа… и тогда остальные… Да-а, вопросик: как поведут себя остальные?»

— Вас же трое, — для пробы вкинул я еще одну идейку, но тот только испуганно затряс головой:

— Я их и не знаю. Все из разных мест, даже не земляки.

«Друг друга не знают, и у каждого могут быть свои интересы. Это тоже можно использовать», — быстро мотал на ус бывший опер.

— Ну ладно, — я сбавил обороты. — Ты ж понимаешь, мне дочка нужна, а не ваши побрякушки. — А если все тебе одному? Идет?

Он жадно цокнул языком, но вскоре опомнился. Чувак был реалистом.

— Не, — сказал Нытик с глубочайшим сожалением, — лучше я буду живым и с сотней долларов в кармане, чем… — и провел ладонью по шее.

— Ну тогда ищи, чего ты расселся! — прикрикнул я. — Время идет!

Глава 103. СТАРЫЙ ТРЮК

На самом деле, я тянул резину, одновременно прощупывая этого ненадежного и трусливого человечка (встречались при моей службе и похуже). А сам надеялся на чудо: скажем, что к нам завернет какой-нибудь гость или хотя бы соседский мальчишка. Но нет, все вокруг словно вымерло. Впрочем, рядом с домом раздался дребезжащий и прерывистый звук проезжающего автомобиля. Машины на нашей улице почти не ездили, и я насторожился, хоть и не подал виду. Но звук быстро утих.

Бандит достал телефон и отошел от меня подальше. Он адекватно сравнивал наши комплекции и прекрасно понимал, что я могу ненароком огреть его какой-нибудь железякой.

— Роб, — выдавил он в трубку, — а что нужно-то?

— Ты, тупая обезьяна! — раздалось на всю мастерскую. Шеф даже не соизволил перейти на чужой язык и, похоже, не понимал, как именно местные жители относились к подобным оскорблениям… — Он тебе должен вынести на блюдечке, а не то дочку…

— Так он сам не в курсе, где искать, Роб! — на ходу соврал бандит, но здесь он попал в точку, ибо местонахождение этого сраного артефакта знала только Метелка.

— Врет, — загремел голос. — Ладно, черт с ним! Тогда ищи сам. Это такая глиняная поделка размером с тарелочку. На ней — карта. По кругу написано… а-а, один черт, ты неграмотный! А был бы грамотным, все равно б ни хрена не понял. Ищи! Нам из машины высовываться нельзя!

В трубке умолкли раздраженные гудки.

— Ты и в самом деле не знаешь? — уныло спросил бандит.

— Не-а. У меня юм командует, — беззастенчиво свалил я все на Дашку, — она и припрятала где-то. А у тебя дома тоже?

— Совсем на голову села, — подтвердил он еще более уныло.

— А к Робу как попал? — закинул я очередную наживку.

— Безработица, дети, — мрачно буркнул Нытик.

И стал бесцельно ворошить предметы на полках. Я удовлетворенно наблюдал как за ним, так и за стрелками, бегущими на наручных часах.

Когда дело дошло до нижних ящиков, он совсем приуныл. Пнул пару из них, чтобы показать свое мнимое усердие. Присел рядом и снова достал телефон.

— Нет, шеф! Все обыскал!

— Приставь нож к горлу — будет сговорчивее! — распорядился главарь.

Бандит опасливо отодвинулся от меня подальше.

— Да он и сам меня может… Вон какой здоровый!

Однако телефонный разговор уже прервался.

Я протянул ему сигарету, от которой он конечно же не отказался. Но в это время хлопнула калитка, распахнутая пинком, и во дворе послышались нетерпеливые шаги. Шеф нервничал, перестал скрываться, и этот факт радовал, ибо такие люди совершают куда как больше ошибок.

— Пополам или всё! — успел напомнить я незадачливому бандиту.

… Первой в дверь влетела Метелка: взбешенный американец толкнул ее так сильно, что дочка свалилась на груду пустых мешков. Затем ворвался следом. Последним на пороге застыл парнишка, самый молодой из этой компании.

— Куришь?! — заорал Роб и хлестким ударом по щеке выбил сигарету изо рта подчиненного; коричневая щека быстро покраснела. Потом сделал два быстрых шага, грубо поднял Майку и прихватил ее удушающим приемом.

— Даже считать до трех не буду, — пообещал шеф. — Ну?

— Ладно, па, — всхлипнула Метелка. Она вот-вот готова была заплакать, и я не узнавал свою дочку, — давай отдадим, а?

— Хорошо, — быстро согласился я. — Только не реви! А ты — отпусти девчонку, она сама покажет. Я ведь честно не знаю…

Американец обвел взглядом все помещение, убедился, что здесь нет ни окон, ни потайных дверей и неохотно выпустил Майку. Та брезгливо отряхнулась после его потных объятий, подошла к стене… и ткнула пальцем почти в самый центр коллекции «выставочных образцов».

Черт! Где были наши глаза?! И в самом деле: там, доступная любому внимательному взору, висела пресловутая «карта»! Я видел ее всего один раз, но хорошо запомнил, как она выглядела. И шеф тоже.

— Старый трюк, — расцвел он и сдернул со стены глиняный медальончик. — Думала всех перехитрить? Вывесила на самом видном месте, да?

Майка безнадежно моргнула. В глазах ее стояли неподдельные слёзки.

— Учись, скотина, как искать! — американец бережно обтер находку о рукав, внезапно еще раз хлестанул первого бандита наотмашь, а затем приказал: — живо обоих в машину!

Бедолага кое-как растер кровь по морде первой попавшейся тряпкой и приставил мне нож к спине. Майкой же занялся молодой парень, и мы поплелись обратно.

Глава 104. СТРАТАГЕМА №36: «ФА-ВЫ-ВА-ВЕМ!»

За городом шеф выгнал всех из машины, уселся на переднее сиденье и развернул большую обстоятельную карту местности; долго крутил ее перед глазами, сопоставляя с контурами, обозначенными на медальоне. Удовлетворенно крякнул, подозвал к себе Пацаненка, и они еще минут пять общались на местном наречии, прикидывая, как быстрее пробраться к нужной точке.

— Всего-то с десяток километров, — сообщил он радостно. И снова уселся за руль, не доверяя водительским способностям Длинного. Впрочем, надо отдать должное, гнал он умело и профессионально, разве что совсем не берег мотор и подвеску, поэтому все пассажиры чувствовали себя словно в барабане стиральной машины. Метелка вцепилась в меня ручонками и грустно молчала.

Километра через четыре на дорогу упала прерывистая тень. Роб выключил мотор и опасливо высунулся в окно. Над нами стрекотал вертолетик, направлявшийся, увы, совсем в другую сторону.

— Туристический, — развеял его страхи Нытик. Кровь на разбитых и распухших губах не унималась, и он постоянно слизывал ее языком. — Во-он на тот пик повезли группу.

— Ну, нам не по пути, — усмехнулся шеф, заводя машину.

Теперь мы скакали по какому-то плато, и я ежесекундно стукался головой о мягкую обшивку потолка.

Впереди что-то блеснуло, и американец нажал на тормоз. Навстречу двигалась еще одна машина; правда ехали они аккуратно, медленно объезжая препятствия. Меж нами оставалось метров пятьдесят, но обе ползли сейчас с черепашьей скоростью.

— А у этих маршрут закончился, — снова услужливо подсказал Нытик, — возвращаются в город.

 Метелка непроизвольно издала громкий крик, высунулась меж сидений, поближе к лобовому стеклу и замахала ладошкой, пытаясь привлечь внимание. Но тут же получила по лицу от Длинного и откинулась обратно. Я дернулся, но был осажен Нытиком, приставившим лезвие к моему животу.

— Заклейте ей пасть, живо! — приказал шеф. Длинный нащупал в боковом кармашке двери широкий скотч, отсек прозрачную полоску, развернулся и наклеил ее Метелке на рот. А когда она стала сопротивляться, так же сноровисто спеленал ей скотчем руки за спиной.

— И ноги! — рявкнул американец. — А сами улыбайтесь! Шире!

Бандиты, кто как умел, изобразили улыбки.

Мы поравнялись. На нас смотрели доброжелательные лица счастливых туристов, приветливо махавших из-за стекол. За рулем сидел кто-то из местных, совсем мальчишка. Его физиономия кого-то смутно напоминала, но ваш покорный слуга лишь усмехнулся: во-первых, я с трудом различал жителей этой маленькой страны, во-вторых — знал, что каждая долина или плато могли быть населены отдаленными потомками какого-нибудь любвеобильного предка. И они уж точно были на одно лицо!

Посему я с завистью уставился на автомобиль, но молчал. Метелка издала еще один невнятный звук, привстала и забилась, но ее мигом утянули обратно на сиденье.

— Молодец, — Роб повернулся ко мне, — вот и дальше молчи, а то тоже обклеим!

Местные карты, по которым ориентировался шеф, оказались крайне неточными, будто их составляли еще в позапрошлом веке нетрезвые британские географы, либо он сам был не таким уж внимательным водителем… короче говоря, наш путь затянулся часа на три. Мы скакали по каменистой почве, преодолевали рытвины, объезжали валуны и осыпи, одним словом — беспорядочно крутились туда-сюда, но я отследил общее направление и понял: цель расположена у самой высокой точки этого безымянного плато. Дорогу, кстати, я тоже запомнил… — авось да пригодится!

Ну вот, мы прибыли. Шеф заглушил мотор и еще раз уткнулся в карту; в другой руке он держал медальон.

— Все за борт! — приказал он.

Метелку вытащили на каменистую осыпь; сердобольный Пацаненок подложил ей под голову свернутое одеяло. Я выбрался сам, но меня крепко прихватили сразу два человека, а Длинный принялся пеленать руки и ноги проклятым скотчем. Он даже хотел заклеить рот, но американец лишь мотнул головой: «Тут не докричишься!» … И меня уложили рядом с дочкой.

Сейчас шеф, более не скрываясь, держал пистолет наготове; он побаивался своих алчных спутников не менее пленных. Мне удалось перехватить взгляд Нытика, и я беззвучно артикулировал ему всего лишь одно слово. Показалось даже, что он ответил едва заметным кивком. Но мне и тут не повезло! Американец уловил наши безмолвные переговоры… и без излишних предупреждений метко всадил ему пулю с пяти метров. Бандит молча рухнул, и его затрапезная куртка окрасилась алым.

— До чего ж ненадежны люди! — притворно огорчился шеф. — О чем это вы с ним успели договориться?

Но я опять промолчал.

— А-а, все равно… — Роб подошел поближе, прицелился еще раз, потом с сожалением отвел руку, достал обойму из миниатюрного дамского пистолетика и пересчитал патроны. И снарядил его обратно.

— Признаться, люблю убивать. Но боеприпасы еще могут пригодиться, — многозначительно намекнул он и окинул взглядом свою команду. — Сам подохнет! А вы чего приуныли, парни? Одним ртом меньше! А ваша доля — больше!

Длинный только осклабился, а вот Пацаненок, похоже, совсем скис. И шеф это тоже подприметил.

— Останешься с ними, — распорядился он. — А мы прогуляемся во-он туда, — и указал пальцем на разверстый зев пещеры, нависавший над стоянкой. — Только без самодеятельности! Впрочем, куда ты денешься…

Он водрузил на одно плечо объемистый, но пустой рюкзак, выдал Длинному лопату, заступ, и они вдвоем стали карабкаться вверх.

Паренек сочувственно посмотрел на три лежащих на земле тела — одно уже не подавало признаков жизни; двух других ожидала примерно схожая участь. Присел рядом и задумчиво закурил. Его глаза были устремлены к пещере; похоже, Пацаненок что-то замышлял.

Так, во всеобщем молчании, прошли несколько тягостных минут. Я попытался окликнуть его на английском, но он лишь с сожалением качнул головой: не понимаю, и все тут! Хотя паренек явно врал, ибо только что адекватно воспринял приказ шефа… Мда, на предполагаемых «союзничков» рассчитывать больше не приходилось.

Метелка лежала спокойно, не трепыхаясь. А я сверлил глазами спину парня, который нервничал все больше и больше. Пару раз он оглянулся на нас, потом не выдержал и, крадучись, полез к пещере.

Мелкие камешки и пыль из-под его ног сыпались прямо на лицо Метелке. Она скосила глаза на ползущую по склону фигуру, которая становилась все меньше и меньше, а затем развернулась в мою сторону и что-то промычала.

— Что-что? — переспросил я.

 Майка стала мычать еще громче, а потом принялась извиваться ужом. Она согнула колени, и ее каблуки начали чертить на земле какой-то знак. Я напряг пресс и привстал, наблюдая за ее движениями.

Первой она изобразила непонятную загогулину, смахивающую на букву «В». А рядом — что-то типа восьмерки.

— Не понял, — сознался я. — «В-8»?

Тут дочурка возмущенно фыркнула и прогудела длинную фразу, из которой без перевода следовало, что ее фатер — круглый идиот! И продолжила выводить то же самое, только еще энергичнее!

— Так… постой, постой… Тройка. Вижу тройку! — Метелка радостно закивала. — Не торопись, рисуй дальше!

Следующей она вывела шестерку.

— Тройка и шестерка, правильно? И что сие значит?

— Фывать фесть! Фавывавем!

— Что-о, черт?

— Фы-вать фе-есть!

— Тридцать шесть? Да я помню, что нашему Фогелю стукнуло тридцать шесть! Но к чему сейчас это?

Метелка издала жуткий протестующий вопль. И добавила по слогам:

— Фа-вы-ва-вем!

— Ох, стоп! Тридцать шестая стратагема? Бегство? Сматываем? Ты это хотела сказать?

— У-гу-у, — промычала она.

— Но как?

Тут Майка подползла ко мне и подставила лицо — словно для поцелуя. Я разгадал ее задумку; уцепил зубами отклеивающийся уголок липкой ленты и что есть силы рванул! Теперь рот Метелки был свободен!

Целую минуту она облегченно дышала, изо всех сил втягивая высокогорный воздух в исстрадавшиеся легкие. И потом выдохнула:

— Ну ты и тупо-ой, фатер! Ползи к моим ногам. Живо!

— Да я в жизни не разгрызу этот чертов скотч, дочь… хотя попытаюсь. Мне его ухватить нечем!

— Не надо грызть, — достаточно спокойно уточнила она. — Тяни за правую молнию, а там сам поймешь.

Я перекатился вниз, и в лицо мне сразу же уткнулись ее запыленные полусапожки. Майку стреножили ровно в том месте, куда смог дотянуться Длинный, то есть в районе колен, а вот голени были свободны. Поэтому я изловчился и ухватил зубами за коротенькую, чрезвычайно грязную веревочку, привязанную к скользящему замку… Обувка Метелки, истоптавшая сотни миль бездорожья, давным-давно лишилась своих металлических язычков, предназначенных для расстегивания молний, и, уж извините за постыдное родительское признание, в проушины замочков были продеты обрывки красных шнурков. Однако сейчас это сыграло нам на руку!

Я медленно и бережно, чтобы не заело, расстегнул молнию до самого низа. И из голенища… вывалился «боевой меч» Майки! Как и положено, он был в ножнах, но расстегнуть непослушную застежку было делом минуты.

— Ты гений! — признал я! Ибо ни один бандит в мире даже на секундочку не мог предположить, что маленькая беззащитная девочка станет разгуливать с остро заточенным ножичком за голенищем! И, соответственно, Майку никто не обыскивал… Но попутно я принюхался… и, не взирая на опасность ситуации, в моей голове параллельно мелькнула совсем иная мыслишка: «А вот носки наверняка не менялись аж с Израиля!» — но не стал зацикливаться на такой мелочи.

Теперь я зажал рукоять в зубах; Майка опрокинулась навзничь и, насколько это было возможно, развела свои тощие ноги.

От усердия и неудобства проведения такой сложной операции слюна капала у меня изо рта, но я водил лезвием туда-сюда, туда-сюда, утыкаясь щеками и носом в замусоленные коленки. Наконец дочка напряглась что было силы… Щелк! — это лопнул чертов скотч!

— Руки! Быстрее! — скомандовала она и перекатилась на живот. Через минуту и с ними было покончено. Распаковать же любимого папочку было вообще делом одной секунды: «вжик! вжик!» — профессионально быстро провела Майка отлично наточенным лезвием по моим липким кандалам, и я вскочил, разминая непослушные члены.

— Ну а теперь, фатер, самая лучшая стратагема! Руки в ноги — и сваливаем!

Я уцепил ее за грязную ручонку и потянул в сторону крутой каменистой лощины: та спускалась прямо вниз и могла сильно сократить нам путь отступления. Чтобы преодолеть ровно то же расстояние по относительно ровной местности, джипу нужно было сделать крюк в полчаса.

— Ой, стоп! Еще одно дельце!

Майка ухватила нож на изготовку и кинулась к джипу. Упала на колено и с силой приложила острейший кончик ножа к шине… Бух! Пш-ш! — и бедная машина охромела на одно колесо! Точно так же безжалостная израильская диверсантка расправилась и с тремя остальными. Потом прихватила что-то в салоне и торжествующе побренчала в воздухе связкой ключей. Размахнулась — и закинула ее в расселину.

— А вот теперь — СВО-БО-О-ДА! Лови меня, фатер!

И безумная Метелка ринулась в пропасть.

࿇࿇࿇

Сей «кратчайший путь к свободе» папа с дочкой проделали… — черт, как же это обозвать?! «Кубарем»? «Кувырком»? Короче говоря, когда мы на задницах проехали-скатились по валунам, камням, камешкам и более-менее безопасным осыпям, нас поджидала самая главная неожиданность за этот непростой и насыщенный денек: цепь полицейских, ползущих в гору! А над нашими ошалевшими головами застрекотал вертолетик — да-да, тот самый! Он мягко приземлился практически рядом — в момент, когда сила земного притяжения наконец-то перестала действовать и мы кое-как затормозили свое постыдно-хаотическое скольжение.

Большая раздвижная дверь салона была отодвинута. На нас уставился полицейский, вооруженный винтовкой с оптическим прицелом. Он, как это принято в военных фильмах, сидел прямо на полу и весело болтал ногами.

Открылся пилотский отсек, и из него легко выпрыгнул г-н главный инспектор. В новенькой горной экипировке он смотрелся просто великолепно: молодо, спортивно и подтянуто. Высокие ботинки блестели!

— Какой чудесный день для прогулки на свежем воздухе, не правда ли? — молвил Пунцог на изысканном английском, будто зачитывал фразу из оксфордского учебника. И любовно-хитро взглянул на Метелку: — Имею ли я честь предложить вам свою скромную помощь, мисс?

Глава 105. «В ПРЕДЕЛАХ РАЗУМНОЙ САМООБОРОНЫ»

Да вы что! От помощи мы конечно же не отказались!

Нас засунули в самую глубь салона — от греха подальше! Укутали спасательными одеялами, да сунули по термосу с горячим чаем и пачке мясных галет. Я успел одолеть всего два кусочка, когда Метелка расправилась с половиной пачки. И это, заметьте, случилось за те минутки, что вертолет поднимался на плато. Изголодавшаяся дочурка, не переставая, чавкала над моим ухом.

На полу сидели уже двое снайперов, а цепь полицейских надежно окружила площадку под пещерой.

Мы зависли метрах в тридцати. Тут Пунцог важно взял огромный оранжевый мегафон, высунул его как можно дальше и пообещал «сохранить жизнь, если не будет оказано сопротивление».

Скорее всего, в пещеру не доносился звук крылатой стрекозы, поэтому гулкий голос с небес застал наших бандитов врасплох. Сначала из темной дыры (с воздуха она была как на ладони) высунулся Длинный. Он ошалело взглянул на вертолет, потом на цепь вояк, блокировавшую пещеру… и спрятался обратно. А еще через минуту вся тройка уже выползала на свет — с высоко поднятыми руками. На ровную поверхность им пришлось спускаться под прицелом минимум тридцати стволов.

Вертолет приземлился, живая цепь сомкнулась. И хитроумная ловушка наконец-то захлопнулась.

Их тщательнейшим образом обыскали — этим занимались сразу шестеро полицейских: пистолетик из кармана шефа (г-н главный инспектор осторожно взял его перчаткой, обнюхал ствол, понимающе кивнул и запечатал в пластиковый пакет), толстенный бумажник, мелочь из карманов, пара пачек сигарет, пустой большой рюкзак. Последний вытрясли и просмотрели особенно тщательно — нет, ничего не было!

— Где? — соизволил наконец-то спросить Пунцог. Но американец лишь потряс головой. Похоже, он находился в полной прострации.

Метелка злорадно посмеивалась. Не успев дожевать последний кусочек, она выпрыгнула из салона сразу же после посадки.

Обалдевший от такого исхода — да еще бы, вот представьте сами: девственно пустая пещера, полиция, неминуемое обвинение в убийствах… короче, полное поражение! — шеф прижимал к себе глиняную поделку, так и не принесшую ему баснословного богатства.

— Дядя Пунцог, можно… — обратилась Майка к г-ну главному инспектору самым нежным голосочком. И мотнула головой в сторону бандитов, беспомощно стоявших напротив суровой линии полицейских.

«Дядя Пунцог» конечно не сообразил, что задумала дочь, но на всякий случай кивнул: «Разрешаю!»

— Тогда отвернитесь на секундочку! И своим прикажите. Я быстренько!

 Главный инспектор скомандовал, и шеренга вояк сделал четкий разворот. Сам же он не отвернулся, но равнодушно снял очки, подышал на стекла и принялся полировать их идеальную поверхность… «Ничего не вижу, ничего не знаю, никому не скажу», — свидетельствовал его безразличный вид.

А Метелка подошла к Длинному, — это именно он сегодня связал ее и хлестанул по лицу — и …! Короче говоря, через секунду бандит корчился на земле. Полицейские, обеспокоенные внезапным звуком точного удара, разом обернулись, но вот помочь пострадавшему уже не могли. И привели его в чувство только перед «упаковыванием» в одну из машин.

Следом Метелка выхватила глиняный медальон из рук американца… и с силой запульнула его в ближайший валун. Раздался печальный «бряк», и наш артефакт рассыпался в пыль и прах.

Шеф дернулся словно от удара.

— Даже не переживай, — громко произнесла Метелка, — потому что это — фуфло! Под-дел-ка! Моя подделка! А настоящий находится, — она садистски внимательно наблюдала за сменой эмоций на его толстой роже, — … а-а, хитренький, не-ет! Не скажу!

Американец побагровел. Заполучить такую оплеуху от маленькой, но вредной девчушки!

— И полиция прибыла по моей наводке! Узнал вертолетик-то? — не отставала юная мучительница.

Да. Американец наконец-то взглянул на вертолет и осознал, что порхал он над нами неспроста.

— И колеса мы тогда на улочке прокололи! Все четыре! Вот так-то, тупой жирдяй! — констатировала Метелка. И с видом победительницы повернулась к нему задом.

— Маленькая гадина! — заорал побагровевший шеф и рванулся вперед.

Но кричать ему пришлось недолго.

Бандиты скучились очень плотно, и никто, кроме меня, сидевшего поодаль с термосом на коленях, не заметил, как за их спинами с трудом поднялся внезапно оживший Нытик. В руке, красной от собственной крови, он сжимал нож.

«Ну прям концовка индийского фильма», — промелькнуло в голове. Я хотел было крикнуть, чтобы предупредить полицейских, но не успел, а еще точнее — примерно догадался о справедливой развязке и промолчал. А Нытик умелым приемом профессионального мясника ухватил Роба и молча перерезал ему шею от уха до уха. Покачал на руке нож, кинул его под ноги Пунцогу и, довольный, свалился на камни.

Кто-то из полицейских оказался гораздо расторопнее, чем я, и закрыл глаза Метелке до того, как она успела что-то увидеть. Ее увели к вертолету. Она энергично отбрыкивалась от служаки и пыталась («хоть одним глазочком», — как призналась впоследствии) рассмотреть картину этой жестокой, но вполне закономерной расправы.

Шеф осел на холодные камни, голова его запрокинулась, из огромной раны хлестала кровь. Она пузырилась и на губах, силившихся произнести последнее проклятие.

— Полагаю, все в пределах разумной самообороны, — удовлетворенно усмехнулся Пунцог. Он, как и я, умудрился сохранить самообладание. — Серж, ты что-нибудь видел?

Полицейский спрашивал на русском, чтобы не поняли подчиненные.

Меж нами, служителями закона, царило полнейшее взаимопонимание. И я уверенно качнул головой:

— Конечно. Час назад этот гад стрелял в него и чуть не убил. Смотри, как парень истек кровью! И он лишь оборонялся… но немножко переборщил. Полиция, как и всегда, подоспела вовремя, но… — вот жалость какая! — ранение оказалось смертельным. Чем хочешь поклянусь!

࿇࿇࿇

Место двойного преступления тщательно отсняли и задокументировали; кому-то посчастливилось даже разыскать гильзу, застрявшую меж камней. Мы терпеливо дождались, когда из этого борова вытечет вся кровь (ну еще бы — никому не хотелось отмывать потом чистенький служебный автомобиль), затем труп упаковали в мешки и засунули в багажник одной из машин. Раненого перевязали и занесли на носилках в хвост вертолета. Им занялся штатный полицейский медик, и мне оставалось лишь удивляться предусмотрительности Пунцога. Оставшихся в живых бандитов спеленали и разместили по разным машинам. Все производилось не в спешке, методично и крайне организованно. Вскоре делать здесь было решительно нечего, и вертолет уже раскручивал огромные лопасти.

Главный инспектор указал на наушники, развешанные у кресел, и я понял, что ему не терпится расспросить нас по дороге. Мы расселись, пристегнулись и нацепили здоровенные «лопухи» с мягким оголовьем. Мотор уже не свистел, но грохотал, вгрызаясь в разреженный воздух, и земля плавно отдалялась.

— Пунцог, — заорала в микрофон Метелка, мгновенно перехватившая инициативу в разговоре; правда здесь встрял я, сразу поправив: «господин Пунцог, на худой конец — дядя Пунцог»! Но «дядя» лишь милостиво махнул теплой перчаткой.

Дочуркины вопли перекрывали раздававшийся в наушниках рев многосильного вертолетного двигателя, более того — наверняка разносились по всему радиоэфиру, и я лишь надеялся, что местные полицейские и радиолюбители не понимают по-русски, либо г-н главный инспектор догадался переключить разговор на внутреннюю линию вертолета.

— Ты молодец, — кричала она, — вовремя прибыл! А я первый раз на такой стрекозе лечу, веришь? Спасибочки тебе! Фатер всё деньги на экскурсионный вертолет зажимал, говорил «до-о-рого»! А видишь, как оно вышло: бесплатно, да еще и на полицейском! Ты меня потом одну покатаешь? … Да?! Врешь, наверное?

Бедный Пунцог закатил глаза и жестами попытался показать, что скоро сойдет с ума.

— … Ой-ой, — Метелка обращалась уже ко мне, — смотри, как красиво! А наша новая шпионская камера дома осталась… и-и!

Она уткнулась в иллюминатор и стала беспрестанно дергать родительскую штанину, попутно тыча пальцем в запотевшее от дыхания стекло.

Перед нами проплывали величественные, суровые и грозные пики, самые высокие на планете… Пунцог, сообразивший, что никакого дельного разговора не светит, сунул ей свой дорогой смартфон, и весь оставшийся путь Метелка увлеченно снимала заснеженные скалы и гигантские языки ледников. Потом всучила смартфон мне, нежно прижалась к Пунцогу и не успокоилась, пока я не сделал с десяток-другой снимков на тему «Полет двух знаменитых сыщиков в полицейском вертолете на фоне Гималаев».

Глава 106. ДОМОРОЩЕННЫЙ ПСИХОЛОГ

Да-а, наша задрипанная, но уютная улочка никогда не видывала приземления настоящего полицейского вертолета! Это было событием, целым праздником, и к яркой блестящей машине сбежались поголовно все — и стар, и млад! Он сел на пустыре, до смерти перепугав стаю бродячих собак: псы и сучки, поджав хвосты, позорно бежали куда-то за дома. Выгрузив нашу маленькую компанию, машина вновь поднялась в воздух: если вы не забыли, ей предстояло доставить раненого в ближайший госпиталь.

Г-н Шарма нервничал у калитки: он ожидал хороших новостей и прочих победных реляций. В нашем доме, как и прежде, было шаром покати, но предусмотрительная Метелка (с полнейшего одобрения г-на главного инспектора) стырила из рундука вертолета еще несколько упаковок сушеного мяса и галет. И сейчас все четверо увлеченно хрумкали тонкими пластинками. Ну а чай на нашей кухоньке конечно же нашелся.

— Что ж, наконец-то восстановим картину боя? — предложил Пунцог, под шумок выдувший уже четыре чашки. Метелка усиленно закивала и раскрыла говорливый немецкий рот, но я подал знак заткнуться и дочка разочарованно стихла.

— Сначала я! А потом трещи в свое удовольствие: никто победных лавров у тебя не отнимет… Итак, шли мы на рынок…

— Вижу — двое спереди! — мгновенно перебила Майка. — Третий приставил нам ножичек к спине, у первых двоих они тоже были… Больши-ие — во!

Я лишь вздохнул и обессиленно развел руками.

— Ага, значит присутствовала несомненная угроза оружием, — обрадовался Пунцог.

— Еще какая! — воодушевилась Метелка. — Идите, мол, вперед. Я хотела рвануть, но поняла, что бестолку… Шли мы, шли-шли и дошли до большого джипа…

— С использованием транспортного средства, — эхом отозвался главный инспектор.

— … Затолкнули в салон, на заднее сиденье. Там уже сидел этот… толстый.

— Насилие, похищение людей; организованная преступная группа международного масштаба, — удовлетворенно бубнил полицейский, предвкушавший, каких почестей удостоится лично он после раскрытия такого сложного дела.

— И тот предложил два варианта: либо фатер выдает им медальончик, либо молчит, а меня режут на кусочки, потом его тоже…

— Членовредительство. Угроза убийством, — скрупулезно подсчитывал Пунцог и чуть ли не хлопал ладошками от удовольствия.

— И мы доехали до дома. Фатера повели внутрь, а мне самый длинный приставил нож к горлу и затолкнул обратно. И потом еще развлекался — зажигалкой у лица чиркал, ножичком по штанам проводил…

— Во сволочь! — не выдержал я. — Жаль, мало ты его! Но постой-постой, а как ты с господином главным инспектором связалась? Улица пустынная, у Шармы — ни души…

— А мальчишку не заметил? — удивилась она. — Я думала, ты все понял!

— Так он мимо прошел, даже глаза не поднял. И не опознал я его…

— Зато тебя хорошо знает, — хмыкнула дочурка. — И я сквозь стекло успела знак подать. Он и забил тревогу. Господин Шарма в лавке тусовался, так детеныш умудрился и там его разыскать. А Шарма с братом связался…

— В нашей стране полезно иметь множественные связи, в том числе и родственные, — скромно пояснил г-н главный инспектор и вновь обратился в слух.

— А ты звук машины слышал? — вопросила Метелка недалекого папашу.

— Угу. Сразу решил — старая развалина. И не к нам!

— Конечно! Это ж тот самый автомобильчик, на котором мы Варю отправили в путешествие. А за рулем, как и в прошлый раз, сидел сын г-на Пунцога. И это была первая разведка!

— Надо же, как хорошо тут все поставлено и организовано! — я поклонился в сторону полицейского, и тот, польщенный, молча принял заслуженную похвалу.

— Потом фатер запропастился с этим… с малахольным. Шеф не выдержал, схватил меня и ринулся в мастерскую. Затолкнул внутрь и сказал, что задушит, если не получит то, за чем охотится. Ну я ему и подыграла…

— Давай-ка с этого места поподробнее, — попросил я.

— Папуль, — момент был серьезный, и дочка обозвала меня именно так, — вот скажи: ты когда последний раз видел, чтоб я плакала?

Я задумался. И пожал плечами.

— Во-о! А знаешь, почему у меня слёзки на глазах были?

— От испуга?

Я однозначно попал пальцем в небо, и Метелка злорадно захихикала, потешаясь над отцовской наблюдательностью.

— Да потому что я плакала… от смеха над этим идиотом! Который не мог отличить оригинал от моей подделки! И которую я специально вывесила на самом видном месте.

— Ну-у, хитрюга! — я со всей нежностью притянул умную дочь в объятия. — Провела и его, и всех нас!

— А с чего ты решила, что они пойдут в мастерскую? Вернее, почему не припрятала фальшивку дома? — заинтересованно спросил Пунцог.

— Ха-а! — воодушевилась Метелка. — Вы все думаете, что я дура, да? И сделала только одну, так? … Фатер, вспомни, что я сказала, когда дядю Лёнчика сплавили?

— Понятия не имею. Ты вечно мелешь всякую чушь!

— «И если ему надо спрятать мертвый лист, то он сажает мертвый лес»! Усек?

— О чем это она? — переспросил Шарма.

— Это Гилберт Кийт Честертон. Рассказ называется «Сломанная шпага»… А еще учитель!

Наш просвещенный сосед сконфузился.

— Когда нужно было спрятать мертвеца, убийца-генерал послал на верную гибель сотни солдат, — как неразумным школьникам, пояснила братьям Метелка. — И труп перестал бросаться в глаза. А у меня все проще было… сча покажу!

Майка вскочила с диванчика.

— Дядь Пунцог, ты загляни сюда, — она указала на комод. Пунцог повиновался, выдвинул ящик… и достал оттуда глиняный медальон.

— Его родной братик лежит в шкафу! Еще один и еще… короче, куда б не полезли эти бандиты, они в любом случае наткнулись бы на фальшивку.

Метелка встала на цыпочки и дотянулась до верхней полки с книгами. Сняла очередной кругляш, забрала у Пунцога первый, потом с загадочным видом фокусника спрятала оба за спиной. И наконец продемонстрировала ему подделки с расстояния примерно в метр.

— Ты их сможешь отличить?

Пунцог подслеповато сощурился и потряс головой.

— Вот! И если б ты нашел первую, то никогда б не стал искать другую, правда? А я их сделала семь или восемь!

— По-ра-зи-тель-но! — сдавленным шепотом признал ошеломленный полицейский. И, уже погромче, обратился ко мне: — Твоя школа? Или гены?

Нас всех поражала сообразительность дочки. Я стеснительно кивнул, но, справедливости ради, добавил:

— Только здесь мои способности нужно множить на два, а то и на четыре…

— А чем… чем они отличаются от оригинала? — не унимался въедливый полицейский.

— Сначала я сделала слепок-форму. Высушила. С ней и игралась дальше. Надпись по кругу — самая главная часть! И ее я копировала полностью, чтобы обман не бросался в глаза. А вот карта… — Майка хихикнула, — там уж я постаралась! Каждый раз смещала пути, да и липовая пещерка гуляла туда-сюда по округе!

— Тогда еще один вопросик, — сказал я. — Липовая карта, липовые дороги, липовая дыра в горе… Но почему ты не сомневалась, что любой из вариантов прокатит?

— Да здесь везде дороги, дорожки и тропинки! — напомнила Метелка. — И полным-полно пещер в скалах. Куда б они не сунулись, их поджидала бы какая-нибудь норка, так? А если очень-очень хочешь что-то найти, но при этом ты жадный и страшно торопишься, то обязательно поверишь, что именно этот путь и ведет к сокровищам! Так в моих книжках понаписано!

И дочка с гордостью указала г-ну главному инспектору на этажерку.

— Пси-хо-лог! — восхищенно произнес тот.

Но Метелке зудело хвастаться дальше:

— А помнишь, па, как я кричать стала, когда встречная машина ехала?

— Еще бы! Тебе после того рот-то и заклеили!

— Ей управлял мой старшенький, — скромно признался Пунцог. — Туристы, правда, ни о чем не знали — им ведь все равно, кто джип ведет… и так было естественнее. А нам осмотреться нужно было, проверить, сколько человек у вас набито, куда они направляются…

Метелка нетерпеливо затрясла хвостиком. За лето ее волосы отросли так, что доставали до лопаток.

— Ну вот, я ж и надеялась, что они мне рот заткнут! Так все бандиты в книжках делают, правда? И связывают пленников! Но мне нужно было, чтоб рот не заклеили тебе! Так и получилось, иначе б мы не освободились… Отвлекала внимание на себя, ясно?

Я поцеловал премудрую дочь в макушку. Ласково прильнул щекой к волосам, вдохнул поглубже… и шепнул на ухо: «Вечером — непременно мыться горячей водой! И постираться!»

Ошарашенный Пунцог бродил по комнате, машинально распахивая дверцы нашей нехитрой мебели и выдвигая ящики. Минимум три раза полицейский натыкался на подделки, тряс головой, словно не доверяя глазам… И, вконец пораженный, уселся обратно. Снова нервно вскочил. Среди ряда других, нащупал на груди какой-то неимоверно блестящий значок, отколол его… и торжественно прикрепил на замызганную футболку Майки. Та аж опешила. Опешила и расцвела!

— Вы официально награждены знаком отличия нашей полиции. От имени государства выражаю вам благодарность за службу на благо общества и правопорядка!

— У-у! — только и смогла выдохнуть награжденная и всплеснула ручонками. — Честно? Ты ж врешь!

— Официальные документы будут подготовлены и вручены позже, — заверил полицейский чин.

Метелка расплылась в недоверчивой улыбке. А Пунцог наконец-то опустился в кресло.

— Ну ладно, остальное примерно мы знаем. Давайте рассмотрим главный вопрос: что это за вещь? И где она сейчас?

— Дядь Шарма, — Метелка неожиданно обратилась к г-ну учителю, — ты давно у алтаря молился?

— Каждый день — по три раза! — недоуменно ответил сосед. — А что?

У Шармы, как, в принципе, и у всех местных, был роскошный алтарь с массой индуистских божеств — не чета нашему! Наверное, его мастерили и украшали еще прапрадедушки.

— Тогда сходи и помолись своему Господу Кришне еще раз. Прямо сейчас! И попроси его сотворить чудо… Авось, чего обнаружишь! — спокойно посоветовала дочка, хотя я видел, что она лопается от гордости. — А если найдешь, сразу тащи сюда! Только от удивления не грохни по дороге, ладно?

Шарма широко распахнул рот. Покорно встал и заторможенной походкой зомби (настолько он был ошарашен услышанным) отправился к себе; причем его рот так и не закрылся.

Через пять минут дверь снова скрипнула. На пороге стоял г-н учитель, двумя руками протягивающий нам медальон.

Глава 107. СОКРОВИЩЕ ГЬЕР

Я пододвинул круглый стол под светильник, расстелил на нем белый шарф-хадак, бережно уложил артефакт, кинул рядом стопку бумаги, карандаши и пригласил всех сесть поближе.

Пунцог достал лупу: маленькая линза в пластиковом чехле была пристегнута к внушительной связке ключей. Осмотрел поверхность, перевернул, сдул пыль. Отложил в сторону и потянулся за телефоном.

— Сейчас доставят карту. Полицейскую, высокого разрешения. Надеюсь, сразу все будет понятно. Да и я сам немало этих тропок исходил в молодости, а еще больше — на вертолете налетал. Наверняка что-то вспомнится.

Исполнительность местных полицейских поражала, ибо ровно через семь минут прожужжал мотор мокика, а еще через тридцать секунд — в комнату сломя голову внесся служака с коричневым конвертом.

Все это время Пунцог был занят тщательным перерисовыванием схемы на большой лист бумаги. Впрочем, Шарма тоже оказался при деле — он вооружился карандашом и переписывал текст, запечатленный на глине.

Карта покрыла весь стол, и мы склонились над ней. Пунцог вертел ее туда-сюда, прикладывал лист, недовольно хмыкал, о чем-то размышлял, затем вся операция повторялась.

— Это точно оригинал? — строго спросил он Метелку.

Прошло полчаса, даже больше. В комнате стало душно от сигарет, а все мы изрядно вспотели. Инспектор распахнул окно, вдохнул свежий воздух… затем прервал свое долгое молчание и произнес всего одну фразу:

— … А что… что если…

Кинулся к карте и еще раз приложил к ней лист. И звонко ударил себя по округлому животику!

— Похоже, мы выиграли! Я ошибся: это был не север!

Метелка возбужденно запыхтела. Я, признаться, тоже взволновался. Один только Шарма скромно сидел в углу, не принимая участия в изысканиях. Он ломал голову над знаками… Молча ушел, так же молча вернулся с большим запыленным томом. И опять уткнулся в бумажку, сопоставляя закорючки со словарем.

— Двенадцать километров. Сплошное бездорожье, — заверил Пунцог, будто сообщал нечто приятное.

— Фигня! — обрадовалась Метелка, — я пешком дойду! Одна! Или с Полинкой!

— Ага. Уже было! — подначил я. — Как раз вдвоем.

— Тогда дядя Пунцог доставит — на вертолетике! А то что-то давненько я не летала… — она необычайно ласково взглянула на полицейского.

— Нет, на вертолете не получится, — донеслось до нас. Это Шарма наконец-то покинул свой темный угол. Он протянул кладоискателям лист бумаги. Вверху виднелась искомая надпись — несколько коротких строк текста. Ниже аккуратным учительским почерком был выведен перевод:

САМОПОРОЖДЕННАЯ

ГРУДА ЗОЛОТА,

УКРАШЕННАЯ АЛМАЗАМИ

|| Гьер Ньингтиг ||

— Это древняя письменность Шанг-Шунга. Человек, который составлял послание для следующих поколений, был крайне неграмотен: путал буквы, неуверенно писал — вот с чем и была основная закавыка!

И Шарма вопросительно поднял глаза на меня.

— Это указание на местонахождение «духовного сокровища земли» — «сатер», — растолковал я. — Такие же точно создавал и закладывал Лотосорожденный, то есть Падмасамбхава.

Последнее уточнение было излишним, так как местные отлично знали, как звали Второго Будду, или «Драгоценного Учителя», Гуру Ринпоче. Но я тоже старался внести свой вклад в общее дело.

— «Ньингтиг» — «сердечная суть», то есть самые сокровенные прямые наставления, весьма короткие. Слово «Гьер» говорит, что они предназначены для практиков Бона — бонпо. А сочетание двух слов в совокупности с «самопорожденная» свидетельствует: это наставления по Дзогпа Ченпо! И эта ветвь бонской передачи Дзогчена гораздо древнее традиционной буддийской… Короче, тут Полинку… виноват: «доктора Полли», — поправился я, — надо теребить!

Оба брата взирали на меня с величайшим уважением.

— Ты точно полицейский, Серж?

Вот черт, второй раз за пару месяцев, вслед за Дугом, меня спрашивали об одном и том же. Поэтому ответ был заготовлен заранее, и я им охотно воспользовался:

— Да так… изучал кое-что: в силу общего развития. Коллеги, но один я туда не полезу, хоть убейте! И вам не советую. Ждем Полину, она пусть и решает: когда и как извлекать!

— Я как раз хотел скакзать, — Шарма, когда особо сильно волновался, начинал еле заметно заикаться, — что вертолет нам не пригодится в силу… в силу… э-э… некоторой деликатности предполагаемой экспедиции. Духовные сокровища с вертолета не извлекают. И на джипах за ними не едут. Только пешком!

— Разумно, — согласился Пунцог. — Серж, а ты чего не догадался уважаемую мисс Полли расспросить? Она бы наверняка сходу перевела!

— Ой-ой, дядя Пунцог, — опередила меня Майка, — мы так заняты были перед отъездами — ужас! Она своим занималась, я — своим. Восемь подделок сляпать, обжечь и состарить — это… это… — Метелка сочиняла эффектный конец фразы, но, не придумав, ляпнула: — не финик съесть!

— И не на яке скакать, — улыбнулся тот. — Маленькая мошенница!

— Я ж для дела, — скромно подчеркнула Майка.

— Резюмирую, — строго сказал Пунцог, ибо в нем снова проснулся педантичный полицейский, — все свидетельские показания зафиксированы, и впоследствии вам будет предоставлена возможность подтвердить их официально… Установлено, что шеф преступной группы разобрал лишь несколько слов на артефакте, скорее всего — «груда золота» и «алмазы», — вот и купился! Но главный подозреваемый мертв, остальные — лишь наемное отребье. Пещера — абсолютно пуста; ее уже исследовали мои люди…. Ну а что именно искали бандиты и из-за чего поссорились, — он снял очки и расплылся в широчайшей улыбке, — остается и навсегда останется в тумане местных тайн.

Он протянул руку ладонью вверх, и все четверо заговорщиков подтвердили вышесказанное единым крепким рукопожатием.

Глава 108. СОН ЯСНОСТИ

… Ох и занятная процессия плелась все обещанные двенадцать километров. И я вас заверю: они оказались не из легких!

Итак, впереди, как водится, шествовала — учитывая торжественность момента, именно «шествовала», а не скакала! — Метелка. Она «разведывала местность», заботливо предупреждала нас «о страшных опасностях», с почтением обходила по кругу всегдашние придорожные камни с вытесанными мантрами. Однако оторваться далеко ей не удавалось, ибо за «проводником» присматривал г-н главный инспектор. Его сопровождали дети и жена. Рядом семенил г-н учитель — все такой же элегантный в своем парадно-выходном костюме. Добавлю: в окружении гор эта «элегантность» выглядела двояко; настолько двояко, что учителя сторонились даже безразличные ко всему яки… Он дико мерз, но бодрился!

«Выводок» Шармы было куда как больше. И, учитывая факт, что и первые, и вторые являлись близкими родственниками, создавалось впечатление, что на пикник выбралась целая деревня!

Кстати, «и стар, и млад» действительно тянулись позади. Привлеченные слухами о предстоящем извлечении какого-то редкостного терма, в поход собралась чуть ли не вся наша улочка, а то и квартал! Мы насчитали человек сто пятьдесят, но потом сбились. То там, то здесь в толпе мелькали увесистые торбы с провизией, мерно качающиеся на плечах у привычных к поклаже горцев: предполагаемые участники были заранее оповещены, что до (и для) открытия духовного клада у тайника будет устроена грандиозная пуджа, поэтому запаслись они основательно.

Хочу сказать вам, что при открытии «кладов земли» такое многолюдье — дело вполне обычное. Ибо тертоны зачастую специально созывали как высоких лам, так и простой люд, чтобы каждый скептик мог убедиться — сатер настоящий. Учитывая, что нахождение подобных сокровищ происходило чуть ли не раз в десятилетие, а то и гораздо реже, и превращалось в праздник, можно представить, сколько любопытствующих глаз следило за тертонами.

Ну а кому предстояло открыть этот клад? … О-о, неужели вы до сих пор не догадались? Конечно же Полинке! Сегодня я почти тащил этот скелетик на себе, так после прилета ей нездоровилось, а изрядно загоревшая кожа имела, скорее, желто-зеленый вид. Наверное, где-то на обратном пути «мисс Полли» умудрилась подхватить ядреную кишечную заразу и ее до сих пор мутило. Вот почему она периодически прикладывалась к бутылочке с крепким чаем.

С другой стороны ее поддерживала и оберегала Варвара. Она успела вернуться из своего мега-путешествия по монастырям аккурат за день до похода, и мы были искренне рады видеть ее рядом, ибо жутко соскучились друг по другу.

Женщина-тертон — само по себе существо редкое и необычное. Допустим, буддийская монахиня (равно как и монах) однозначно не могут быть открывателями терма… «Почему?» — поинтересуетесь вы, и я отвечу: все дело в ограничениях-обетах, которые возлагают на себя обитатели местных монастырей, ведь они вынуждены блюсти целомудрие, а для открытия терма — и это исторический и неоднократно подтвержденный факт! — необходимо иметь отношения с противоположным полом… Бывали даже грустные, но поучительные случаи, когда знаменитые средневековые тертоны безжалостно срезали свои длинные косы и скоропалительно принимали монашеские обеты, но вот их чудесные способности моментально улетучивались. Ибо при открытии духовных сокровищ неизменно действовал принцип «яб-юм», то есть «мужчина и женщина в соитии». И обойти его было невозможно.

Ну а о белой и заезжей женщине-тертоне (давайте будем честны: пока что Полинка таковой не считалась, но подобную славу уже приписывала ей легковерная людская молва) народ вообще не слыхивал. И потому нас сопровождала толчея-круговерть из незнакомых, улыбчивых и простых лиц: каждый норовил раскланяться, познакомиться, чем-то помочь. Открою тайну: все это делалось неспроста, потому что именно таким образом наши спутники пытались завести с Полинкой незримые «ваджрные связи», продолжающиеся, как известно, из жизни в жизнь.

Полинка через силу улыбалась, что-то отвечала, но то и дело осторожно поглядывала по сторонам. И я хорошо знал, почему: бедняжку неудержимо тошнило.

Мы очень долго тянули с этим походом. И причин было несколько. Во-первых, «мисс Полли» безвылазно торчала в своей синайской траншее. Во-вторых, г-н главный инспектор сразу после нашего разговора упаковал глиняный медальон в мой хадак и забрал находку. «Я клянусь, — торжественно пообещал Пунцог, что она будет надежно храниться в моем личном сейфе! А это, поверьте, гораздо лучше, чем в швейцарском банке»…

В-третьих… Вот это «третье» и было основной закавыкой. Дело в том, что свежеприбывшая Полинка не знала, как подобраться к тайнику… Нет, она конечно же сходу перевела надписи на глине, внимательно рассмотрела карту, подтвердила мои догадки, заодно поужасалась нашим приключениям… и все! «Не понимаю, — честно призналась она, — что я должна делать? Ну придем мы к этой горе… или к скале. Ты представь, какая она огромная! И сколько там пещер, склонов и закоулков… Нет, должно… должно быть что-то, какой-то знак. "Сон ясности"! Мне нужен сон с прояснением!»

Она мучилась так больше недели. А в это время Метелке не давали прохода. Слухи о всяких тайнах, приключениях и чудесных спасениях распространялись в местной среде крайне быстро и распухали как на дрожжах. И отныне все соседи взирали на нее, как на всемогущее гневное божество наподобие Симкхамукхи, которое в одиночку смогло расправиться с целой бандой негодяев.

Вы не поверите, «божество» даже не возгордилось! Майка по-прежнему делала зарядку вместе с «самым лучшим фатером» (нет-нет, так окрестил себя я сам, а отнюдь не дочь), обливалась холодной водой, да послушно ходила со мной по лавчонкам; только теперь каждый продавец норовил насыпать или наложить нам побольше и почти бесплатно.

При этом процессы в мастерской простаивали, а грустная и озадаченная Полинка слонялась из угла в угол.

Серьезнейшая проблема разрешилась самым неожиданным образом. Майке как-то предложили остаться с ночевкой в семействе г-на главного инспектора, и я слабовольно согласился отпустить ее, хоть и опасался, что дочурка может натворить немало дел. А Полинку… Полинку в тот вечер угораздило «от тоски и безнадеги» (как призналась она сама) забрести ко мне в постель. «Безнадега» волшебным образом трансформировалась в самые нежные объятия, а последние — в крепкий сон. Но часа в три она издала непонятный звук, весьма похожий на протяжный семенной слог «ХУ-У-УМ!» — и толкнула меня в бок!

— Надо записать… быстрее записать, а то забуду! — пробормотала она сбивчивым сонным шепотом. Я зажег фонарик, сунул ей блокнот и карандаш. А сам, дабы не мешать, вышел из комнаты.

Глава 109. УКРОЩЕНИЕ КАМЕННОГО ПОТОКА

— Ровно через трое суток, — радостно сказала она наутро вместо приветствия или нежного поцелуя.

— Что? — не понял я.

— Тридцатый лунный день. Тогда и отправляемся, причем по любой погоде. Кстати, обещаю: она будет отличной!

࿇࿇࿇

Тридцатый лунный день был особым днем, связанным с одноглазой, однозубой и одногрудой гневной Охранительницей Экаджати. Именно она оберегала учения Дзогчена, «Великого совершенства», а еще точнее — «Великой завершенности» (у бонцев эту же роль играла Сипей Гьялмо). И именно Сипей Гьялмо должна была способствовать открытию терма и хранить нас в пути. Поэтому день действительно выдался умиротворяющим — тихим, солнечным, с пронзительно-ясным небом…

Итак, мы были на искомом месте. Полинка устало опустилась на груду рюкзаков и сумок, скинутых в кучу. Мы расселись вокруг, а остальной народ деликатно стал лагерем немного ниже, не желая мешать «совершению чуда».

Похоже, ей стало гораздо лучше.

— Пунцог, — позвала Полинка полицейского, — ты захватил, что я просила?

— Конечно!

Господин главный инспектор достал из аккуратного рюкзака мощный бинокль, несколько мотков альпинистских веревок (уж простите меня, но я до сих пор не знаю, как они правильно называются), упаковку металлических колышков и прочих карабинов. Наверняка он втихую изъял все это добро из полицейского склада.

Колышки полетели обратно.

— Нельзя вбивать металл в скалы, — с укоризной пояснила Полинка. И принялась рассматривать крутейший склон, к которому не имелось практических никаких удобных подступов.

После десятиминутного обзора Полинка подозвала Метелку, дала ей бинокль, и они о чем-то таинственно пошептались. Майка ткнула ручонкой куда-то в воздух; на этом исследование закончилось.

Теперь следовало организовать подношение-пуджу. Она предназначалась сразу нескольким категориям «гостей»: могущественным охранителям учений; мирным и гневным идамам и дакини, местным охранителям, животным, пресмыкающимся, птицам и насекомым, а также незримым слабым существам, заявившимся на пиршество, — последним отдавали остатки. Кстати, остатки пищи и напитков даровались претам и наракам не из-за пренебрежения, но лишь по той элементарной причине, что вследствие накопленной негативной кармы они не могли насладиться едой в полной мере. Зато пришельцы охотно питались запахами.

Я, наверное, уже говорил, что местный люд привычен к любым духовным церемониям; выражаясь точнее — просто обожает их! Более того, — и это крайне необычно! — наша «экспедиция» практически на шестьдесят процентов состояла из местных индуистов. Что поделаешь — жажда «узреть чудо» сметала все религиозные отличия и предрассудки! Кстати, у индуистов Будда считался восьмой аватарой-воплощением самого Вишну; древний же Бон за века совместного сосуществования с непальско-индуистскими верованиями прочно сроднился и с ними, и с буддизмом, так что и здесь не имелось никаких предубеждений. И пуджу организовали в рекордно короткие сроки!

Полинка восседала все там же, на рюкзаках. Сейчас она вооружилась ваджром и его неизменной спутницей — дильбой (помимо прочих функций — символизирующих нераздельность мужского и женского), и ее звонкий серебряный звук оглашал всю округу. Ей вторили колокольчики в толпе, расположившейся на каменистой земле. Дымящиеся связки благовоний — их конечно же не экономили! — воткнули прямо в щели меж камней вокруг нашего временного лагеря. Их также захватил предусмотрительный Пунцог.

Полинка пела хорошо известную мне ганапуджу, и у меня не было необходимости заглядывать в текст. «Цог дже дойен еше ролпей джен», — подтягивали мы с Метелкой… Но вскоре я заметил, что Полинка вставляет в нее новые тексты, которых априорно не было в оригинале. И слова были совсем на ином, непривычном нам языке. Я легонько толкнул было Варвару, скрестившую ноги рядом, но она лишь пожала плечами: мол, ей виднее!

Настала пора поднести ведущей блюдо с едой и емкость с алкоголем, и эту честь предоставили мне. Я трижды, насколько позволяли острые камни, распростерся пред Полинкой, взял заранее подготовленные блюдо и чашу-капалу у Варвары и опустился на одно колено.

— А-ла-ла-хо, — тянула Полинка. Я попытался поймать ее взгляд, но она смотрела прямо сквозь меня. Наконец она переключилась, благодарно взяла подношения и трижды скрестила руки в знак того, что они приняты. И радостно добавила: — Маха сукха хо!

࿇࿇࿇

Подношения были съедены, остатки — из сострадания поднесены духам и прочим слабым существам видимого и невидимого миров. Близилось самое главное.

— Взгляни, па! — Метелка сунула мне тяжелый бинокль. — Во-он туда…

Впереди была почти отвесная скала. Примерно посередине виднелся небольшой полутораметровый уступчик. Но ниже его — сплошная каменистая осыпь. Рискнувший забраться по ней был бы неминуемо погребен тоннами камней.

— Это здесь?

— Угу. Увидел?

— Скала. Уступ. Подъем и ожидаемый камнепад: если вовремя не убраться, снесет весь лагерь!

Она нетерпеливо ткнула мне бинокль еще раз.

— А над уступом? Ну подкрути ты окуляры!

Я послушался и настроил изображение максимально четко. И действительно: на скале еле-еле виднелся выбитый в камне знак — точно такой же, что и на медальоне.

— Теперь вижу. И что будем делать?

— У-у, Полинка знает!

Подкрепившийся, подбодрившийся вином и посему повеселевший Фогель подошел ко мне с неожиданным вопросом:

— Ты хорошо кидаешь камни?

— Даже в детстве не получалось, — признался я. — Зато вот у нас кто лучший камнеметатель.

— Чё надо-то? — подбоченилась Метелка.

— В середине этого каменного водопада растет деревце; видишь — веточки пробиваются. Оно и сдерживает основную массу. Попадешь?

— В дерево? Не-а…

— Нет, не в дерево. А прямо под ним; желательно сильно и очень точно. Если промахнешься, слева или справа может сползти валун (вон они как нависли) и тогда камнепада не выйдет.

— Ты хочешь расчистить путь? — догадался я. — А Метелке что — погибать? И даже если отбежит, все равно туда не забраться — слишком круто.

— Она успеет! — пообещала Полинка.

— А если вообще не рухнет?

— Рухнет! — отрезала она. — Это я видела во сне. Держит не дерево, не камень, но обязательство.

Полинка прошептала на ухо Майке какие-то указания и пошла разгонять толпу на безопасное расстояние.

Для гарантии Метелку обвязали аж двумя разными веревками вокруг пояса. Один конец (на тот случай, если дочка зазевается, споткнется или поскользнется во время бегства) держал Шарма, а еще один (на случай обрыва первого) — Пунцог. Сзади их подстраховывал обеспокоенный родитель. Примерно сто метров вниз были зачищены от людей, и сейчас они столпились по бокам отлогого спуска — ну словно зрители возле высоченного трамплина горнолыжников.

— Ох, не нравится мне все это, — признался полицейский. — Но будем надеяться, что ей видней…

Майка тем временем подобрала несколько камней, которые были ей по силам, и теперь разминала обе руки, делая широкие махи взад-вперед. Я для проверки пару раз подергал обе веревки, потом сбегал к ней и предусмотрительно убрал из-под ног особо большие булыжники. Сразу после планируемого рукотворного обвала Метелку следовало вытягивать вправо — резко и быстро, поэтому я не хотел чтобы она поломала конечности или сбила коленки.

Для защиты головы на нее нацепили толстую вязанную шапку.

— Если упадешь, сгруппируйся: согни ноги, подтяни руки и прикрой голову. А дальше наше дело!

— Спасибо, папуля, ты такой заботливый, — саркастически ответила дочь.

— У тебя аптечка есть, Пунцог? — я уже вернулся обратно. Запасливый полицейский кивнул и максимально сильно натянул свою веревку. Шарма последовал его примеру.

— Ох, сколько ж здесь тонн зависло!

— Хватит на всех! — мрачно ответил учитель.

Полинка вышла на высвобожденный участок и стала всего метрах в двадцати ниже Метелки. Все мы притихли. Угомонилась и толпа, отиравшаяся в максимально безопасных местах.

Но Полинка молчала и не двигалась. В ее руках что-то бликовало на солнце, и я опознал ритуальный кинжальчик-пурбу, который она направляла на каменный поток.

Еще две минуты прошли в молчании. Полинка набирала и выпускала воздух — это было слышно даже нам. Вдох — выдох, вдох — выдох, вдох — выход!

— ПХЭТ!

Этот гневный «отсекающий слог», казалось, сотряс всю округу. В ту самую секунду Майка размахнулась что было мочи… и угодила первым же камнем в обговоренное место! Дочь моментально нырнула в сторону — да так проворно, что оба брата не успели натянуть свои бесполезные веревки. Она запрыгнула ко мне на руки, ухватилась за шею, чмокнула в ухо и стала наблюдать за результатами свои трудов.

А «труды» были на славу! Заполучив такой мощный пинок, подкрепленный звонким «ПХЭТ», скала словно подпрыгнула на месте. Затем земля под ногами задрожала, ибо неведомая местная сила послушно стала расчищать нам путь к терма. Но странное дело: тонны камней, валунов и булыжников не посыпались, не покатились, нет! Они словно бы «полились» вниз — медленным грохочущим водопадом, вздымавшим вместо брызг клубы коричневатой пыли. И вся эта масса грозно текла к месту, где по-прежнему бесстрашно стояла Полинка.

Я мгновенно оценил ситуацию, бросил Метелку на Пунцога и ринулся на помощь… но был пойман Шармой. Похоже, учитель всецело уверовал в способности маленькой дакини.

— Смотри! — прокричал он сквозь грохот.

Я застыл, и мы так и остались стоять рука об руку.

Оползень медленно приближался к Полинке. Десять метров, пять… уже три! А она приподняла и выставила свои ладошки, будто останавливая и укрощая угрозу… И каменная лавина наконец-то замерла прямо у ее ног.

Шарма, не скрываясь, прослезился. И даже вечно сдержанный и невозмутимый инспектор отпустил Майку и отвернулся — якобы протереть свои очки… Ну а что творилось ниже, слева и справа от нас, было не передать! Смешалось все: общий шум, плач, восторженные возгласы. А некоторые просто стояли на коленях и молились «белому божеству гор» во плоти.

Полинка, пошатываясь, подошла к нам. Ее лицо и одежда были перепачканы сероватой пылью, и посему сейчас наш тертон выглядел не вполне презентабельно.

— Сперва мне нужно слегка оттереться, попить и передохнуть, — объявила она и обессиленно опустилась на чахлую горную травку.

Глава 110. СИПЕЙ ГЬЯЛМО

Заветная пещера наконец-то приоткрыла вход. Но расчистка пути являлась половиной задачи! Ибо если вы думаете, что дорога к терма была окончательно проторена… — нет, увы! Спешу заверить: совместными усилиями Майки и Полины была откинута лишь первая завеса, отделяющая нас от тайны. Как подняться наверх — вот что было основной проблемой!

Вне сомнения, среди собравшихся наверняка нашелся бы опытный человек, справившийся с такой задачей. Но, увы, вход в пещеру ему был заказан, словно над ней мигала большая красная табличка: «Только для тертонов». И все прекрасно осознавали этот факт.

Но для наших маленьких дакинь, похоже, не существовало преград. Во-всяком случае, Полинка не унывала. Она вдоволь попила водички, отерла пыль с лица и поднялась на ноги, оживленная и бодрая.

Девки вновь посовещались. К Майке по-прежнему были привязаны две веревки, и она не спешила высвобождаться.

— Па, — сказала она с непередаваемым оптимизмом, дабы не пугать родителя, — дорожка уже почти протоптана, и сейчас я покажу чудеса скалолазания. Вы ж меня подстрахуете?

— Одна? Да ни за что! — воспротивился я. — Я с тобой!

— Ты тяже-е-лый! Помнишь, как барахтался, а мы с Лёнчиком вытягивали!

Это прозвучало достаточно оскорбительно, но она торопливо привела иной неубиенный довод:

— И тебе туда нельзя!

— Ладно, — почти сдался я. — Только сначала расскажи, что вы задумали.

— Видишь дерево? — спросила Полинка.

И действительно, дерево, освободившееся от многовековой каменной ловушки, расправило ствол и ветви и теперь стояло стройным ориентиром, указующим на вход в пещеру.

— Шарма и Пунцог расходятся по обе стороны и натягивают веревки. Майка осторожно… — да-да, я сказала: «ос-то-рож-но!» — поднимается по камням. Один шаг — накидываешь провисшую часть на ближайший устойчивый валун!

— Да там нет «устойчивых»! Они держатся на честном слове.

Но Полинка словно не слышала меня:

— Братья слегка подтягивают тебя. Перебираешься, отдыхаешь, снимаешь петлю и дуешь дальше! Два шага — и снова страхуешься. Поняла?

Метелка с готовностью кивнула.

— Когда Майка доберется до деревца, то отстегнется и крепко-накрепко свяжет воедино две веревки. За один конец привязывают меня, за другой — тянете вы втроем. Метр — подтянули. Еще метр — еще подтянули! … Уж извините, сама не могу — голова кружится. И руки будут заняты! А уж от деревца до входа — недалеко…

Полинка, не дожидаясь моего согласия, подозвала Шарму, Пунцога и объяснила им очередную задачу.

На подготовку ушли считанные минуты, и сейчас Майка беззаботно прыгала с камня на камень, поднимаясь все выше. Толпа внизу с ужасом наблюдала за этими эквилибристическими упражнениями.

— Не торопись! — орал я. — Фиксируй страховку! … Да куда ж тебя черти… — но она только досадливо махнула ручонкой.

На одном особо ненадежном валуне Метелка зашаталась… Побалансировала, замерла. Потом подтянула веревку, накинула петлю на следующий. И прыгнула! Валун задрожал, но выдержал.

— Минуток семь, — донеслось из-за спины. Я обернулся: там курил внешне невозмутимый Пунцог, однако его выдавали мелко подрагивающие руки. Полицейский обвязал веревку вокруг наиболее массивного камня, но для гарантии еще и наступил на нее ногой.

— А?

— Я думаю, что таким темпом — скоро будет у цели.

— Типун тебе на язык! — ответил я на русском. И выхватил у него из кармана сигарету.

— Ура-а-а! — раздался сверху победный вопль. Майка обнимала вожделенное деревцо. — Сча передохну, отвяжусь и тогда поднимем!

Полинка вернулась к нам. На ходу она раздевалась: скинула куртку, теплую толстовку… и осталась только в тоненькой водолазке и джинсах.

— Ты что это творишь? — рассердился я. — Ну-ка оденься! Не хватало мне дома сопливо-простуженных дакини.

— Ты не понимаешь, Серж, — заступился Шарма. — Она ж сама не знает, чтó именно найдет в пещере! Но хочет показать собравшимся, что нет никакого жульничества, а лже-«терма» не доставлено вверх и обратно в собственном карманчике. Понял?

— Да они и так на нее молятся!

— Но маленькая перестраховочка не помешает, — хмыкнула Полинка. — Пунцог, доставай!

Главный инспектор послушно кинулся к своему неиссякаемому чудо-рюкзаку. На этот раз он извлек из него большой, изумительно украшенный сосуд с наглухо запечатанной крышкой. Это была бумпа — специально подготовленное хранилище, наполненное подношениями: драгоценными и полудрагоценными камешками, монетками и кольцами, освященным подкрашенным рисом и целебными субстанциями, которое следовало оставить в пещере «взамен» терма.

Бумпа была тяжелой, и я понял, что Полинке придется взбираться наверх практически без помощи рук.

Она опять вышла на середину нижней площадки и высоко подняла бумпу над головой для всеобщего обозрения. Надежно обвязалась веревками. Замешкавшийся Пунцог подбежал к ней и повесил на шею новый хадак — в него следовало завернуть терма. После чего инспектор стремглав вернулся на пост.

И Полинка начала свое опасное восхождение. На удивление, оно прошло без сучка, без задоринки — дакини словно вспорхнула на верхотуру, причем мне казалось, что веревки провисали с обеих сторон деревца — настолько быстро она поднималась! И вскоре две узкие спины скрылись в пещере.

— Ты что, не тянул? — кинул я Пунцогу.

— Еще как! — возразил он. — Но почему-то не успевал!

Итак, мы замерли в ожидании.

Прошло пятнадцать минут… уже двадцать. Полчаса, а их все не было! Я продрог и занервничал. Пунцог собрал вокруг меня бычки, укоризненно помотал головой и запихал их в опустевшую пачку. Пачку засунул в рюкзак, но тут же достал вторую.

Внезапно земля опять дрогнула. Внутри горы будто кто произнес низкий, вибрирующий слог «ХУ-У-УМ», и мы поняли, что она рассталась со своим сокровищем.

На уступе вновь замаячили две фигурки. Они развернулись, сделали три простирания, поблагодарив охранителей терма, и начали медленный спуск.

Первой с осыпи соскочила Майка. Она изумленно молчала.

Полинка сползала в два раза медленнее, так как обе руки были заняты массивным предметом, завернутым в хадак. Когда ее ноги наконец-то благополучно коснулись твердой земли, все ринулись навстречу.

По-прежнему удерживая находку через ткань, Полинка спустила складки шелкового шарфа. И пред нами предстало изображение Сипей Гьялмо, гневной Охранительницы учений Бон.

Затем оттянула горловину свитера и извлекла длинную металлическую трубку, изъеденную ржавчиной и позеленевшую от времени. Она была обвязана полуистлевшими нитями пяти цветов, а входное и выходное отверстия — залиты чем-то наподобие битума.

Это и было хранилище терма.

࿇࿇࿇

Народ спешно развернул девственно-белые и небесно-голубые хадаки и принялся подходить под благословение этой странной девчонки-тертона… Ну а в том, что она была настоящим тертоном, теперь не сомневался никто… Даже я сам!

Полинка взяла в обе руки хранилище терма и принялась торжественно опускать его на склоненные головы. Рядом трудилась Майка, проделывавшая то же самое со статуэткой Сипей Гьялмо.

И тут, увы, Полинку вытошнило на камни — то ли от прежнего нездоровья, то ли от общего напряжения. Но собравшиеся, все эти низкорослые горные мужчины, темноликие женщины, их детишки и даже внучата, нисколько не растерялись и даже не удивились. Наоборот, получив после благословения свой хадак обратно, какая-то бабушка с трудом поклонилась… обмакнула шарф прямо в желтовато-мутную жижицу с полупереваренными остатками пищи, прижала ко лбу и затем с благоговением сложила ткань в потрепанную холщовую сумку. И ее примеру — в этом я клянусь, ибо находился рядом! — последовала вся толпа.

Глава 111. МОЧА ПО ВЕТРУ, СЛЮНА В БУТЫЛОЧКЕ И БУДДА НА РЫНКЕ

Давайте-ка я вам кое-что проясню. Это странный, если не сказать дикий («дикий», конечно, с точки зрения «цивилизованного западного человека») поступок престарелой женщины однозначно не воспринимался таковым нашими спутниками. Дело в том, что любой реализованный практик Ваджраяны и Дзогчена априорно был существом, непрерывно действующим на благо окружающих сразу на трех уровнях — тела, речи и ума. И йогины и йогини действительно использовали всё на своем пути; даже частички их кремированных тел бережно хранились в ступах, гау и на алтарях, а в случаях с «небесными похоронами» их рассеченными на множественные кусочки трупами кормили грифов и прочую живность. И именно потому, допустим, великий Шестнадцатый Кармапа — еще один реализованный будда — всюду носил специальную бутылочку: он сплевывал в нее слюну, которая впоследствии добавлялась в тибетские лекарства, освященные субстанции и благовония… Я могу привести много таких шокирующих европейцев случаев, но упомяну лишь один, самый запомнившийся. Наш современник, знаменитый йогин Тулку Ургьен Ринпоче с восхитительной иронией по отношению к собственным «чудодейственным качествам» вспоминал о своем детстве:

«У меня был еще случай выступить в качестве шарлатана… Помню, как однажды я сидел в маленькой пещере, закутавшись в белое, чтобы походить на Миларепу, и пел песни для сорока или пятидесяти монахинь. Надо было видеть, какое сильное впечатление это на них производило! Я просто купался в лучах их преданности. Я все еще был ребенком, и, когда выходил пописать, они подставляли ладони лодочкой и пили, думая, что перед ними Миларепа во плоти».

Что уж тут говорить о тертонах — те, по общему мнению, слыли существами (да-да, я уже второй раз употребляю здесь именно это слово, так как подобные мужчины и женщины считались уже не людьми, но просветленными даками и дакинями) необыкновенными и неизменно вызывали всеобщее преклонение.

Собственно говоря, вся древняя и даже современная история этих горных тибетско-непальско-бутанских местностей была пронизана множественными преданиями о просветленных воплощениях, а тамошние жители однозначно находились под их незримым покровительством. Но даки и дакини редко проявляли свои качества явно, зато зачастую были участниками и участницами весьма странных историй. И я, раз уж у нас с вами выдалась свободная минутка (напомню — утомившиеся после подвигов Полинка и Майка по-прежнему отдыхали на травке, а мы конечно же составили им компанию), успею поведать хотя бы парочку.

Известный учитель Катог Ситу искал считавшийся утерянным текст комментариев «Доспехи против тьмы», составленный знаменитым Нуб Сангье Еше, одним из двадцати пяти учеников Падмасамбхавы. И лама предпринимал грандиозные экспедиции по большим и малым монастырям с целью отыскать эту древнюю драгоценность. Однажды он отправился в гелугпинский Ташилхунгпо — резиденцию самого Панчен-ламы, второго человека после Далай-ламы. Надо сказать, что руководство монастыря оказалось невероятно жадным, прижимистым и запросило у высокого ламы баснословную сумму золотом всего лишь за возможность в течение недели исследовать их огромную библиотеку. Были выдвинуты и другие абсурдные условия: при поисках обязаны присутствовать старший библиотекарь, казначей, главный блюститель порядка, другие ламы. Ни один из текстов не мог оказаться напрямую в чужих руках; а плата за питание и исследования должна быть рассчитана на сорок человек.

Ситу с готовностью уплатил искомую сумму, однако поиски окончились полнейшей неудачей. Страшно огорченный (еще бы: такой дальний путь и такие впустую потраченные средства!) лама собрался в обратную дорогу, но тут, привлеченные его знаменитым именем, для благословения, — совсем как и сегодня к Полинке, — подошли местные жители… Ну как им отказать?! И Ситу стал принимать одного за другим. Дошла очередь до простой и крайне юной крестьянской девушки; та попросила возложить ей руку на голову. Затем посетительница поднялась и начала делать замысловатые пассы — в точности как дакини используют символические движения, чтобы донести какую-то скрытую суть.

Потом девчушка стала танцевать. Но не так, как пляшут простые крестьянские девушки: каждый шажок, каждое движение были исполнены тайного смысла. При этом она пела на санскрите, что, согласитесь, уже достаточно странно для неграмотной тибетки. А в конце песни повторила дважды: «А-ла-ла-хо! "Доспехи против тьмы" проясняют суть Ану-йоги».

Никто из присутствующих ничего не понял. «Гнать отсюда сумасшедшую! Что за наглость! Кто допустил к великому учителю такую девчонку?» — возмутились спутники ламы.

Девушку уже собирались схватить и вытолкать взашей, но она еще раз мелодично пропела напоминание о древнем тексте. Ситу вторично благословил пришелицу, и тогда дакини как ни в чем не бывало исчезла за дверью… «Вот это да! Наверное, нам нужно вернуться и продолжить поиски, даже если они запросят такую же сумму!» — воскликнул Катог Ситу.

В монастыре только посмеялись. «Нравится сорить деньгами? Пожалуйста!»

Стоит ли упоминать, что через пять дней драгоценный текст был найден.

… Да что там дакини, если целые будды и бодхисаттвы постоянно проявляли и проявляют себя в этих местах; вот только не всегда в благостных обличьях. И потому, как вы только что поняли, отнюдь не все в состоянии опознать их присутствие.

Знаменитый тертон Чокгьюр Лингпа (предок Тулку Ургьена Ринпоче, открывший миру целый цикл драгоценных терма Падмасамбхавы «Новые сокровища») отправился как-то на лхасский рынок… Далее, чтобы соблюсти абсолютную достоверность, я лишь процитирую его спутника — Кармэй Кхенпо.

«На одной из улиц все мясники разложили свой товар на столах, и кругом были только кровь и кишки. Среди продавцов выделялась одна женщина со странным выражением в больших глазах. Как мне показалось, цвет ее лица был с синеватым оттенком, а в руках так и мелькал большой нож. С ловкостью она отсекала куски мяса, которые продавала покупателям, выстроившимся в очередь.

Что произошло потом, меня поразило. Не успели мы ничего сообразить, как тертон не только подошел к этой женщине, но и склонил перед ней голову и ее большая ладонь легла на его макушку. Такого мы еще не видели. Что же это творится: Чокгьюр Лингпа просит благословение у женщины, да еще и торговки мясом!

"Ну и ну! Как ужасно!" — подумал я. Мы были изумлены. Только когда мы продолжили путь, мне представился случай спросить тертона, кто была эта женщина.

"Что значит "кто"? — воскликнул тертон. — Наверное, я самый счастливый из вас, потому что меня благословила будда Ваджраварахи в человеческом облике. Вы бы тоже могли так легко получить ее благословение, но никому даже в голову не пришло попросить!"»

Глава 112. ЖРАТЬ И СПАТЬ!

Дорога домой растянулась еще сильнее, и дело было не в Полинке. Наоборот, после получасовой передышки она воспрянула духом и сейчас бодро вышагивала во главе экспедиции, да еще и несла довольно увесистую статуэтку Сипей Гьялмо (после слезных заявлений: «я тоже участвовала!» — доставку контейнера с текстом терма доверили Метелке)… Нет, была иная причина задержки: слухи о найденных «духовных кладах земли» если и не опережали группу, но однозначно спускались с гор вместе с нею. И посему завершающая часть «тромтера» (так называют публичное открытие терма) незримыми нитями притягивала сотни людей, мечтавших обрести благую заслугу хотя бы от соприкосновения с его открывателями и участниками этого великого события.

Когда мы — хвала всем буддам и бодхисаттвам, оберегавшим на пути! — наконец-то доплелись до дома, героев дня сопровождала огромная толпа, которая, несомненно, осаждала бы наше скромное жилище не один день. И тогда бразды правления взял в свои руки хитроумный г-н главный инспектор. Он мигом утихомирил самых говорливых и активных, а затем негромко, но весомо объяснил собравшимся, что заботу о драгоценных терма — «вплоть до их публичной передачи» — берет на себя государство. И посему он обещает сохранить эти ценности «в самом надежном месте». Договорив последнюю фразу, полицейский демонстративно вызвал служебный вертолет, а затем нырнул во дворик — подальше от чужих глаз.

— Дайте-ка мне какую-нибудь коробку! — распорядился он. — И скатерть или покрывало, только покрасивее!

Коробка нашлась у нас; за покрывалом сбегал г-н Шарма. Когда над крышей застрекотали лопасти, а над пустырем поднялись клубы пыли, Пунцог вышел из дома, прижимая нечто завернутое в роскошную индийскую ткань. Хитрец торжественно прошествовал по улице (почти все, завидев пустую коробку, снова падали на колени), запрыгнул в вертолет… и был таков!

Мы облегченно переглянулись.

— Та-ак, лично я — жрать и спать! — категорически заявила Полинка.

— И я-а! — поддержала эту здравую идею Метелка.

— Обо мне забыли? — обиделась Варвара.

— А мыться? — строго воспротивился было глава семейства, но окончание фразы застряло в моем горле, так как я понимал, что двадцать пять километров пешком — слишком даже для меня. И осознавал, насколько устали сейчас все девки. — Ладно, уговорили! Голосую за первый вариант!

И мы наперегонки ринулись в дом.

Метелку и Фогеля все же удалось заставить помыть хотя бы лицо, руки и ноги; дисциплинированная Варя без излишних напоминаний сходила в душ… Ну а сам борец «за чистоту и гигиену» тихонько решил: «а-а, плевать! и так сойдет!» — и посему напрочь игнорировал любые водные процедуры.

Ровно через час тотального жадного чавканья мы уже крепко спали — вповалку, в той самой комнате, где на небольшом алтаре возлежало тщательно обернутое в два хадака драгоценное терма.

У дверей комнаты — для надежности! — мы разместили грозного стража Тузика. Он, так до конца и не поверив мимолетнему собачьему счастью, тоже дрых, обнимая кость двумя лапами.

࿇࿇࿇

Скорее всего, вы пребываете в уверенности, что работа над расшифровкой терма закипела на следующий же день, угадал? … Нет, увы! Вторые сутки были временем полного упадка, апатии и лени.

Утро началось с того, что я выбрался отлить. И сделал это на пару с верным Тузиком, которого ткнул по дороге в отвисшее пузо. Сполоснул в бочке руки и, позевывая, вернулся в дом, где застал такую милую картину: Метелка, стоя на кухне в полной экипировке (сами понимаете, никто из нас вчера, кроме Варвары, не подумал раздеться, — и наша троица просто дружно рухнула на циновку), жадно запихивала плов руками в рот — прямиком из большого казана. Застигнутая на месте преступления, она не стала оправдываться, а лишь неохотно двинула тяжелую посудину в мою сторону. И я тоже принялся жрать рис по ее методу.

Когда процесс обоюдного насыщения достиг кульминации (проще говоря, в нас больше не лезло), я еще раз помыл руки, заставил сделать то же самое дочку, потом набрал плов в две большие плошки и отнес их к общему лежбищу. Поставил завтрак неподалеку от Полинки и Варвары, вернулся на кухню, вскипятил воду и заварил чай. После чего счел, что все неотложные дела закончены, отвоевал местечко на циновке и снова заснул.

Очнувшись часика через три, я обнаружил, что обе тарелки опустели, две наши любимые подруги по-прежнему блаженно дрыхнут… ну а место Метелки вновь пустует. Поднялся, пошел на кухню… и опять застал оголодавшую дочурку (на этот раз — хоть с ложкой!) у сковороды с тушеными овощами. Я слегка отодвинул обнаглевшую дакини и жадно принялся за еду.

Пришли в себя мы далеко после полудня, но нас все равно сковывала дичайшая лень, поэтому компания расползлась по излюбленным углам и закуткам. Мы еще пару раз собирались за общим столом, но больше молчали, лишь зевали и потягивались. А уж о терма никто не заговаривал.

Та же ситуация, увы, повторилась и на третий день, и на четвертый. Нерасшифрованное «сокровище земли» покоилось на алтаре, а все мы либо ленились, либо отсыпались или бродили по дворику по каким-то мелким делам.

Итак, мы столкнулись с очередным препятствием: Полинка не знала, как подступиться к терма. И посему снова ожидала особых знаков.

Глава 113. РЕТРИТ

— Ухожу в ретрит! — Полинка сообщила эту новость на пятое утро после похода. — А то ничего не получается… Закроюсь, займусь практиками, вот и прояснится.

— Да ты б его вначале достала и рассмотрела, — скептически посоветовал я, — тогда б оно у тебя и «прояснилось»… Есть такой хороший буддийский метод: сначала покупаешь лотерейный билет, а уж потом ожидаешь выигрыша, но не наоборот. Ты терма и не вскрывала!

Полинка даже не отреагировала на мое привычное ёрничание.

— Понимаешь, — сказала она задумчиво, — я должна видеть этот текст каким-то иным образом… Не «читать», не «изучать и осмысливать» — авось, что-то выйдет! — а именно почувствовать смысл. И он должен исходить не из содержания, а из меня самой.

— А мы тебе сильно в этом мешаем, не?

— Возможно. Ты видишь, у нас даже соседи и гости испарились. Потому что понимают: нельзя беспокоить… Все, уже решила: одиночный ретрит на недельку!

— А я? — эгоистично заявила Метелка. — Я тоже его доставала!

— Ты? — Фогель посмотрел на Майку, что-то прикидывая в уме, — … ну что ж, пригодишься.

— А моя задача?

— Однозначно будешь готовить. Кормить, принимать обратно грязную посуду. Снабжать чаем. А еще — выносить ночные горшки! Мыть и подавать их обратно. Если мы закроемся вдвоем с Метелкой, то выйти уже не сможем, пока все не образуется. Короче, это и есть твоя главнейшая задача! Нелегкая, но нужная!

Тут Фогель наконец-то скинул с себя серьезный вид и по-детски хихикнул.

— Ну понятное дело: как терма разгадывать — так это вы, белые, пушистые и «духовные»! Как за вами выносить — так моя обязанность!

— Зато почетная, фатер! — ехидно подсказала Майка. — Ты представь — вот расшифруем мы текст, и внизу будет приписочка самыми крупными буквами: «а горшки на благо всех живых существ выносил папа!» Я обещаю — и сама напишу! Прославишься на весь свет.

«Дер фатер» быстро прикинул, насколько он «прославится», но все же согласился:

— Ладно. Мне не привыкать… Ой, а Варя? Что поручим?

— И ей занятие найдется! — Фогель переполз к другому краю большой уличной циновки, на которой мы возлежали, и принялся что-то растолковывать нашей подруге. Потом они встали и уединились в мастерской: пустой, заброшенной и давным-давно остывшей. Я же поднял с земли Метелку, и мы отправились в ближайшую хозяйственную лавку. Нам предстояло купить два китайских пластиковых тазика, ибо ночных горшков в нашем жилище не водилось! И я никогда не подозревал, что высокодуховная задача по истолкованию древнего бонского терма может быть тесно связана с их приобретением.

࿇࿇࿇

Все мы, несомненно, получили новый заряд энергии, и вялая, расслабляющая апатия улетучилась. Преобразился даже наш маленький дом. Теперь утром, днем, вечером и даже ночью его оглашали звуки сразу пары колокольчиков, сопровождавшиеся тихим двухголосным пением: это Полина и Майка почти непрерывно занимались своими практиками. В перерывах между ними они ели и отсыпались; и так — до следующего туна. Туны (то есть часы, посвящаемые практикам) были длинными, но ели девки на удивление часто и помногу. И потому я стоял на кухне или бегал по рыночкам. Впрочем, это было делом привычным, и я почти не уставал. У меня хватало даже времени уединиться во дворике с какой-нибудь умной книжкой, но зачастую я тоже занимался практиками. И отвлекало от них только призывное посвистывание Майки, доносившееся из глубин жилища. Оно неизменно означало: «Фатер, срочно вынеси горшок!»

Мастерская тоже ожила. Варя наконец-то растопила истосковавшиеся по огню печи и теперь занималась чем-то абсолютно секретным; настолько секретным, что и в мастерскую (как, впрочем, и в комнатушку, выделенную под ретрит) вход мне был заказан.

Процесс же кормления и прочего обслуживания двух дакинь был обставлен не менее таинственно. У входа в их комнату поставили низенький столик; пять раз в день я приносил свежеприготовленную еду, потом осторожно стучал в стенку и удалялся. Скрипела дверь, тарелки исчезали где-то в глубине. Спустя полчаса, все повторялось в обратном порядке. Горячим же чаем я старался снабжать их постоянно, поэтому один чайничек всегда стоял на плите наготове, а другой — перекочевывал в комнату, и наоборот. Кроме того, я купил изрядную тубу с хлорным гелем и вовсю использовал его для дезинфекции сами-понимаете-чего…

Общались мы записками. Зачастую, вместе с грязной посудой на столе возникал листочек, на котором ученическим почерком Фогеля было выведено: «Сколько можно! Рис уже не лезет!» … А вот неразборчивые каракули-приписки — те были от Майки. «Скоро прославишься!» — неизменно провозглашали они. В ожидании обещанной славы я только хмыкал и тащил опустевшую посуду на мойку, а наполненные горшки — подальше от дома.

Так продолжалось несколько дней.

В одно прекрасное утро за стенкой царила непривычная тишина, и я тихонько, дабы не разбудить народ, выставлял тарелки на столик. Но дверь резко отворилась, и оттуда выглянул взъерошенный и заспанный Фогель.

— Это как раз по твою душу! Там половина — в стихах. На вот тебе подстрочник — позанимайся! Авось, выйдет что-нибудь путное.

Полинка сунула листок, исписанный полудетскими буковками.

— А у вас как — получается?

— Скорее да… — Фогель был крайне немногословен.

И дверь захлопнулась.

Я тщательно перемыл посуду, на всякий случай — сходил в душ, переоделся во все чистое. Сделал краткую гуру-йогу, трижды прочитал Стослоговую и лишь затем принялся за работу. Но весьма быстро понял, что задание было не из легких: тут требовался, скорее, не стихотворный перевод, а воплощение собственного опыта, сопоставленного с текстом древних наставлений по Дзогчену. И я засел с ним надолго.

Глава 114. «КОРЕННЫЕ ИЗРАИЛЬТЯНЕ»

— Та-дам, та-да-а… — распевал над ухом чей-то ликующий голосочек. — А-ла-ла-хо-о! Вставай, ленивая толстая жопа!

Было очень рано, и я никак не отреагировал на эти песнопения, справедливо полагая, что они мне снятся.

— А-ла-ла-хо-о! — снова пропела Полинка; навалилась сверху и полезла целоваться. Тут уж мне пришлось открыть глаза.

Она размахивала стопкой листов плотной бумаги ручной выделки — такую часто используют для допотопной печати тибетских текстов. Я придержал ее за локоть, а другой рукой попытался перехватить текст, но она умудрилась отбиться и унеслась хвастаться к Варваре. Потом вся троица ввалилась обратно.

— А ты как? Справился с заданьицем? — спросил сияющий Фогель.

— Да, — скромно сказал я. — Криво, косо… но что-то получилось. Проверишь?

— Конечно!

Из Полинки прямо-таки излучалось хорошее настроение, и я послушно достал свой листок. Она протянула было ручонку, но я мигом спрятал его за спиной.

— Стоп! Теперь слушайте мои условия! Вначале — мыться! Затем — переодеться во все чистое! И лишь потом — за стол. Ну а мой замечательный труд вы получите на сладкое! А то… кхм, дакини, от вас разит как от бродячей прабабушки Тузика. Ясно?

— Ура! Ура-а! Мыться и жрать!

Раздался топот, и две наши дакини, на ходу скидывая изрядно засаленную домашнюю одежку, понеслись в душ.

— И как только Миларепа в своей пещере на протяжении десятилетий умудрялся обходиться одной крапивой — на завтрак, обед и ужин? Не знаешь? — поинтересовался я у Вари. — Ты только прикинь, сколько они сожрали за ретрит! Похоже, что в два раза больше, чем обычно.

— Ничего, похудеют! — заверила Варвара. И принялась собирать в стирку разбросанные по полу вещички.

࿇࿇࿇

— Ну а мне вы покажете коренной текст? Или снова сошлетесь на «страшную тайну»?

— Пок-кажем, — икнула Полинка. Она только что прикончила две тарелки супа и намеревалась приступить к основательной порции второго. Метелка же уничтожила свою еду в три раза быстрее и уже спала, приткнувшись к ее спине. — И текст, и перевод. Но всему свое время. Поэтому увидишь, когда состоится официальная передача. Потерпи!

— И так терплю уже неделю, — буркнул я. — Только и делаю, что посуду мою. И еще кое-что!

— Вот и молодец. Ценю! А сейчас можешь во благе заняться тем же самым. И моя к тебе просьба — подзадержись! — внезапно раскомандовался Фогель. — Нам с Варькой снова посплетничать надо. А потом отправим ее в небольшую командировочку.

— Ну и фиг с вами! — я сделал вид, что обиделся. — Вымою и пойду к Шарме. Он три раза за неделю размахивал шахматной доской: зазывал на матч-реванш. Так что к ужину меня не ждите; а захочется жрать — не маленькие, разыщете на плите!

Фогель дотянулся до меня, чмокнул в нос, повелительно указал ручонкой на пустые тарелки, а затем — и в сторону кухни.

࿇࿇࿇

… Воистину, это был день сюрпризов! Домой я вернулся затемно, вчистую продув семь сложнейших партий и выиграв только три. Дворик пустовал, а весь народ отлеживался где-то в комнатах. И я решил попоить себя чаем, ибо супруга г-на Шармы, как и всегда, сделала все, чтобы их сосед ушел, а еще точнее — уполз от них с полным брюхом.

Когда я собирался погасить огонь, скрипнула калитка. До меня донесся звук чьих-то уверенных шагов, а затем и радостное тявканье Тузика. Гостей сегодня точно не ожидалось, поэтому звуки привлекли не только меня, но и Метелку, которая тут же примчалась из комнаты.

Дверь на улицу была широко распахнута… и через пару секунд пред нами предстала Дашка! Уставшая с дальней дороги, но как-то модно, по-европейски приодевшаяся и однозначно похорошевшая.

Мы разинули рты от изумления.

Вид любимой «муттер», без предупреждения появившейся на пороге родного домика, так ошеломляюще подействовал на нас обоих, что Метелка внезапно перешла на иврит!

— Шалом, гвэрет! — машинально произнесла она давным-давно зазубренную фразу. — Мизман лё р’итих!

— Хаим авра н’сиатах б’шалом? — эхом вторил «дер фатер».

— Ма хадаш… — продолжила было Метелка, но осеклась, ибо осознала, что нас однозначно переклинило.

Дашка непроизвольно выпустила из рук вещи, и те мягко упали на пол. Она потрясла головой и протерла глаза.

— Это вы? — недоверчиво спросила она. И еще раз провела рукой по лицу, словно пыталась избавиться от наваждения.

— Мы, — туповато и неуверенно ответил я. — Просто чуток отвыкли…

— Мам, привет! — наконец-то сообразила Майка и кинулась на шею. Но та, сразу после первого поцелуя, так же недоверчиво отстранила Метелку. И стала рассматривать ее со всех сторон.

— Это точно вы? — еще раз с опаской осведомилась она.

— Муттер, да ты чё? Конечно! — разобиделась любимая дочь.

— А что? — поинтересовался ваш покорный слуга, подходя под поцелуй.

Дашка приобняла нас обоих и подвела к небольшому древнему зеркалу, сделанному, наверное, в середине позапрошлого века.

— Да вы сами-то себя узнаёте?

Я заглянул в пятнисто-мутный провал. И попутно осознал одну любопытную вещь: Метелке, чтобы сделать то же самое, на этот раз не пришлось вставать на цыпочки! Мы прижались друг к другу и принялись рассматривать свои отражения.

— Кхм, узнаём… Что, поправились слегка? Или похудели?

— Вы… вы стали настоящими израильтянами! — убежденно вынесла свой вердикт Дашка.

Я вгляделся еще раз… О, черт! Она была права! Лично я неуловимо изменился в фигуре, постройнел и поднакачал мышцы; видимо, меня сильно подсушили приключения на Синае и в Негеве. На щеках и подбородке привольно расположилась неистребимая восточная щетина с проседью. Темные, всегда коротко подстриженные волосы отросли, посеребрились на висках и начали слегка виться сзади. Физиономия осунулась и имела пустынно-коричневатый оттенок… А в глазах… в глазах появился некий предприимчиво-авантюристичный еврейский блеск — его я частенько наблюдал у капитана Эли.

С Метелкой вообще творились чудеса! И как я не замечал их ранее?! Во-первых, она сильно вытянулась, и теперь макушка вплотную доставала до моего подбородка. Во-вторых, ее вечно обгорающая кожа слезла, явив шикарный загар шоколадного цвета. Нос на исхудавшем лице выделялся еще больше, однако теперь его украшала заметная горбинка… Ну и под ее футболкой уже начинало что-то торчать, и этим дочурка напоминала рано взрослеющих израильских сверстниц.

— Загорели немножко, — признал я. — Пустыня, солнце, здоровый образ жизни и все такое… Но ты тоже… это… похорошела!

— За-го-ре-ли? — поразилась Дашка. — Да ты не видишь главного!

И она провела рукой по волосам дочки.

И тут мы с Майкой реально офигели: ее длинные прямые волосы белого цвета… нет, не выгорели (куда уж там выгорать!), но неудержимо потемнели! И теперь походили на смесь крепкого какао с молоком.

Папа с дочкой еще ближе прижались друг к другу и расхохотались.

— А я и не заметила, — хмыкнула Метелка. — Красиво как! Во, черт!

— И акцент у вас появился — ну в точь израильский! Гортанный, глубокий, немного в нос и картавый.

— Святая Земля творит чудеса! — подтвердил «коренной израильтянин».

— А как она вела себя? Пристойно? — не отставала въедливая мама, и я почувствовал, как Метелка напряглась и незаметно, но крепко сжала мой локоть.

— И-де-аль-но! — беззастенчиво соврал папочка. — Мы вместе загорали на пляже, ныряли, ходили в походы, ездили на экскурсии, покупали мороженое…

Тут Майка едва заметно то ли кашлянула, то ли хрюкнула, удерживая смешок. И я умолк, не желая усугублять ситуацию. Впрочем, насчет мороженого я доложил чистую правду!

— А фатер?

— Вне всяких похвал, ма! — настал черед дочки заметать наши многочисленные похождения. — То есть как всегда!

О-о, вы поняли, как изумительно верно она подобрала выражение?! «Как всегда»! … Я уже упоминал, что дочурка не любила обманывать родителей, но сейчас попала в самую точку: да, действительно — ее любимый фатер вел себя, как и всегда!

࿇࿇࿇

Перед сном Дашка задала главный вопрос.

— Ну ты хоть соскучился? — с сомнением поинтересовалась она.

— Еще бы! — с энтузиазмом отозвался я.

И, — верите ли вы мне или нет, — ни капельки не соврал!

Глава 115. ПУСТОЙ ТРОН

Знаете, только сегодня я смог до конца оценить энергию и способности нашей Вари! Нет, конечно же я по умолчанию считал ее талантливым художником, мастером, надежной подругой и деликатным внимательным собеседником. Но абсолютно не подозревал, что она практически в одиночку сможет организовать и провернуть столь большое и представительное мероприятие. Это и было секретом ее почти недельной «командировки».

Если Полинка обладала достаточно большим весом и именем в ученой среде, то связи Варвары, если можно так выразиться, имели сугубо прикладное и практическое значение: да еще бы, вообразите, сколько полезных знакомств завела она за годы своих путешествий! К тому же, ее превосходные работы украшали алтари многих монастырей, так что слава искусного мастера открывала ей двери во многие места, недоступные простому люду… И потому сегодня все было организовано по высшему классу!

Давайте-ка я подробно опишу окружавшую нас обстановку, чтобы вы побыстрее прониклись атмосферой торжественности, предварявшей публичную передачу терма… Итак, первые ряды огромного зала с традиционно-вишневыми опорными колоннами были прочно оккупированы ламами самого высокого уровня. По пышности их праздничных нарядов складывалось впечатление, что сюда прибыла верхушка чуть ли не всех окрестных буддийских монастырей и гомп.

Отдельный сектор (и он не смешивался с буддийским) занимали бонские учителя — те выглядели куда как скромнее. Им тоже отвели самые почетные места, так как априорно предполагалось, что именно они имели большее отношение к тому знаменательному событию, которое должно было состояться в ближайшие минуты.

Напомню, что у Бона и буддийской Дхармы существовали достаточно сложные многовековые взаимоотношения. Во-первых, никто не отрицал, что Бон являлся древнейшей религией Тибета и Непала, которую исповедовали в этих местах несколько тысячелетий подряд. Тем не менее, вынужден повториться: зачастую буддийские учителя выдавали своих старших братьев за некоего рода «шаманов», погрязших в предрассудках и кровавых жертвоприношениях. Что, кстати, было полнейшей ерундой, так как еще три тысячи девятьсот лет назад Шенраб Миво стал давать жителям Шанг-Шунга учение под названием «Юнгдрунг Бон», то есть «Вечный Бон». (Уточню: на самом деле, гораздо более древняя ветвь Бона в этих краях существовала и до прихода просветленного учителя.) Он же заменил жертвоприношения на подношения торма и фигурок, слепленных из теста цампы, а кровь — напитком юти из белых злаков. Кстати, этот обычай впоследствии перекочевал и в буддизм.

Во-вторых, именно Бон — задолго до появления Дхармы в Гималаях! — содержал тайные поучения Дзогчена (Ати-йоги), или «Полной завершенности», практикуемые в буддийских линиях. С другой стороны, все собравшиеся отлично помнили, что примерно тысячу лет назад (исключительно с подачи буддийских правителей и их лам из новой школы Кадампа) древние наставления, тантры Дзогчена и родственно близкие им «непостепенные» практики Ану-йоги, относящиеся к буддийской Ваджраяне, были поставлены вне закона и уцелели с величайшим трудом — только благодаря отдельным учителям, сокрывшим учения и практиковавшим-передававшим их тайно и наедине.

В-третьих, несмотря на миновавшие тысячелетия, еще были живы истории об убийстве последнего бонского царя — Лигминча, а также о другом правителе — Лангдарме. Последнему удалось ненадолго перехватить власть, и он принялся рьяно искоренять в стране «буддийские перегибы». Лангдарму «из сострадания» пристрелил из лука «миролюбивый буддийский монах», и теперь в буддийских анналах этого правителя неизменно живописали как «кровавого тирана».

В-четвертых, даже к тем малозаметным линиям передачи Дзогчена, уцелевшим в трех «новых» буддийских школах, — особенно это касается Сакья и Гелуг, — существовало некое предубеждение. Но и здесь наличествовал диссонанс между словами и делами. С одной стороны, многие недалекие (или наоборот — слишком хитроумные) ламы пытались разубедить свою паству, что «эти учения предназначены для существ невероятно высокого уровня», типа махасиддх. И потому они всячески предостерегали ее от практик Дзогчена и препятствовали их распространению среди «простого народа». С другой стороны, именно высшие иерархи вышеперечисленных школ не отказывали себе в удовольствии практиковать учения Ати тайно: хорошим примером здесь будет Пятый Далай-лама — жестокий и безжалостный правитель, лично призвавший в Тибет иноземные китайско-монгольские войска, чтобы уничтожить «конкурентов» — более старую школу Кагью, не говоря уж о древнейшей школе Ньингма, высшими поучениями которой являлись именно учения Дзогпа Ченпо.

В-пятых, традиции и церемонии всех четырех буддийских школ были насквозь пронизаны теми самыми «старыми шаманскими» обрядами и ритуалами. И за примерами далеко ходить не надо, упомяну лишь о подношении фигурок из теста и «золотого напитка» — ючема; вывешивании гирлянд флажков-лунгта, непременном утреннем возжжении санга… Даже знаменитая буддийская «практика отсечения» — Чод, несомненно, имела бонские корни.

В-шестых — и это весьма интересная вещь! — за годы официальных гонений на Бон и его последователей тот умудрился весьма сильно замаскироваться и «подстроиться» под буддизм — исключительно с целью собственного выживания. И теперь в нем появились «общеобязательные» буддийские практики типа «развития бодхичитты», а сама система обучения во многом переродилась в монастырско-монашескую и стала до боли напоминать главенствующую буддийскую школу Гелуг. Таким образом, в современном Боне оставалось весьма мало от «Изначального Бона»; ведь недаром Четырнадцатый Далай-лама официально признал Бон «пятой буддийской школой» и даже провел несколько совместных практик, надев на себя бонские облачения.

И седьмой пункт, — наберитесь терпения, я уже заканчиваю свой многословный исторический экскурс! — имеющий непосредственное отношение к сегодняшнему мероприятию: и бонские, и буддийские писания изобиловали взаимными нападками и насмешками относительно «истинности» практикуемых учений и сомнениями в «духовной реализации» их адептов. В частности, некоторые буддисты утверждали, что бонские терма — не более как подделки, припрятанные шарлатанами, чтобы дурачить доверчивую публику.

Одним словом, за века и даже тысячелетия Бон и Дхарма умудрились осуществить мало кем желаемое, но неотвратимое взаимопроникновение, чему (кстати, здесь я могу похвастаться своей отличной памятью) и были посвящены кандидатская и предстоящая докторская диссертации многоуважаемой Полины Эдуардовны Ветловой или, выражаясь проще, нашего горячо любимого Фогеля.

… Ну что — вы уже утомились? Лично я — однозначно! — даже от одного перечисления этих многовековых, зачастую надуманных проблем и обид, к которым ваш рассказчик не имел ни малейшего отношения. Зато представьте, что все они прочно хранились где-то на подкорке в головах у большинства собравшихся… Впечатляет, да?

Тем не менее, и бонцы, и буддисты находились сейчас под одной крышей. И это свидетельствовало о многом; в частности — об огромном значении терма, открытого Полинкой. Ведь до того как организовать его публичную передачу, она представила текст «на проверку и утверждение» (как пошутила по этому поводу Варвара) некоторым достойным ламам.

Непосредственная виновница сегодняшнего торжества до сих пор отсутствовала, и у меня оставалось еще несколько свободных минуток, чтобы в подробностях рассмотреть огромный зал.

В «парадной» его части был воздвигнут большой трон. В буддийском сообществе существуют целые тома наставлений и конкретных правил — на сколько именно сантиметров должны различаться сиденья глав школ, линий передач, настоятелей монастырей и просто высоких лам. Зачастую, разница в высоте тронов двух учителей могла привести к серьезному конфликту: «Как же так! Его ноги оказались на пять сантиметров выше моих!» — выливавшемуся впоследствии в вековые противостояния.

Короче, и здесь имелась своя иерархия — почище армейской! И вы дважды удивитесь, если узнаете, что это роскошное высоченное сиденье было уготовлено — нет-нет, не главе школы или линии! — но все той же Полинке! «Женщина-практик», «женщина-учитель», тем более — «женщина-тертон»: в этих понятиях уже таился серьезнейший вызов всей этой доморощенной средневековой иерархии и прочему чинопочитанию! Однако в многовековой истории были и свои исключения. Так, величайший йогин Шестнадцатый Кармапа (я часто припоминаю это славное имя и надеюсь, вы уже запомнили, что он был главой школы Карма Кагью) периодически требовал от «подчиненных», тоже великих лам и тертонов, передачи на разные сокровенные практики. Но каждый раз насильно затаскивал их на высокий трон, а сам скромно садился гораздо ниже… Боязливые ламы пребывали в диком шоке и трепете: «О, Исполняющая Желания Драгоценность, — смиренно обращались они к Кармапе, — это равносильно, чтобы шелудивая собака залезла на крышу и гавкала на человека! Я не могу допустить, чтобы мои ноги очутились выше головы Вашего Святейшества»… Но Кармапа только посмеивался. Он был неумолим: «Я намерен получить знаменитую тайную практику, а ты хочешь высказать величайшее неуважение к Дхарме… и даровать ее чуть ли не с земли!» — и силком тащил упиравшегося ламу на двухметровое сиденье.

Одним словом, даже в этом пустовавшем пока троне таился огромный смысл, сметающий средневековые предрассудки, — смысл, естественно, для тех, кто помнил и понимал всю предысторию.

Кстати, с этой же целью зал не украшали тханки и множественные статуи будд, бодхисаттв, защитников, охранителей и иных просветленных существ, относящихся как к Бону, так и к буддийской Дхарме. Вся скупая и аскетичная обстановка подчеркивала, что это высочайшее Учение о просветленной природе ума дается без оглядки на школы, линии и религиозные традиции, то есть — на благо всех живых существ, будь они бонцами, буддистами и даже индуистами, ведь природа ума одинакова у всех и повсюду!

И хотя я был уверен, что почти девяносто пять процентов присутствующих (запамятовал сказать — зал был набит самыми разными людьми: от наших соседей — и до рыночных торговок и простых пастухов, спустившихся с гор) вряд ли поймут его сокровенный смысл, тем не менее, осознавал, что все однозначно обретут величайшую благую заслугу, которая неизменно скажется и в текущих, и в последующих сансарных воплощениях.

И потому устроители сего мероприятия постарались на славу. В частности, они снабдили зал звукоусилительной аппаратурой, настежь распахнули все три входа и вывели колонки даже на улицу, ибо и там скопилась толпа — да какая! Кроме того, был организован перевод сразу на нескольких языках. И сейчас, ниже трона и лицом к залу, на подушках восседали хорошо знакомые вам люди: г-н Шарма, сменивший свой строгий учительский костюм на нечто пестро-торжественное, его брат Пунцог — да-да, тут удивился даже я! — и Варвара. Мне, не обладавшему никакими лингвистическими способностями, оставалось скромно скорчиться на складном стульчике, притулившемуся к одной из боковых колонн, и тихо завидовать своим друзьям. Дашку же загодя пристроили где-то в передних рядах, и среди разряженных лам она чувствовала себя куда как неуютно, равно как и сами вышеупомянутые соседи. И это было заметно издалека.

… «А для кого ж четвертая подушка?» — гадал я. Но тут из бокового входа выскользнула маленькая фигурка, разодетая в новенькую атласную чуба оранжевого цвета. Когда она вскарабкалась наверх и уверенно расселась на подушке, расправляя складки непривычного облачения, я опознал в ней Метелку.

Глава 116. ОБРАЩЕНИЕ ВСПЯТЬ

— Поклоняюсь собственной Просветленной Природе.

Это были первые слова Полинки после того, как она взлетела на трон и выждала несколько мгновений, чтобы утих не только зал, но и слушатели на улице. Впрочем, долго ждать не пришлось, так как почтительное молчание сопровождало ее сразу после появления.

Все четыре переводчика, начиная с г-на Шармы, последовательно, то есть не перебивая друг друга, перевели эту простую, но в то же время невероятно сложную и даже вызывающую фразу.

Метелка перетолмачивала на русский, ибо заезжих туристов в зале было хоть отбавляй! Выпалив перевод, она поискала меня глазенками; завидев, едва заметно подмигнула и расправила плечи, приняв идеальную позу Вайрочаны, — мол, «учись, фатер!»

И здесь я должен еще раз прерваться и детально объяснить вам, чего ж такого «вызывающего» таилось в подобном вступлении… Допустим, любой монах, собирающийся приступить к наставлениям Хинаяны, обязательно предварил бы речь стандартной формулой, обращающейся к Будде, Дхарме и Сангхе: «Намо Будда йе, намо…», — и так далее. В так называемых «внешних» тибетских тантрических школах, то есть уровнем выше, первоначально вспомнили бы о коренном учителе: «Лама ла чаб су чио…», — а потом только перечислили все остальное: Будду, Дхарму и Сангху. Ступенью выше — в Махааннутарайога-тантре, при даровании тантрических посвящений учитель традиционно принял бы Прибежище в гуру, дэва и дакини. Даже если, допустим, давались учения Дзогчена, лама начал бы с поклонения Самантабхадре — ади-будде, символизирующем Дхармакайю: синем, как само Пространство, обнаженном, без каких-либо украшений Самбхогакайи, зачастую — в позе яб-юм со своей неизменной супругой Самантабхадри. Бонский же учитель, даруя передачу, обратился бы к будде Тонпе Шенрабу или покровительнице учений Дзогчена Сипей Гьялмо.

Но сегодня было все иначе!

Произнеся фразу «Поклоняюсь собственной Просветленной Природе», — Полинка, что называется, демонстрировала суть Дзогчена: наша природа просветлена изначально — и прямо сейчас. Это было ключевым моментом, подчеркивающим, что ею будут переданы наставления о нерожденной Природе ума.

Такими действиями, выражаясь иносказательно, она задавала самую высокую планку. И, поверьте, не всякий был готов, а главное — обладал способностями штурмовать такую заоблачную высоту. Поэтому, столкнувшись с подобным «нетрадиционным» началом, многие ламы недоуменно пожали плечами, а один монах даже привстал, намереваясь уйти, но спутники дернули его за накидку и он остался на месте.

Короче говоря, многие не осознавали, что это коротенькое предложение являлось прямой устной передачей сути Дзогчена, и будь на наших местах более понятливые существа, они заимели бы непосредственный шанс обрести реализацию, лишь заслышав эти простые слова… Но, увы, в зале таковых не нашлось! И Полинка продолжила свое краткое введение.

— И бонские, и буддийские дзогченовские наставления практически сходятся в едином: видимая вселенная и иные миры, в которых обитают другие живые существа, возникли следующим образом. С точки зрения Бона, вначале нерушимую Пустоту окутывали кармические следы, оставшиеся от предыдущих миров, разрушенных огнем, смытых водой и развеянных ветром. У Пустоты наличествовал потенциал — гигантские, но пока не проявленные силы. Из-за движения сил «внутри себя» возник элемент воздуха, а затем и ветры. Ветры — подвижная субстанция; вследствие перемещения их с колоссальной скоростью возникло трение. Трение привело к проявлению элемента огня, то есть тепла. Разница температур этих двух элементов позволила проявиться конденсату — и возник элемент воды. А хаотическое вращение элементов — «сгустило» их (примерно как сбивается масло): так возник твердый элемент земли.

В воззрении Дзогчена, присутствующего в буддийских линиях передачи, постулируется, что Основа, или нерушимая Пустота, — чиста, соответственно, изначальное (а если быть абсолютно точным: «безначальное», так как никогда не существовало никакого «начала», то есть первичной «точки отсчета») состояние — вне созидания и разрушения. И на него не могут влиять кармические следы, вот почему со временем разрушается лишь видимая вселенная, но не ее основа.

Изначальное же состояние — это звук, свет и распространяющиеся лучи; оно же — кадаг и лхундруб: неизменные чистота и ясность, то есть непрерывная познавательная активность. Звук, свет и лучи — не три разные вещи, но единство, которое проявляет все элементы: ветер, огонь, воду и землю, содержащиеся в физическом пространстве…

Полинка потянулась за чашкой с чаем, а у меня возникла лишняя возможность предаться сопоставлению древних представлений о возникновении вселенной с современными научными знаниями и поразиться их схожести. Я вообразил звук, с которым рвалась сама несуществующая «ткань» Пространства-Основы, когда проявлялись наши миры — пронзительный звук (так, кстати, называлась одна из наиважнейших тантр Дзогчена), который заглушил бы взрывы квинтильонов ядерных бомб; ослепительно-испепеляющий свет и лучи, беспрепятственно распространяющиеся во всех десяти направлениях… — и непроизвольно вздрогнул! Да, примерно так все и было в совокупности: взрыв, звук, свет, лучи, потом — в первые же миллиардные доли одной миллисекунды! — нечто невообразимое — хаос, плазма без физических частиц, обладающая жаром, который в принципе невозможно вообразить. Затем плазма сгустилась в «кварк-глюоновый суп»: в нем возникали первые элементарные частицы, а из пронзительного белого света проявлялись все цвета радужного спектра. В новорожденной вселенной привольно гуляли дичайшие силы и энергии, а постепенно остывающие первоэлементы непрерывно трансформировались и взаимодействовали — притягивались, сталкивались и образовывали все новые и новые миры.

— Итак, — голос Полинки сегодня напоминал настоящую «речь Будды», настолько четко и громко разносился он по всему залу, что я подумал о бесполезности звуковой аппаратуры, — все на свете в видимых и невидимых вселенных состоит из этих пяти элементов, которые проявлены до своих зримых или ощутимых составляющих. В результате гибели нашего мира они будут уничтожены, затем все повторится снова и заново. Нельзя уничтожить только ум, ибо он, как и Пространство-Основа, не имеет ни единого физического качества. Постигнув последнее, вы лишитесь извечного страха смерти.

 Проявление любого объекта — хоть звезд, хоть планет, хоть мельчайшей пылинки, атома или субатомных частиц, всецело зависит от этих пяти элементов. Но более: любое живое существо также состоит из них. Твердая составляющая, элемент земли, — наши ткани и кости. Элемент огня — наш «внутренний жар», то есть тепло, непрерывно вырабатываемое организмом. Элемент воды — жидкости: кровь, лимфа, слюна, пот и сперма. Ветер — силы, поддерживающие взаимодействие наших органов, передачу информации между ними и движение жидких субстанций внутри организма. Промежутки между нашими органами — элемент пространства.

При этом мы неизменно находимся в Пространстве-Основе — не в материальной субстанции, но в нерушимой Пустоте, вдохнувшей осмысленность и жизнь в любые возможные воплощения. Пространство, обладающее неизмеримой энергией, вследствие чистоты и ясности непрерывно извлекает из себя все непостоянные объекты, подверженные рождению и исчезновению. Это и есть совокупность Дхармакайи, Самбхогакайи и Нирманакайи.

Итак, нет ни одного атома в нашем организме, который не являлся бы ранее звездной пылью, частицей небесного светила или газовой туманности. И, следовательно, не существует ни одной микрочастицы тела, которая не возникла бы из пяти светов и пяти элементов во время Большого взрыва — момента зарождения привычной нам физической вселенной. Все мы — порождение пустоты, ее потенциала и энергии; все мы подвержены приходу и уходу. И эти замечательные свойства можно легко обратить в путь Полной Реализации.

… Подобный стиль комментариев тоже нравился не всем: в речи Полинки, точной и краткой, напрочь отсутствовала привычная тибетско-непальская цветистость, множественные реверансы перед учителями линии преемственности, обширные цитаты, расшаркивания перед авторитетами, недомолвки, иносказания и туманные умолчания. Все было слишком уж ясно и не заумно (как привыкли давать учения в монастырях). И сей подход тревожил и смущал многих присутствующих.

— Исчезновение, уход любого живого существа связан с обратными процессами — растворением «твердых» элементов до их чистых составляющих. Согласно «Бардо Тходрол», первым растворяется элемент земли, затем огня, потом воды… — тут все ламы, даже не дослушав до конца, согласно закивали головами… — и таким образом живое существо в своем возникновении и исчезновении полностью повторяет путь проявляемой и разрушаемой физической вселенной.

Учение, которое будет даровано сегодня, извлечено из терма «Самопорожденная груда золота, украшенная алмазами», найденного при благоприятных обстоятельствах и в нужное время — период упадка. Оно состоит из четырех частей: вступления, «проясняющей песни», наставлений по подготовке и коренного текста практики из двух частей, переданного на благо всех живых существ. Учение относится к разделу «Чистая Вершина» из Дзод, «Высочайшей Сокровищницы» гьер.

Его непосредственное предназначение — «обращение сансары вспять», то есть использование пяти чистых элементов для проявления Полной Реализации. В этой практике мы не стремимся чего-то «достичь», «преобразовать» или от чего-то отказаться, но лишь естественным образом применяем то, что всегда имелось у нас в наличии, — пять чистых элементов. Звук, свет и лучи — вот что задействуем мы в ней… Побочным же эффектом практики, помимо хорошо известных вам очистительных свойств, является упорядочивание энергий. И наше физическое тело становится неуязвимым для внешних воздействий.

Достоверность первой практики подчеркивает тот факт, что в схожих вариантах она присутствует почти во всех линиях передач Бона и Дхармы. Однако есть и коренное недопонимание: везде и повсюду используют лишь очистительный аспект, считая ее «предварительной» и не принимая во внимание суть, аналогичную сути высочайших учений трегчо и тогэла.

Вторая часть практики также применяется в Ати-йоге, поэтому их общая совокупность подтверждает неразрывность с имеющимися непрерывными линиями передачи. Однако возможно, что смысл первой и второй части будет недоступен неподготовленным умам, поэтому поясню, что мы, помимо воссоединения с чистотой пяти элементов, повторяем путь разрушения и зарождения вселенных в обратном порядке. И эта короткая сущностная практика, несомненно, приведет нас к реализации.

࿇࿇࿇

Забыл сказать, что сегодня Полинка была одета очень необычно и торжественно — в свои давние тибетские одежды, которые извлекла из недр нашего алтаря. Она расшнуровала знакомый мне мешочек с четками и прочими ритуальными атрибутами: ваджром, дильбой и пурбой, но обошлась без всего вышеперечисленного, зато в руках у нее появился продолговатый и увесистый предмет, назначения которого я никак не мог определить. Она покатала его меж ладоней, затем, сложив их лодочкой, подула и приложила к голове, горлу и сердцу. Следом взяла хранилище терма и выложила на столик скрученный в трубочку свиток (статуэтка Сипей Гьялмо стояла на нем изначально). И затем вооружилась расшифрованным вариантом — теми самыми листами плотной желтой бумаги.

Я тоже достал текст перевода, вдвое сложенный и упакованный в плоский конвертик из парчи, — вчера его торжественно вручила мне Майка… «Только чур не открывать до передачи!» — сурово предупредила она.

В этот момент рядом кто-то опустился, но я, поглощенный наставлениями Полинки, даже не обернулся.

Он уселся со скрещенными ногами прямо на пол и прислонился спиной к колонне. «Вот бедолага, половину пропустил», — мысленно отметил я, вникая в текст. Но потом все же бросил косой взгляд… и задохнулся. У меня реально остановилось сердце, а легкие отказывались перекачивать кислород, потому что рядом сидел Сергей!

Мы не виделись двенадцать лет, но он почти не изменился.

— Успел-таки! — коллега, как ни в чем не бывало, дружески хлопнул меня по колену. Потом вгляделся в обезумевшие глаза и на этот раз хорошенько двинул кулаком по грудной клетке. Сердце забилось, и я почувствовал, как оно вновь разгоняет по артериям густую застоявшуюся кровь.

— Обниматься-целоваться потом, — небрежно бросил он. — Давай-ка послушаем…

И придвинулся ближе.

Глава 117. ПРЯМАЯ ПЕРЕДАЧА

«Поклоняюсь собственной Просветленной Природе», — еще раз звучно произнесла Полинка, ибо именно так и начинался этот текст. По сути, сейчас мы получали аж двойную передачу терма, в своей совокупности составлявшего сатер, физическое «терма земли», упрятанное до поры в пещере, и гонгтер — «терма ума» человека, открывшего его тайный смысл. И было дважды символично, что я получаю их не только от Полинки, но и от собственной дочери.

Я то прикрывал глаза и просто вслушивался в их звонкие голосочки, то сверялся с текстом перевода; автор терма излагал суть очень скупо, поэтому для расшифровки требовались вставки, проясняющие смысл. Ниже я привожу полный текст, в котором они отмечены квадратными скобкам.

… Итак, обе дакини продолжали прямую передачу:

«Эти бесчисленные драгоценности,

Груды чистейшего золота

Да россыпи алмазов — наставления о Природе Ума

Я подношу самому себе из чистого наслаждения,

Ну а потом щедро [высыпаю на] землю, [бросаю в] воду иль [в] огонь, [развеиваю по] ветру и [растворяю в] пространстве».

Сравнение тайных наставлений с золотом и алмазами было общераспространенным приемом во всех линиях передачи, необычным же здесь было то, что автор терма затем без сожаления расставался с ними; тем самым он подчеркивал обратное — их «драгоценность» не имеет смысла, так как каждому живому существу уже присущи свойства и качества нерушимого Пространства… И посему, золото и бриллианты, рассыпанные повсюду, не обладают особой стоимостью. А «тайными» такие наставления являются лишь потому, что большинство из нас не в состоянии распознать их напрямую.

Затем Полинка перешла к вдохновенному гимну, открывающему тайны нерожденного ума… «Природа, качества и прямое указание на свойства Просветленного Ума», — старательно повторила Майка вслед за ней.

Вот Солнце, что вне времен:

Рожденья, угасания, восхода и захода.

Его лучи распространяются везде,

И в радуге лучей — моя Природа.

Луна не ждет захода Солнца,

Они в союзе, и в любое время года

Чистейший лик светил не замутнен ни чем,

И точно такова моя Природа.

Бездонно небо, дом Луны и Солнца;

В нем облака иль пар, есть дождь и непогода,

Но эти порожденья Нерушимой Пустоты

Неотделимы от моей Природы.

Поверхность зеркала чиста,

Бесстрастно отражает и красавца, и урода.

Оно вмещает все, как есть, — и так всегда.

И ясность зеркала — это моя Природа.

Саморожденный «А» — первооснова Пустоты —

Содержит звуки все: от лепета немого

До брани, мантр — и эта полнота

Присуща также и моей Природе.

Земля хранит руду спокон веков,

Скрывая драгоценную породу.

Но стоит распознать ее в себе,

И слиток золота — это моя Природа.

Алмаз прозрачен, но горит огнем,

Воспринимая цвет заката и восхода.

Он вечен, нерушим, и в нем

Всегда присутствует моя Природа.

«Колофон, — старательно прочитала Майка, споткнувшись на незнакомом слове. — "Способ обращения сансары вспять"»:

Звук, свет, лучи — единая основа

Всех воплощений — от богов до прет.

Я обращаю вспять сгущение лучей —

И этих порождений боле нет!

«Не, все же неплохо получилось, — гордо подумал я, — нескладно, зато сохранился смысл». Ибо в стихотворный перевод был вложен мой труд — да еще какой! Я обернулся за подтверждением своих несомненных заслуг к Сергею, и тот, встретившись со мной внимательным взглядом, одобрительно качнул головой. Он понял меня без слов.

А Полинка тем временем перешла к основной части. В ее руках вновь появился этот странный предмет, который сейчас она держала вертикально, соединив пальцы в мудре. И я наконец-то догадался, что это бонский жезл, украшенный традиционными свастиками, закручивающимися против часовой стрелки: его конечно же выковала Варвара!

НАСТАВЛЕНИЯ [по подготовке к практике]

Место

Любое место и любое из «десяти направлений» благоприятны [для практики]. Создай [благоприятное место] в собственном уме или используй то, что уже имеется, считаешь ты его «чистым» или «нечистым», «опасным» или «безопасным». Нет «чистого» и «нечистого» вне твоего ума.

Время

[Любое время] превосходно для практики. Нет [дней] «сжигающих» или «благоприятных», есть лишь твое отношение к ним. Одинаково прекрасны все дни, часы и якобы «покровительствующие» им светила и созвездия.

Окружение

Любое окружение: уединенная пещера, людная рыночная площадь, [приют] прокаженных, гуща сражения, [компания] благих, недобрых или безразличных [людей] — идеально [для практики]. Ибо не существует «добрых» и «недобрых», есть только [твое] отношение к ним. [Но оно] не влияет на истинную практику. Памятуй о главном: не внешнее посредством глаз проникает в твой ум, но ум посредством «водных ламп» [проецируется] наружу.

Обстоятельства

Любое из внешних или внутренних [обстоятельств] благоприятно [для практики]. Выбирай практику, соответствующую [им].

Поза

[Прими ту позу,] что удобна. Нет «правильной» или «неправильной» [позы для] высших практик. Все состояния: ходьба, сидение, время [предназначенное для] еды, сна и [даже испускания] нечистот одинаково [благоприятны].

Мотивация

Не «создавай» благую [мотивацию]. Осознай: момент, когда ты вспомнил [о практике] и обнажил свой просветленный ум, содержит всё. Нет нужды «дополнять» [его чем-то иным] — ты лишь ухудшишь [ситуацию].

Подношения

Для внешних [подношений используй то,] что под рукой, [не различая] «годное» и «негодное»: золото, драгоценности, злаки, «чистое и нечистое» мясо, свежую и гнилую кровь, подметку негодного башмака, скисший чанг, тряпье аскета, благовония, даже их пепел или [останки после сжигания] трупа. [Памятуй, что] истинное всеобъемлющее и превосходное подношение [всегда осуществляется] в уме. На тайном [уровне] подноси свои просветленные тело, речь и ум. Превосходнейшее [подношение] — безыскусная практика ума.

Основа, Путь и Плод

Используй Основу [которую уже имеешь и никогда не терял]: просветленные тело, речь и ум — суть Нерушимую Пустоту, ее невообразимый [потенциал] и [его] непрерывные [проявления].

Памятуй: все [существа любых миров] прямо сейчас находятся на Пути и не могут сойти с него, даже если бы и захотели. Путь есть Плод.

Осознай: нет [никакого] Плода. И попытки что-то «изменить» в твоем изначально превосходном теле, в твоей изначально всеблагой речи, в твоем изначально просветленном уме, природа [коих] — звук, свет и лучи, «добиться результата» и «достичь цели» — главная ошибка на Пути. [Тем не менее —] старайся!

ПРАКТИКА

Не откладывай, но [займись] прямо сейчас:

[Произноси любые] звуки, присущие [кому угодно].

[Делай любые] движения, схожие [с кем угодно].

[Позволь себе] отпусти[ть] поводья коня-ума и [думай] о чем угодно.

[Исчерпав все силы] будь как недельный труп.

Упади замертво, [но] непрерывно осознавай.

Так отличишь ЕЁ [Природу Ума — от всего остального].

Звук — свет — лучи

[Произнеси] звук — первооснову [всего].

Ощути и почувствуй свет [исходящий из собственного тигле].

Свободно излучи и собери [обратно] чистое [сияние]. [Этим также] установишь связь [с линией передачи].

Дальше действуй [так] — протяжно пой [соответствующие тайные слоги] и беспрепятственно распространяй [лучи из центра тигле]:

белый — пространство;

зеленый — воздух;

синий — вода;

красный — огонь;

желтый — земля.

Затем [пой и распространяй] — все сразу.

Ощути [тело] радуги.

Вторично узнай [основу и] распространи [свет из тигле].

Произнеси [звук-первооснову] и раствори всё [окружающее].

Произнеси [звук-первооснову] и раствори себя.

Произнеси [звук-первооснову] и раствори тигле.

Произнеси [звук-первооснову] и раствори даже основу.

Ощути! Постигни!

Покойся и наблюдай.

Так повторяй [много раз], и звуком, светом и лучами [ты обратишь] всё вспять.

Завершив [практику] — продолжай! [оставаться в этом состоянии].

[Эта практика] раздела «Чистая Вершина» из Дзод, «Высочайшей Сокровищницы» гьер, [приведет] к реализации за [одну] жизнь. [Она] получена Лундреном Салва, сыном царицы Танмо из Во [напрямую] от отца Шенраба Миво [и передана мной далее] без искажений. Вверено на хранение Сипей Гьялмо. Свободно откроется дакини [во времена] упадка и распространится повсеместно во благо.

Печать. Печать. Печать.

Глава 118. ГЕНИАЛЬНАЯ ИДЕЯ

— Ты меня реально напугал, — я повернулся к Сергею, когда все закончилось. Но он уже исчез.

«Опять его всегдашние штучки», — я не переставал удивляться таким вот фокусам за несколько коротких встреч, случившихся много лет назад, — время, когда я тщетно гонялся за ним по всей стране. На месте, где он только что сидел, осталась лежать лишь маленькая бумажка, свернутая в трубочку, — еще одна характерная примета. Я развернул послание и узнал его прямой почерк.

«У меня тут кое-какие дела, — сообщал он как ни в чем не бывало, — но я обязательно вернусь! Пока молчок, ладно?! … Хочу устроить сюрприз сам-знаешь-кому!»

Толпа зашевелилась. К трону ринулись самые нетерпеливые; они выстраивались в длиннющую очередь за благословениями, и я искренне посочувствовал Полинке и Майке, которым предстояло провести здесь еще несколько часов за сим благим занятием. Вряд ли кто усвоил с первого раза такие сногсшибательные наставления, зато благословения обожали поголовно все!

Любопытно, кстати, было наблюдать за высокими ламами в «буддийском секторе». Те переглядывались, словно решая: достойны ли свежеполученные учения их драгоценного внимания. Наконец самый отважный (я опознал в нем настоятеля одного из кагьюпинских монастырей) решительно встал и пошел под благословение Полинки. Очередь из простых смертных сразу же посторонилась. За ламой хвостиком ломанулась вся свита, а там уж к ней присоседились и остальные, не столь смелые учителя.

Я усмехнулся.

Бонцы вели себя иначе. Первые минут десять после передачи они сидели, словно пораженные молнией, — как бы не доверяя несказанной удаче: еще бы, заполучить такие наставления, исходящие из ясности ума Лундрена Салва — сына самого Шенраба Миво! Затем сдвинулись в полукруг, обращенный к трону, и запели. Что именно выводили они своими тихими голосами — я не знаю, но и без перевода было понятно, что это благодарственный гимн в честь тертонов и линии передачи.

А сами тертоны в это время были невероятно заняты. Вообразите только огромную толпу, сужающуюся у трона в тоненький ручеек, состоявший из женщин, мужчин, стариков и даже грудных детей, восседавших на руках у мам! Представьте, сколько раз Майке пришлось приподнять статуэтку Сипей Гьялмо, а затем опустить ее на очередную склоненную голову. Сосчитайте, как часто Полинка прикладывала свой новый бонский жезл к очередной макушке, а также к горлу и грудному центру, дабы передать еще одно прямое благословение… — и вы поймете, что эта процедура растянулась почти до вечера!

Я скромно подошел самым последним. В зале оставались только мы, братья Шарма и Пунцог, да несколько полицейских, обеспечивавших порядок. Приуставшая Майка с видимым усилием в тысячный раз подняла фигурку Охранительницы, подержала ее на моем затылке, а затем не вытерпела и, стараясь сдержать ехидную усмешку, нравоучительно прошептала на ухо:

— И запомни, фатер: раз ты получил от меня эти наставления, то обрел отношения «гуру и ученик». А из этого следуют обязательства: учителю нужно поклоняться, служить; непрестанно дарить подношения, выказывать всяческое уважение, не перечить… — она поразмыслила еще немного, припоминая иные важные условия, — а также не бить, не ругать… и не проливать его кровь! Усек?

— И откуда ты этого понабралась? — изумленно буркнул я, втайне ощущая ее несомненную правоту, ибо именно такие самайи были изложены в любом наставлении по Дхарме. Высвободился из ее цепких полуобъятий и подошел к Полинке. Та подняла свой свежевыкованный жезл (напомню, он являлся аналогом буддийского ваджра и, кроме прочих функций, символизировал также детородное мужское начало; говоря еще проще — мужское достоинство)… и достаточно больно стукнула железякой по моему лбу. При этом она загадочно улыбнулась, и я сразу распознал ее полупрозрачный намек.

࿇࿇࿇

— Да тут целый ящик подношений! — хищно отметила Метелка, по локти запуская руки в гору свеженьких и истрепанно-засаленных купюр разного достоинства. — Мне и Фогелю… ладно, не так: Фогелю и мне! Ну и вам чего-нибудь достанется!

— Ручки прочь! — скомандовала Полинка. — А еще лучше — разложи по стопкам одинаковые, а затем подведи общий итог. Надеюсь, считать ты умеешь!

— А потом куда денем? Поделим? — дочка жадно потерла ладошки.

— Нет! — твердо ответил Фогель. — Определим на благие дела! Я еще не решила, но допустим… допустим, купим помещение и откроем Варе летнюю школу для детишек — пусть занимаются. А чтоб не было обидно — назовем ее твоим именем… «Майская школа», идет?

— Ну-у, если на благо живых существ, — разочарованно протянула Метелка, — тогда…

И, грустно оборвав фразу, стала, поминутно сплевывая на пальцы, пересчитывать ускользавшие от нее богатства.

— А я поняла… что ничего не поняла! — честно призналась Дашка. — Что без текста, что с ним. Наверное, очень волновалась.

— Не пришло время, — обнадежил я, — может через пару кальп и сработает…

— А кальпа — это сколько? — заинтересовалась новоявленная немецкая подданная. — Долго ждать?

— В индуизме — примерно четыре с лишним миллиарда лет, ма! «День Брахмы». В буддизме… ой, забыла! Но наверняка поменьше будет, — авторитетно сообщила Метелка. Дочурка успела молниеносно рассортировать купюры по внушительным стопкам и сейчас любовалась результатом своих трудов.

— Так долго? — поразилась Дарья. — Не, тогда я лучше еще раз перечитаю! Авось, что-нибудь да пойму…

— Тут еще и практиковать надо, — подсказала Полинка. Она наконец-то переоблачилась в привычную домашнюю одежду и укладывала тибетские наряды в недра алтаря… — Сколько там? — теперь она обращалась к углу, из которого только что слышалось приятное шелестение купюр.

— Э-э… на маленький вертолетик хватит, — призналась Майка. — Может все-таки…

— Не, школа лучше. Глядишь, Варя и тебя возьмет — ты-то со всеми местными язык находишь! Варь, ты как? Пристроишь Метелку? Ну хотя бы дворником. Или уборщицей на полставки!

Метелка злобно фыркнула, недобро сверкнула глазенками и принялась аккуратно складывать деньги в общий ящик. Оторвала листик бумаги, крупно написала искомую сумму и кинула сверху. Потом помусолила во рту карандаш, мгновенно пересчитала в уме в доллары и нацарапала еще одну внушительную цифру с несколькими нулями.

— А это что? — Полинка строго ткнула пальцем в несколько бумажек, «случайно затерявшихся» под тетрадкой.

— Ой, не заметила! — покраснела мелкая воровка. И с сожалением определила смятые купюры в коробку.

— А мне интересно другое, — я отложил текст перевода в сторону, — Фогель, вот смотри: по сути, здесь не излагается ничего нового, во-всяком случае, для меня. Ну а уж для тебя или Варьки — тем более. Ведь это и есть практики, которыми мы и так занимаемся каждый день. Единственное, в чем я заметил отличие — несовпадение двух цветов: элементов пространства и воды. В чем секрет-то? … В чем тайна, в чем новизна?

Полинка издала серию невнятных звуков, означающих: «как же вы меня достали!»

На помощь быстро пришла Варвара.

— Во-первых, не надо думать только о себе! Практика была сокрыта и передавалась на благо всех живых существ — и ты сам видел, сколько их собралось в зале. А еще больше присутствовало тех, кого мы и видеть-то не можем… Помнишь, Ринпоче говорил: «В месте, где исполняется Ваджрная Песнь, незримо находятся миллионы будд, идамов, охранителей, даков и дакини»? Вот и прикинь!

— Ну а лично для меня, эгоиста? Поконкретнее, если можно.

— Во-вторых, — наконец-то созрела с ответом Полинка, — это еще одна гарантия: ты на верном пути. Представь, через сколько линий пришли к нам эти практики, сколько ручейков собралось воедино. Но за века любая практика может исказиться. А здесь мы имеем прямую незамутненную передачу — в этом и смысл таких терма: подтверждение уже имеющегося.

— … Еще как напоминание, что ей надо заниматься, — подсказала Варя.

— И… для вдохновения! — выдала умную мысль Метелка. — А то иногда мне так ле-ень бывает!

— Умница! — подтвердил Фогель. — И еще учти: мы сегодня открыли новую линию передачи! Пусть не столь известную, зато — абсолютно аутентичную…

— Прославимся? — Метелка уселась на пол и с надеждой заглянула в ее глаза.

— Ты-то уж точно! — пообещал я со скептической усмешкой. — Весь зал только на тебя и глядел!

— А я — на тебя! — призналась она. — И представляла, что передаю практику напрямую… Ой, па, пока не забыла, — Майка перебила сама себя, — ты вон сидел-сидел на стульчике, а потом я заметила… Не, только не ржи! Прям рядом с тобой была какая-то вспышка. Ты замер на секундочку и вздрогнул, будто кто ударил! Повернул голову и как бы начал с кем-то разговаривать. А вокруг никого! Это чё?

— Наверняка дакини приходили, — соврал я, памятуя о просьбе «пока помолчи», так однозначно изложенной в записке.

— Не, ну я серьезно, — обиделась дочурка. — Фогель, а ты не видел?

Полинка отрицательно покачала головой.

— Знаешь, — сказала она, — не до того было. У меня творились вообще очень необычные вещи: весь зал то приближался, то удалялся; то растворялся, то проявлялся. Присутствовало что-то странное, и казалось, будто кто-то произносит все слова за меня… Да! Да! — внезапно оживилась она, припоминая. — И вспышка была: я ее скорее почувствовала — еще до передачи. А как умолкла — еще одна… Постой-постой, — Полинка поводила указательным пальцем влево-вправо, — ага, как раз в том месте, где ты сидел! Меня вот, кстати, до сих пор не отпускает ощущение, что передача еще не закончилась. И в любой миг может произойти что-то необыкновенное. Наверное, потому я сейчас такая заторможенная… Или в ожидании!

— Варь, а у тебя?

— Не помню. Я изо всех сил старалась переводить так, чтоб не переврать. Но вот сейчас, когда прокручиваю обратно, могу сказать: меня посетило ощущение… ох, как бы это вам сформулировать?! Но вот представьте: идете по улице. А навстречу — старый друг. Ты сталкиваешься с ним лоб в лоб, но почему-то не узнаешь и продолжаешь путь. А ощущение встречи все равно присутствует… Понятно?

Метелка дважды хлопнула в ладоши.

— И у меня так же… Ой! Ой-й… — внезапно прошептала она.

— Что? — обеспокоенно спросила Дашка, оторвавшись от текста. — Обожралась? Живот заболел?

— Не-а! Просто я только что придумала, как можно использовать наше терма!

Майка запрыгнула на лежанку рядом с Полинкой, назидательно подняла вверх указательный палец, и мы поняли, что она действительно собирается сказать что-то важное.

— Фатер, муттер, вот прикиньте: что будет дальше с нашим текстом и статуэткой?! Фогель, ты как собирался поступить?

— Да я пока и не думала, — пожала плечами Полинка, — куда-то вывезти однозначно не получится. Хранить у себя — не очень удобно, да и пользы не прибавится.

— Во-о! — обрадовалась Майка. — Поэтому мы его, — она оглянулась по сторонам и перешла на шепот, — вернем обратно дакини! То есть сокроем собственное терма. Варя красиво изобразит переводы на всех языках, фатер приложит туда свои стишки, а ты напишешь комментарий!

— В этом что-то есть! — сразу признал Фогель.

— Еще бы! — Майка искренне обрадовалась поддержке. — А то попадет наше терма в монастырь или гомпу, будет пылиться среди реликвий в дальнем углу алтаря настоятеля, так никто его и не увидит! Какая ж тут польза? Потом он умрет, а о терма забудут… или продадут! Или потеряют. А здесь я та-ку-ю загадку придумаю, что и через пару веков не разгадают, — головы сломают! Мы его спрячем в горах, подкинем куда-нибудь намек на это место… пройдет лет пятьсот, кто-то умный снова догадается, извлечет его. И там будет написано: «Сокрыто дакини Кхандро Дордже на благо всех живых существ»! … То есть мной! — скромно добавила она.

— Какая гениальная идея! — послышался негромкий голос с кухни.

Глава 119. В СЕМЕЙНОМ КРУГУ

Признаюсь, мы были так увлечены обсуждением прошедшего дня и последним предложением Метелки, что совсем не обратили внимания на легкие шаги, которые приближались к комнатушке. Более того, только сейчас я припомнил, что еще полчаса назад Тузик сонно тявкнул на улице, а потом из душевой стали доноситься слабые звуки льющейся воды. Я хотел было выглянуть из дома, но потом убедил себя, что это слуховая галлюцинация.

Сейчас наш гость стряхивал влагу со своих коротких волос привычным жестом — как это всегда делал я. На плече висело мое полотенце; кроме того, поскольку мы были одной комплекции, он позаимствовал свежую армейскую футболку и домашние шорты: те сушились на веревочке с раннего утра.

— А у вас тут людно, — спокойно сказал он, сдерживая улыбку. — Не покормите ли уставшего путника? — Сергей обращался к Метелке.

Та аж привстала.

— Ои-й, па-а, кто это? — изумилась она и вытаращила глазенки, — твой братик?

— Именно, — коротко ответил я, — ваджрный братик вернулся! Что — похожи?

Да. Мы, как и прежде, действительно были на одно лицо; разве что сейчас он выглядел моложе нашего общего возраста.

Полинка наконец-то вышла из ступора и кинулась в его объятия; следом на загорелой шее повисла Варвара.

— Я так и знала! — торжествующе промычал Фогель, ибо рот был занят поцелуем, — что-то должно… должно было произойти! Я чувствовала!

— А что ты чувствовала? — поинтересовался он.

— Варька тут говорила о встрече — там, еще в зале. Так вот, она была права!

И Полинка, не в силах сдержать радость, запрыгала, разглядывая и любовно теребя его со всех сторон.

— Что так внезапно? — спросила Варвара.

— Да почему «внезапно»? Я ж был на передаче, и мы сидели рядышком, — он кивнул в мою сторону. — Но попросил хранить тайну, иначе б не случился на вашей улице праздник.

Полинка ласково, но больно ткнула меня кулачком в складку живота:

— А мог бы и проболтаться, жопа!

— Еле вытерпел! — сознался я.

— Так-так, — прервал разбирательство Сергей, — ну а пожрать все же дадут? Я сутки на ногах, день без еды! — и демонстративно смахнул несуществующую пыль с нашего круглого столика.

— Эй, пойдемте все во двор, — потащила нас Полинка, — на воздух! Там и расскажешь!

Она дважды протерла глаза и абсолютно глупо заулыбалась, так как не до конца верила в нежданно нагрянувшее счастье.

— Накормишь — расскажу! — охотно согласился он.

࿇࿇࿇

Сумасшедшие (я бы даже сформулировал иначе: «бесноватые») восторги Полинки слегка поутихли, но она то и дело касалась Сергея ручонкой, будто проверяя — на месте ли он. Тот ел спокойно, но медленно и много, как человек, проделавший долгий путь. И за это время я успел кратко пересказать нашу далекую предысторию Метелке и Дашке. Те слушали мои россказни достаточно недоверчиво, и то одна, то другая удивленно поднимали бровки. Единственное, о чем я умолчал, это о реальных достижениях гостя, так как справедливо полагал, что меня поднимут на смех. И потому хотел, чтобы они убедились в них на собственном опыте.

Случай, пусть и не столь серьезный, не замедлил представиться… Метелка мигом унесла опустевшую посуду и примчалась на место, а составившая ей компанию Варя — доставила давным-давно перекипевший чайник. Я предложил сигареты, и Сергей не отказался.

— Майка, — сказал он как бы между делом, — у тебя на второй полке, прямо за пакетом с чаем припрятана заначка — финики. Тащи сюда — страшно хочется сладкого!

— Вот кто спер… — начала было Дашка, но осеклась и открыла рот от удивления.

Уличенная и посему красная, как хорошо проваренный рак, Метелка, попыталась отбиться и заодно проверить — далеко ли распространяется «ясновидение» столь необычного визитера:

— Э-э, да я уже дое… давно раздала все!

— Неси-неси, жадина! Там еще штук под… — он задумался и прищурил глаз, — тридцать точно осталось. Поделим поровну!

Дважды пристыженная Майка приволокла «давно розданный» пакет и недовольно сунула его в чужую руку.

— Пять — дочке, — начал отсчитывать он, — пять — Полинке…

Когда финики в пакете закончились, у всех нас были достаточно обескураженные физиономии. Сергей выплюнул очередную косточку на блюдце и потянулся.

— Ну что ж, спрашивайте, — сказал он.

Всех опередила Варвара.

— Так откуда ты?

— Отсюда, — последовал столь же короткий ответ.

— В смысле?

— Да живу я здесь, совсем неподалеку. Девять километров по местным меркам — не расстояние. Вы вон недавно гораздо больше протопали — и хоть бы хны!

— А ты откуда знаешь? У тебя чё, ясновидение? — встряла недовольная своим конфузом дочурка.

— Да ну-у… Просто вы шли аккурат мимо меня. С утра сел на пригорочке, занялся простенькой практикой. Вижу — бредет процессия, ну прям картина «Крестный ход в какой-то там губернии», только пьяных попов не хватает. Впереди — две хорошо знакомые личности почти несут, точнее — волокут по камням одну милую девушку, а та почему-то желто-зеленого цвета. И сопровождает их человек триста! Вот я и подумал — не иначе как за терма собрались!

— Ну вы прям как два брата-клоуна, рыжий и белый! Вам только в цирке на пару выступать, — взъерепенился Фогель. — Ни словечка в душевной простоте не скажете, одни подколки и насмешки!

— Зато, заметь, я всегда говорю чистую правду, — невозмутимо откликнулся он.

— И ты чё, двинул вслед за нами? — снова пристала Метелка.

— Зачем? Это были целиком ваши темные делишки. Тем более, я б все равно не смог помочь. И мне оставалось дождаться, когда терма извлекут, расшифруют… А затем появиться на его передаче, «на всем готовеньком».

— А с чего ты так устал? — подозрительно спросил я. — Ты б мог, как обычно… как на ковре-самолете! … Девять километров — это не в Москву и Питер, как в прошлый раз! Думаю, тебе это раз плюнуть!

— Не, Серег, — отмахнулся он, — я от этого отказался.

— От чего? От сиддх?

— Именно. Я счел, что даже они являются помехой на пути, особенно когда к ним привыкаешь и начинаешь использовать повседневно. «Будь как все!» — вот мой девиз на сегодня.

— А твое ясновидение… с финиками? — не унимался я.

— Ну-у… тут ничего поделать нельзя, — притворно огорчился он. — Я ж не могу запретить мысли, так?

— И как ты живешь «как все»? — спросила Полинка.

— Очень хорошо, — заверил наш гость. — Уже почти двенадцать лет, как я перебрался в свою долину…

— Минуточку! — перебил я. — То есть ты появился здесь…

— Примерно за год до вашего прибытия, — спокойно подтвердил он.

— Подожди… может и домик нам подыскал?

— Всего не упомнишь…

— Фогель, — я обернулся к Полинке, — ну-ка, вспоминай! Как мы здесь очутились?

— Э-э… шли мы, — промямлила она неуверенно, — по каким-то закоулкам, уже устали. Спрашивала я — ты ж один фиг на местном ни бум-бум. Потом кто-то подсказал свернуть на эту улочку. Я вижу: стоит дом! «О, классный домик!» … И мне страшно захотелось в нем жить! Стучим, — Полинка в основном рассказывала эту историю Дашке и Майке, — никто не отозвался. На шум выглянула юм господина Шармы. «Сдается?» — «Да!» …

— Темная история, — подытожил я, — а он все равно не расколется!

Сергей снова сдержал улыбку.

— И чем ты занят в своей долине?

— О-о, у меня очень много дел! Раздобыть топливо, пополнить запасы, набрать воды…

— Не, это понятно. Это будни. А если серьезно?

— А если серьезно — вожусь с местными мальчишками и девчонками. Учу их, чему могу. Иногда гоняем в футбол, только мячик приходится доставать из ручья. Порой пользую соседей. Даю советы, помогаю: то охапку гнилых дров принести, то крышу поправить… Куда уж серьезней!

— А практики? — в разговор снова вступила Варя.

— А это и есть главная практика, — пояснил он, — когда не выставляешь напоказ свою псевдодуховность и прочие достижения. Когда не прячешься в пещерке, а полностью включен в «сансарную жизнь»… И ты прикинь, Варь, сколько появляется классных задач: помочь, вылечить, посоветовать, научить. Тут на себя, любимого, времени точно не остается!

— И как они к тебе относятся? Как к чудаку-европейцу? Или как к святому? — я, как и двенадцать лет назад, прикоснулся к Сергею, дабы ощутить, материально ли его тело. Тот засмеялся и крепко сжал мою руку.

— Все еще веришь в призраков? Зря!

— Ну так и…?

— А они вовсе не видят во мне европейца, — сознался гость. — Просто давным-давно появился в их родовой долине какой-то незнакомец с гор — внешне (по-крайней мере, для них) абсолютно неотличимый от местных жителей, да еще и говорящий на одном и том же языке. Со временем на окраине вырос каменный домишко — я сам собрал его примерно за месяц: дело нехитрое… Щели меж камнями — надежно законопатил чем придется. Крыша точно не течет… Сделал очаг, соорудил лежанку и полки. Пристроил веранду. Маленький алтарик, несколько любимых книг — что еще нужно для счастья?! Даже о еде можно не беспокоиться: мне постоянно что-нибудь несут — в благодарность за маленькие услуги, которые оказываю. Попутно, кстати, за двенадцать лет приобрел нескольких друзей — настоящих «скрытых практиков»; поверь — такие еще остались даже в наше мутное время. А на вид — обычные женщины и мужчины, фиг угадаешь… Но я-то их насквозь вижу. Хотя сами ни за что не признаются!

— Хочу там побывать! — требовательно сказала Метелка. — Пустишь?

— Конечно! — обнадежил он. — И вообще, есть весомый повод. Я ж не просто так здесь появился, а по делу… Важному делу! — подчеркнул Сергей.

Глава 120. ИГРА В АССОЦИАЦИИ

— Мне дадут еще чаю? — он повернулся к Майке, неотрывно пялившей на него изумленные глазенки. Дочурка отлично разбиралась в людях и сейчас чувствовала: происходит что-то весьма странное и загадочное. И она вихрем умчалась на кухню за свежим кипятком.

Когда Метелка стремглав неслась обратно, держа пышущий жаром чайник на вытянутой руке, он, снова будто невзначай, спросил:

— Слушай, а кто спер твое роскошное чуба? Помнишь: самое любимое, наследство от бабушки? Темно-бордовое с оранжевыми вставками и широким китайским поясом…

— Стянул погонщик, прямо с веревки, — машинально отозвалась дочь, — потом его видели на рынке: он продал чуба за… Ай! Ой! — завопила Метелка, потому что она, пораженная и вопросом, и своим спонтанным ответом, замерла! И кипяток пролился на ее босую ногу.

Бедный закопченный чайник, загремев, покатился по земле.

— Подожди… У меня не было никакого чуба! — запротестовала она. — Или…

Сергей лишь пожал плечами. Потом стер мокрую грязь с ее ступни и слегка подул на обожженное место.

— Заживет… как на Тузике, — пообещал он.

Майка села рядом и вперилась в него подозрительным взглядом.

— Оно было украшено классными кисточками, но одна слегка истрепалась и требовала замены. Ты собиралась это сделать, но никак руки не доходили. Потому вора и опознали по этой детали, так?

Майка машинально ощупала грудь.

— Ага, с правой стороны, — напомнил он.

— Да. Оно все же было! — нехотя признала дочь. — Когда-то…

Все мы молча наблюдали эту сюрреалистическую постановку. Нам оставалось слушать их диалог и ни в коем случае не вмешиваться.

— Ты играла когда-нибудь в ассоциации? — продолжал допытываться Сергей.

— Это когда тебя спрашивают, а ты отвечаешь, что на ум взбрело? — переспросила дочурка. — Слышала, но не играла… Э-э, стой! Это еще в рассказике было…

— «Эксперимент профессора Роуза», — я все же нарушил свое молчание, — Карел Чапек…

— Точно, па! Там раскрыли одно убийство, и я еще подумала: ну надо же…

— Так что? Сыграем?

Майка с энтузиазмом затрясла хвостиком.

— Тогда мы попросим кого-нибудь все же принести второй чайник. И приступим.

Варя подобрала посудину, обтерла поверхность тряпкой и ушла на кухню.

࿇࿇࿇

— Только учти: ты меня не расколешь! — предупредила Метелка. — И на хитрость твою не поддамся! Я ж помню, в рассказе все начиналось с простых вопросов: «стакан?» — «пиво». А потом только профессор стал выводить преступника на чистую воду. Так вот — я не такая тупая!

— И зачем это мне? Мы ж просто играем… Ну что, поехали?

— Валяй!

— Песок.

Метелка издевательски захохотала.

— Издалека подбираешься? Не выйдет!

— Потом будешь комментировать. Песок.

— Ну река…

— Берег.

— Что «берег»? Это у тебя приколы такие?

— А ты отвечай, как получится. «Крутой — пологий», «правый — левый»… Берег!

— Крутой конечно! Тут все крутые… М-м… — правый!

— Камни.

— Зеленые.

Тут Сергей аж запнулся. И уточнил:

— А почему «зеленые»?

— От мха, — снисходительно пояснила дочурка.

— А еще какие бывают?

— Э-э… А какие еще? Серые? О, нет! Рыжие!

Она наконец-то стала входить во вкус этой игры и собиралась изрядно запудрить мозги «папиному брату». Но тот внезапно кивнул головой, заслышав ее последний ответ.

— Велосипед! — внезапно сказал Сергей.

— Коза! — не растерялась Метелка, и я захохотал.

— Верно-верно, не врешь, — согласился он. — Кстати, ей скоро двадцать четыре стукнет, не забудь поздравить!

Мой смех разом стих, а дочка почесала левую бровь и бросила на меня вопросительный взгляд.

— Что за двадцатичетырехлетняя коза? — удивилась Дашка. — Да еще и на велосипеде?

— Не сейчас, мам! … Ладно, валяй дальше!

— Розы.

— Мошав.

— Сливы.

— Дерево.

— Специи.

— Склад… Сою забыли!

— «Меркава».

— Мецада, — не растерялась Метелка. — У меня даже фотки есть! У-у, какой танк! И крепость!

— Пока что все верно, — впервые прокомментировал Сергей. — А снимками потом похвастаешься, мне ж тоже интересно. Пустыня!

— Верблюд! Жопа! — хихикнула Метелка.

— Вышка.

— Оружие… Стой-стой, ты хочешь выпытать, где я его зарыла? Фигушки, не выйдет!

— Какое оружие? — обеспокоилась Дарья.

— Да это мы в разбойников играли, — успокоил я.

— Эли.

— АМАН… наверное. Ой, не! «Илья» — «папа»… Вот!

— Проговорилась? — поддел я.

— Фатер, ты все ему выложил? Да?

— Нет. Клянусь самой страшной еврейской клятвой!

— Ага, все с тобой понятно! — презрительно фыркнула она.

— Анат?

— Классная! Крутая! Красивая! Умная! — восторженные эпитеты посыпались из Метелки, словно горох из прохудившегося мешка. — Слышь, ты чё? Ты в самом деле читаешь мои мысли?

— Стараюсь, — невозмутимо сказал Сергей. — Ладно, давай зайдем с другой стороны… Самолет?

— Храп. Угон!

— Вы чем там занимались? — подозрительно спросила мама. — Самолеты угоняли? Я так и знала, что вас вдвоем отпускать не…

— Муттер, не мешай, а то я еще не то наговорю! Дальше!

— Тебя классно допрашивать, дочь, — вставил я. — Все тайны выдашь!

— Но я ж в самом деле стараюсь честно отвечать — а оно первым в голову лезет. Это игра, фатер! А нужно — так навру, не сомневайся!

— Все? Закончили?

Мы послушно закивали.

— Дод.

— Большой! О-о, какой сильный! Круче фатера!

— Яир, — сказал Сергей, и я окончательно уверовал, что он с легкостью перебирает чужие мысли.

Метелка сконфуженно молчала.

— Яир! — повторил он с некоторым нажимом.

— Нагоняй! — призналась дочь. — Очки чуть не разбились.

— Слушать вас — одно удовольствие! — сказала Дарья. — Так много нового узнаёшь, что книгу впору писать…

— Аль тид’аг, мам, — успокоила ее дочь. — Ну, что там еще?

— Лхаса, — тихо напомнил наш гость.

— Караван, — эхом отозвалась Метелка. И я понял, что «разминка» закончена и Сергей приступил к самому главному.

— Дед.

— Какой? — запнулась Майка. — Папин папа или мамин?

— Папин.

— А-а, так бы и сказал! Вьюк!

— Чай.

— Лавка.

— Китайцы.

— Бегство.

— Перевал.

— Не помню… я еще маленькой была! Скользко, наверное.

Даже Дашка, не говоря об остальных, сейчас осознавала, что гость наконец-то стал дергать за главную ниточку.

— Дом.

— У скалы. Сча, вспомню… А-а, «Рыжая Корова» она называлась. Вот почему и камни — рыжие!

— Гриф.

— Девочка.

— Рука.

— Шрам.

Метелка удивленно подняла и осмотрела руку, словно удивляясь, куда он подевался. Сергей кивнул с самым серьезным видом. Темп его вопросов все убыстрялся и убыстрялся.

— Дакини.

— Забрали…

— Метель.

— Тепло.

— Холод.

— Все равно тепло! — упрямо отозвалась она.

— Пить.

— Лед.

— Еда.

— А зачем? — удивилась Метелка, но мы так и не поняли сути ее ответа.

— Амулет.

— Сунгдю.

— Защитник.

— Большой Черный.

— Имя.

Но Метелка молчала, нахмурив бровки. Она припоминала.

— Имя!

— Кхандро Дордже! — выпалила она. — Но еще меня дразнили «дакини от рыжей коровы»! Да-да!

Глава 121. ОПОЗНАНИЕ

— Лично я — весь мокрый! Тут семь потом сойдет! — сказал Сергей. — Пойдем, опять ополоснемся?

Я согласно стащил влажную футболку, а Метелка лишь оттянула свой растянутый ворот и подула на вспотевшую грудь.

— Я что-то вспомнила! — похвалилась она. — Без тебя — точно б нет, а как ты стал спрашивать, из меня само собой полезло! И шрам такой страшный… вот здесь! — она вытянула левую руку.

— Какой шрам?

Это была Дашка, не врубившаяся в важность процедуры. Майка хитро покрутила запястьем перед ее лицом:

— Был и сплыл! Когда-то…

— Ну все же… проясните! А то я чувствую себя последней дурой.

— Терпение, терпение, — успокоил Сергей. — Это была лишь первая часть. А ко второй, не менее занятной, приступим минуток через пять.

И мы ушли в душ, где облились теплой водичкой. Она прогрелась, и бывшие коллеги поочередно забегали под ее тоненькие струйки, фыркая и постанывая от удовольствия.

࿇࿇࿇

— Ты готова?

Он погладил ее по макушке. Голова была мокрой, так как Метелка в наше отсутствие успела облиться прямо из бочки.

— Сча, расчешусь только!

Майка схватила с циновки старый гребень, которым, похоже, последний раз драли непослушную шерсть Тузика, и стала нещадно терзать волосы. Через минуту она сочла, что выглядит вполне прилично, и уселась на углу циновки, лицом к нам.

— Ну давай… чё ты там еще придумал?

— Рано. Сгоняй в дом и достань из-под своей лежанки мою сумку.

— Там не может быть никакой «твоей сумки»! — отрезала она. Но все же послушно встала и отправилась в комнату. И вернулась обратно — с серо-зеленой брезентовой сумочкой.

— Да это ж моя! — изумилась Полинка. — Стырил? А я двенадцать лет назад обыскалась!

— Ага, — довольно покаялся он, — прихватил из нашей квартирки! Кстати, в левом кармашке до сих пор болтается твоя жвачка. — Сергей открыл клапан и достал окаменевший зеленый комочек. — Будешь дожевывать? Или торжественно отправим в ведро?

— А сам чего не выбросил?

— Она мне была дорога… как память, — с усмешкой признался домашний вор. И сентиментальная Полинка чуть не прослезилась.

— Ладно, — сказал он, — давай-ка мы отправим тебя к соседям, ага?

— Это еще зачем?

— Подсядь поближе!

Фогель охотно прильнул к нему. Сергей приставил губы к уху и стал что-то объяснять.

— Поняла?

— Да.

— Только побольше, если возможно. Поразнообразнее!

— Угу.

… Полинка отсутствовала минут двадцать. Все это время Сергей был занят: он поднял наш низенький столик и отволок его в дальний угол двора — туда, где на старой двери сарайчика до сих пор виднелась мишень, на которой тренировалась Метелка. Дочка, распираемая любопытством, кинулась было на помощь, но он отогнал ее: «потерпи!»

Повернулся к нам спиной и принялся что-то раскладывать на дощатой столешнице, а потом накрыл ее большим платком, который достаточно бесцеремонно стянул с шеи Вари.

Нетерпение Метелки, да и всех нас, достигло предела. Но тут, на ее счастье, от Шармы вернулась Полинка, и они с Сергеем еще немного поколдовали над столиком. И снова прикрыли его тканью.

— Прошу! — торжественно пригласил он присутствующих.

Мы ринулись к столу. А гость ловким движением сдернул платок, и я заметил, как он скороговоркой пробормотал какую-то длинную фразу и на мгновение сложил пальцы в мудру.

На столешнице в беспорядке лежали самые разные предметы. Старые пожелтевшие фотографии. Бусинки, прозрачные и полупрозрачные разноцветные камешки, несколько старинных колец и сразу четыре или пять связок четок.

— Майка, — весело сказал он, — ты ж известная сорока-воровка. Видишь, сколько добра! Что сочтешь своим — забирай!

Метелка молча разглядывала чужие вещи и фотографии. И я понял, чтó именно задумал Сергей.

Наконец она решилась. Первой Майка схватила и отложила в сторону пожелтевшую и размытую фотографию. На ней была запечатлена женщина средних лет — с длинными, никогда не подстригавшимися волосами. Она сидела, скрестив ноги, на простеньком ложе, покрытом шкурой какого-то животного.

Потом уверенно выбрала колечко, которое не преминула надеть на безымянный палец. Поперебирала камешки, уцепила один, самый невзрачный, но тяжелый — с дырочкой и замусоленной кожаной тесемкой. И повесила на шею.

— Подарок! — гордо сказала она.

— И все? — строго спросил Сергей. — А…

— А-а, конечно! — воскликнула она. — Вот мои четочки-то куда запропастились!

Метелка вытащила из общей связки четки из странного, желтого с прожилками материала. Спрятала в пригоршню, подула на них три раза… и внезапно прижала к моему сердцу.

Я поклонился. Это же непроизвольно сделали и остальные, даже Дашка.

— А еще? Ну же!

Метелка нахмурила лоб; глазенки рыскали, анализируя ворох вещей. Рука протянулась и прихватила со столешницы… фантик от конфеты.

— Сама не знаю, почему, — задумчиво сказала она. — Люблю сладкое… И, помнишь, фатер, — как в Изра…

— Ну что ж, — так же весело воскликнул Сергей, — все сошлось! А теперь держите главное доказательство, что я — никакой не фокусник! И что все сложилось именно так, как дóлжно!

Он перевернул листок бумаги, лежавший на столе. На нем его рукой было написано:

1. Фото (единственное сохранившееся). Помечено сзади «+».

2. «Небесный камень» на кожаной тесемке.

3. Четки из кости. Дефект на третьей бусине, начиная от центральной.

4. Кольцо (серебро) с мантрой Махакалы.

5. Фантик!

— Убедились? … Майка, кто там у нас на фото?

— Э-э… я? Точно?

— Точно! — подтвердил он. — А на обратной стороне?

— Крестик! … Во, блин!

Она сорвала с пальца кольцо и сунула Полинке. «Большой Черный», — подтвердила та.

— Стой-стой, дай проверю четки, — пробормотала Метелка. — Первая, вторая, третья… О! Царапина!

— Неужели из настоящей кости? — поразилась Дашка и дотронулась до одной из бусинок. — Чьей, позвольте осведомиться?

— Конечно же человеческой, — ответил Сергей. — Вон сколько бесхозных трупов на кладбищах валяется!

— Фу, ужас! — она брезгливо отдернула руку.

— А камень-то какой тяжеленький! — Метелка покачала на ладошке амулет.

— Метеорное железо, — со знанием дела подсказала Варя.

— Вот это я прибарахлилась! — похвасталась дочь. — И ведь точно все мое! Но если честно, я все равно ни-че-го не помню… Так, проскальзывает что-то в голове…

— Вот именно об этом и пойдет речь. Скоро стемнеет, поэтому сейчас мы хорошенько отужинаем и продолжим. Майка, ты как, согласна?

— Я на все согласная, а особенно — насчет первого! — воодушевилась она. — Но думаю, что с готовкой лучше всех справится фатер… Так ведь, па?

Глава 122. ПРЕДЫСТОРИЯ

— Где-то я это видела… — бормотала под нос Дашка, когда мы вдвоем домывали посуду, — как опознавали какого-то мальчишку.

— В фильме «Кундун», — подсказал я. — Именно так нашли последнего Далай-ламу. Да и не только его: это ведь стандартная процедура.

— Так что? Хочешь сказать, что наша раздолбайская доченька — тоже…

— Наподобие того, — сказал я. — И сейчас мы это узнаем.

࿇࿇࿇

— У тебя профессиональная память, Серый. И ты хорошенько покопался в свое время в моих документах. Припомни, куда я отправился в последний отпуск!

— Э-э… Пятнадцать дней — туристическая поездка посредством знаменитой фирмы нашего друга — прохиндеистого Лёни. Тур, если не ошибаюсь, назывался «Долина Гаруды».

— А еще?

— Еще была заверенная справка; суть не помню, но какое-то там обращение в местную клинику. То есть еще пара неделек. Стоимость покрыта страховкой… Что, неужели опять вранье?

— Почти, — усмехнулся он. — Не, в клинике я все же полежал — от силы дня три. Но в тур не ездил: Лёнька по знакомству состряпал фиктивные документы, ему это раз плюнуть! А я в очередной раз путал след — тебе ведь это хорошо знакомо, коллега? И активно занимался разведкой и подготовкой плацдарма для высадки.

— К чему такие сложности?

— И это спрашиваешь ты?! … Зачем? Ввести в заблуждение, затеряться, исчезнуть — кто знает, что пригодится впоследствии!

— То есть ты уже тогда намеревался свалить в эти места?

— Ага. Я чувствовал, что настали мои последние деньки на службе — слишком уж назойливыми были наши с тобой «кураторы». А тут подвернулся отпуск. Большой отпуск! Вот признайся, ты ж слегка жульничал, когда оформлял себе нечто подобное?

— Еще бы! Во-первых, обязательно уходил в понедельник, значит, автоматически прихватывал два предшествующих выходных. Добивался, чтобы мне включили недельку отгулов — правда было за что. Долго колдовал над календарем, чтобы попасть на какие-нибудь длительные праздники…

— Ну и сколько получалось?

— Когда-то повезло — аж пятьдесят восемь суток! Или дважды…

— Вот! И в моем распоряжении имелось примерно столько же. Я чинно-благородно вернулся домой на самолете; то есть слегка «обозначился в пространстве». И сразу же улизнул обратно — хорошо известным тебе способом! Стоило лишь представить необходимое место — чик! И ты уже там!

— Э-эй, — раздался тревожный голос Дашки. — Я скоро сойду с ума! Вы действительно оба бывшие полковники… или умело притворялись?

— Еще как! — сознался я.

Метелка хихикнула. Она уже свыклась с «чудесами» и вовсю потешалась над недоверчивостью мамочки.

— Мы тогда еще не были знакомы, да и искать пропавшего офицера тебе поручили гораздо позже. Я конечно же не предвидел, что промежуточным пунктом ваших будущих путешествий будет Индия, и не знал, что вскоре обстоятельства сложатся так, что вы переберетесь в эти места. И двинулся на рекогносцировку местности исключительно в своих эгоистичных целях. Январь — не самое приятное место для бродяжничества по непроходимым снегам и льдам, особенно в пустынных местах (открою секрет — у Лёни в этом месяце вообще нет никаких туров), но я соскучился по приключениям и был несказанно счастлив!

Сам понимаешь, в большом городе обитать комфортнее, да и затеряться куда как легче, но именно там растет шанс на случайные встречи: нет-нет, не с нашими экс-коллегами, а с бывшими знакомыми по всяким буддийским тусовкам — на кой черт они мне сдались!

— Во! — фыркнула Варвара. — А как же я?

— Любимая! А ты — счастливое исключение! — с чувством признался он. И снова засмеялся.

Варя погрозила ему пальцем.

— Кроме того, всю жизнь мечтал пожить на природе! И я исходил окрестности пешком… Великолепная затея: сумка на плече, небольшой запас еды… и бредешь, куда глаза глядят — от селения к селению, иногда приставая к какому-нибудь отряду шерп.

Однажды я наткнулся на замечательную долину и понял: вот оно! Дальше искать не было смысла, и я решил осесть именно там. Впоследствии мое очень сильное пожелание встретиться с вами однозначно притянуло всю семейку в эти края. Оно сработало — и это главное!

— Кстати, идейка-то была Полины! — я хотел погладить ее по ноге, но потом перевел взгляд на Дашку и решил не усугублять ситуацию. — Все твердила: «Поехали на север!»

— Легко внушаемая, — с иронией подтвердил он, — особенно во снах.

— Не припомню я такого, — открестился Фогель, — хотя от тебя всего ожидать можно!

— Угу. Это точно.

Я никогда не пересказывал ей наш давний и длинный разговор с Сергеем в состоянии «здесь и сейчас», а уж тем более — не упоминал о ее внезапном появлении пред нами в «бардо сна». Но твердо знал, что сейчас он нисколько не преувеличивает.

— «Подобное всегда притягивает подобное», особенно в моем конкретном случае, — продолжил гость свой неспешный рассказ, — вот и тогда, двенадцать лет назад, мне повезло. Случайность? Да нет… Причинно-следственная связь действует: иначе б не сидели мы рядышком; не было б ни открытия терма, ни вот этого, — он указал на Майку, — существа.

Метелка никак не отреагировала на «существо»: она внимательно рассматривала камешек, болтавшийся у нее на груди вместе с «новыми» старыми четками.

— Итак, я временно остановился у одной доброжелательной семейки. Денек передохнул, перезнакомился с домочадцами и соседями. Прогулялся и выбрал в окрестностях благоприятное место для уединения — именно с него я и наблюдал ваш знаменитый поход… Сам дом и дворик были слишком малы, и мне не хотелось обременять своих новых хозяев теми практиками, которыми занимался.

Но вскоре обнаружил в дальнем конце двора одну любопытную постройку; на вид — не больше закута для ягнят. Собственно, я полагал, что там содержат какую-то живность. Смущало одно: оттуда не доносилось ни звука! Более того, еда, которую таскала на подносе младшая дочка (тогда ей было девять), отнюдь не походила на корм для скота. И я сразу понял, для чего она предназначалась.

— Там жил «тайный йогин», — со знанием дела подсказала Метелка, наслышанная о ретритных домиках, столь распространенных в этой местности, — и ты конечно же стал набиваться в ученики…

— Теперь ты читаешь мои мысли! Однако все было не так просто… Конечно, используя кое-какие возможности, можно было постараться проникнуть в тайну этого загончика, но каждый раз, когда я мысленно пытался побывать в нем, меня отталкивала неведомая мощная сила, словно постройка была очерчена невидимой границей… Стоило прикрыть глаза, как на этом месте возникал круг всепоглощающего пламени…

— Как тогда? — спросил я, подразумевая нашу последнюю встречу после моего знаменитого прыжка со скалы в ночное море.

— Как тогда, — согласился Сергей, — разве что теперь он был выстроен совсем другим человеком, чьи достижения в разы превосходили мои собственные. И я пошел окольными путями — принялся невзначай расспрашивать обитателей этого дома.

«Да там живет абсолютно сумасшедшая старуха, — ответили мне смущенно, — дальняя родственница. Она постоянно молчит… Неподвижно сидит целыми днями — колени притянуты широким поясом к телу — в полной темноте. И лишь иногда делает какие-то движения руками. Кстати, мы никогда не видели, как она спит; так, прикроет глаза на часик. Но стоит позвать — мгновенно открывает, будто и не спала…».

Картина была ясна. Собственно, не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться: женщина находилась в янгти, или «темном ретрите», и занималась практиками Лонгде — настолько тайными вещами, что их не могли распознать родственники. Ну а все остальное время она, как это часто отмечается в жизнеописаниях великих учителей, «пребывала в безыскусном состоянии Природы ума».

— Я как-то хотела уйти в темный ретрит, — сказала Полинка, — но обстоятельства не позволяли.

Это был весьма прозрачный намек, ибо «обстоятельства», то есть мы, сейчас сидели рядом с ней на циновке.

— Да и не протяну долго, — добавила она, — мне постоянно скакать хочется…

— Ну да, не всем он подходит, — признал Сергей. — А здесь, как мне удалось разузнать, женщина пребывала в уединении на протяжении десятков лет… И я сообразил, что за эти годы она наработала сумасшедшие вещи, на которые однозначно следовало получить передачу. Но по-прежнему не знал, как подступиться.

Весна в тот год была на удивление ранней и стремительной. Снега растаяли, словно над ними потрудился сам Миларепа, и скоро все подсохло. В один прекрасный день девчонку угораздило свалиться с велосипеда: тот был ей не по росту, ибо она тайком увела его у старшего брата, — уж очень ей хотелось разок прокатиться по каменистой дорожке, на которой еще не исчез последний лед. Первая же поездка закончилась не вполне удачно: она разбила голову, умудрилась вывихнуть руку, ну а сам древний драндулет, на первый взгляд, не подлежал восстановлению.

Такой благоприятный случай нельзя было упускать! Когда ее принесли домой, я отогнал всполошенных родственничков; вначале мне удалось вправить сустав, потом промыл и дезинфицировал рану на голове — там оказались сущие пустяки! — и, как ни в чем не бывало, отправился ремонтировать старую рухлядь под названием «велосипед». Когда я совершил сей подвиг (исправить раму куда сложнее, чем вправить руку), а пострадавшая окончательно пришла в себя, отношение ко мне значительно изменилось. Ну а темная деревенская девчонка стала смотреть на меня, словно на инопланетянина…

— То есть если б ты не стремился проникнуть к старухе, то и не стал бы лечить и ремонтировать? — с легким оттенком сарказма подчеркнула Майка.

— Вот почему тебя прозвали «вредной жопой», — ответствовал Сергей, — даже Эли сразу распознал!

Дашка, как и все мы, нетерпеливо ожидавшая продолжения, дернула Метелку за хвостик. И та недовольно мотнула головой: «Уж и поинтересоваться нельзя!»

— Мой глубокоуважаемый коллега, — гость насмешливо склонил голову, — подтвердит вам, что агентура — великая вещь! И я стал приручать девчонку дальше. Для начала — хорошенько обслужил и смазал отремонтированный велосипед; затем сходил в город, приобрел баллончик с аэрозолем, покрасил раму, и драндулет стал как новенький! Следом испросил разрешения у ее братца: давай, мол, научу сестричку ездить!

Потихоньку мы начали общаться на самые разные темы. А когда принялся за постройку своего домика — на некотором отшибе от деревушки, она стала привозить мне еду. Сгрузит узелок и терпеливо сидит в сторонке, пока я не закончу. Конечно же мы разговаривали — обо всем на свете, но к главному я пока что не приступал. Зато приглядывался к ней и вскоре стал недоумевать: девчонка вовсе не была такой уж темной, как я только что ее обозвал. Все вы знаете, как любопытны местные детишечки, да и их родители: примешься есть — обязательно уставятся тебе в рот, а если приспичит отлить… — облепят весь забор!

Но эта была не из таких. Она деликатно отходила в сторонку, садилась спиной к солнцу и долго-долго смотрела на чистое небо; иногда мне приходилось окликать ее. Та смущенно вздрагивала и собирала плошки обратно в узелок.

— Намка артэ, — сказали мы с Варварой чуть не хором, ибо нам хорошо была знакома эта дзогченовская практика.

— Ага. Я тоже сразу это понял, но мне нужно было вывести ее на дальнейший разговор… Просто однажды тихонько сел рядом, и мы начали вместе созерцать пустое синее пространство. В тот раз я погрузился в подобное состояние надолго, пока не услышал, что она вполголоса напевает знакомые строфы:

«В сфере небесного пространства,

Заполненного учителями, идамами, херуками, дакинями,

Множеством будд (…)»

Я тут же продолжил:

«Я и все живые существа

Просветлены с самого начала.

Признавая, что это так…»

— … «Я зарождаю высшую Бодхичитту», — пропела Полинка последнюю строчку вместе с ним. — Это Всеведущий Лонгченпа, один из учителей Дзогчена нашей линии передачи, — пояснила она Дашке.

— Вот и все! — хлопнул в ладони Сергей. — Мы сразу нашли общий язык, и ей не было смысла запираться. И я принялся исподволь собирать сведения об этой удивительной женщине.

— Допрашивать — это ты умеешь! — съязвил вредный Фогель.

— Сча выставлю из класса! — пообещал рассказчик. — Короче говоря, вообразите: забытая деревня, достаточно маленькая девочка… Ну и от кого она могла получить передачу, кроме как от родственницы… А выяснил я вот что…

— Как долго ты тянешь резину! — возмутилась даже всегда спокойная Варя, — ну переходи быстрее к главному! Невтерпеж!

— Не могу. Я привык на службе, что называется, подводить безупречную доказательную базу, причем такую, что не подкопаешься. Иначе вы же первыми и начнете нудить: «тибетские сказки, тибетские сказки…»! Два главных доказательства вы только что видели, причем своими глазами. И, надеюсь, слегка мне поверили. А третье — всего лишь предыстория, но она плавно подведет всех нас к неоспоримому выводу… Вот скажи, Майка, учителей надо проверять?

— Еще как! Фатер мне как-то рассказывал об этих… как его?

— Критериях?

— Точно! Только я ничего не запомнила…

— Вот видишь! А сегодня мы проверяем одного-единственного человека — тебя. И делаем это в полном соответствии с традицией: последовательно и тщательно. Устраивает?

Любопытную Метелку распирало от вопросов, но она лишь поморгала в знак согласия и комично наморщила носик.

— Стоп! — выкрикнул я. — Поймал! Не сходится что-то в показаниях. Ты сказал: «январь», — так?

— Ну да…

— Меня вызвали к генералу в конце апреля. И старый хрен утверждал, что ты пропал «где-то неделю назад». А наш скользкий «куратор», малость помешкав, добавил: «недельки две». Но считаем на пальцах: январь, февраль (предположительный конец твоего длинного отпуска), март, половина апреля… Отставить, даже не так! У меня ж все ходы записаны! Шеф сказал, что ты взял только часть отпуска. Январь? Короче, сплошные нестыковки!

— Серег, — спокойно сказал он, — они врали. Просто врали. Напускали туман, изворачивались, даже «отправили на лечение» в ведомственный санаторий… Ты разве не осознал за тридцать с гаком лет службы, что все они непрерывно лгут: или преследуя какие-то гнусные цели, или прикрывая провалы… или просто по привычке… Не? А чем выше чин — тем больше нагромождения лжи.

— Согласен. Виноват!

— А чтоб лишний раз в этом убедиться, коллега, — его голос обрел назидательность и иронию, — нужно было, не отходя от кассы, задать им простой вопросик: «Документы на отпуск и поездку — от января месяца. А вы мне говорите, что исчез вот-вот… Чем вы думали и что предпринимали остальные два-три месяца? И где, черт возьми, истина? И кто из вас врет?»

— Логично.

— Что, прокололся? Стыдно?

Я вздохнул, но попробовал выкрутиться:

— Собственно, ксерокопии документов я извлек у Арины позже, так что…

— И я даже знаю — каким именно способом! — поддел он с легким сарказмом, — но не будем ворошить прошлое…

— Да-да-да! — поспешно согласился я. — Пустое!

— Итак, — продолжил Сергей, — я был на полпути: мне удалось разговорить девчонку. Оставалось найти подход к женщине. Однажды я купил несколько больших конфет и, улучив момент, когда девчонка несла еду, положил их на поднос. И с нетерпением стал ждать ее обратно. Когда она возвращалась — уже без них (то есть мое скромное подношение было однозначно принято), на подносе лежал… маленький осколочек зеркала.

Я умею понимать меж слов, вне слов, ну и истолковывать символы. А здесь был конкретнейший намек — да какой изящный! Йогини, будто ощутив мое затаенное желание, — испросить у нее наставлений, — советовала не терять времени даром и вглядеться в собственную Природу ума.

Я размышлял аж несколько дней: как ответить на столь необычное послание? И наконец передал через девочку несколько странный предмет: гладкий, хорошо обточенный водой камень из ближайшей горной речушки. На нем я начертал символы тела, речи и ума, как бы обещая: ее наставления подействуют, и я стану словно этот голыш — без углов и острых краев.

У йогини, как выяснилось впоследствии, имелось замечательное чувство юмора. Ибо она вернула мне… фантик. Не просто глянцевую бумажку, но свернутую так, что она вновь походила на конфету. По сути, это было уже вторым символическим наставлением, таившим слова Будды: «Пустота есть форма. Форма есть пустота. И они нераздельны»… Представьте, каким же просветленным был ум этой женщины, если она умудрялась видеть проявления Махамудры, то есть «Великого Символа», в любой обыденной вещи. Однако я справился и с этой загадкой.

Третьего раза, как вы сейчас ожидаете, — Сергей поочередно заглянул нам в глаза, — не было. Просто я выглянул во двор и обнаружил, что дверь в каморку распахнута настежь. Подошел поближе и увидел маленькую сухую женщину, — а вовсе не старуху! — которая свободно и спокойно восседала на помосте, покрытом войлоком… Колени были притянуты к груди широким матерчатым поясом, рядом стоял небольшой костылик, и по их наличию я еще раз убедился, что йогини практикует раздел Лонгде.

«Ну что ж, входи», — сказала она звучным и красивым голосом.

Глава 123. «ДАКИНИ РЫЖЕЙ КОРОВЫ»

— Я подумал, что ее глаза отвыкли от дневного света, и поспешил прикрыть дверь. Совершил троекратное простирание, уселся у ног и продемонстрировал мудру подношения (все случилось так внезапно, что я, увы, был без подарков), а затем сложил пальцы в символический ваджр и приложил его к своим «трем центрам», подтверждая, что поклоняюсь ей, как учителю, и готов принять передачу на уровне тела, речи и ума.

Она ответила мудрой всеобщности, демонстрирующей их триединство, но, казалось, ждала чего-то еще. Тогда я достал из кармана тот самый осколок, подышал на поверхность. И вытер рукавом затуманенное стекло.

Йогини безмолвно кивнула.

На очереди был фантик; вы сами видели, что я берег эту бумажку много лет как величайшую драгоценность. Я развернул, разгладил на ладони, а затем свернул его так, чтобы вновь получилась «конфета».

Она выглядела очень довольной. Молча протянула руку с четками, чтобы троекратно благословить меня.

Так я и был принят в ученики. Увы, весьма ненадолго.

࿇࿇࿇

— Давным-давно, — продолжил он, — одна тибетская семья бежала из Лхасы от китайского нашествия. Дед этой женщины был владельцем небольшой чайной лавочки и справедливо опасался, что с появлением оккупантов его сочтут «капиталистом»… Их путь, как и у всех остальных сотен тысяч беженцев, был нелегким и занял много недель. Горные перевалы, ледники, прочие опасности… Прибыв сюда, семья поселилась у скалы, формой напоминавшей лежащую корову, да еще и необычно-оранжевого цвета. Наша йогини тогда была совсем маленькой, но часто бродила по окрестным склонам безо всякого присмотра. Однажды, что весьма необычно, на нее напал огромный гриф. Те, как вы знаете, считаются падальщиками и редко кидаются на живность. Однако эта птица была очень агрессивной и изрядно изуродовала ей запястье.

Майка еще раз подняла левую ручонку и принялась внимательно разглядывать гладкую загоревшую кожу. Сергей подхватил ее за локоть, провел пальцем, обозначая былой шрам, и дочка резко вздрогнула, будто вновь ощутив прежнюю боль.

— Было много крови, — подтвердила она. — Дед замотал мне руку тряпицей, прижал к себе и наказал не шляться где попало… Я вспомнила!

— Но она конечно же не послушалась! Вот, кстати, почему у вашей Майки сохранился такой же неукротимый и непоседливый характер… Девчонка забиралась в горы все выше и выше, пока окончательно не пропала. Дело было поздней осенью, семья спохватилась только к вечеру, а поисковая группа была организована лишь на следующее утро. За ночь все замело, а склоны обледенели, и через три дня родители решили, что дальнейшие поиски бессмысленны.

Смерть детей в этих местах — дело привычное: кто-то по неосторожности сорвался в пропасть, другой умер от дизентерии, третий — от безобидной царапинки на пальце, — то есть от таких банальных причин, что легко излечимы в современных условиях… «Ничего страшного — вон их сколько еще бегает и дергает за подол!»

Как водится в таких случаях, в семью позвали местного ламу, который усердно читал «Книгу Великого Освобождения в бардо», да сжигал щепотки цампы — в надежде, что дымом будет питаться «дух умершей»… «Ее забрали дакини, — глубокомысленно заявил он, — и та переродится голубем»…

Я фыркнул вслед за Метелкой при слове «голубь».

— Но лама, что называется, попал пальцем в небо. Ибо спустя неделю вся деревня была жутко всполошена невиданным событием: с гор спускалось странное существо, покрытое инеем и снегом. Это была наша девчонка — исхудавшая, побелевшая, но (что засвидетельствовала мне несколько лет назад одна старенькая бабушка, ее ровесница) словно сияющая. Ее маленькие ножки не оставляли следов на грубом насте, и она как бы летела по склону.

«Роланг! Роланг!» — в панике кричали сельчане и прятались за заборами. «Не подходи! — наставляли мамаши своих детей. — Если он коснется твоей головы, ты тоже превратишься в зомби!»

Тибетцы и непальцы однозначно боятся мертвых, в тела которых по неизвестным причинам воплотился какой-то злокозненный дух. И двери родного дома, как и все остальные, оказались наглухо закрыты. Кто-то предложил послать за ламой, кто-то бормотал оберегающие мантры… Не испугался только дед. Он, несмотря на все предостережения и причитания домашних, приоткрыл дверь (та сразу захлопнулась за его спиной), вышел навстречу внучке и отважно протянул ей чашку с горячим чаем. Девочка с наслаждением сделала три глубоких глотка, царственно кивнула в знак благодарности, а потом вылила остатки на землю таким широким жестом, что капли попали даже на его одежду. И произнесла несколько слов на непонятном языке.

Зомби однозначно не пьют и не едят, поэтому дедушка сразу приободрился… «Далеко же ты забралась на этот раз», — сказал он. Но та вновь ответила на незнакомом языке, да так звучно, что ее глубокий недетский голос был слышен даже за закрытой дверью, к которой прильнули испуганные домочадцы.

«Да, я знаю, твой путь был нелегким, — как ни в чем не бывало продолжил он, втайне понимая: творится что-то весьма странное! — Не хочешь ли отдохнуть и погреться у нашего очага?»

Внучка благосклонно улыбнулась, но почему-то продолжала стоять на месте. Тогда деда осенило! Он принес, развернул и торжественно подал необычной гостье шелковый хадак цвета первого снега. А сам встал на колени… Тому было много свидетелей, так как чужой забор облепили сельчане, ибо их любопытство оказалось сильнее страха.

Девчонка приняла хадак таким движением, словно всю жизнь была высоким учителем, привычным к почету, уважению и подношениям, и пропела несколько слов. Она благословила и повесила ритуальный шарф на шею коленопреклоненному родственнику, а затем неожиданно вручила ему маленький ярко-синий камешек… Кстати, и тот хадак, и камень до сих пор хранятся у них на алтаре.

Дед широко распахнул двери, сложил ладони у груди и трижды глубоко поклонился, призывая ее наконец-то войти… Когда внучка переступила порог, домочадцы в ужасе попрятались по щелям и закуткам, но она не обращала на них ни малейшего внимания. Девочка прямиком прошла в дальнюю комнату, уселась напротив алтаря и жестом попросила деда закрыть дверь.

Он подчинился.

Первая ночь в этом семействе прошла очень неспокойно, и никто не смог уснуть, ибо из-за неплотно закрытых дверей пробивались сполохи всех цветов радуги и доносилось звучное протяжное пение.

На следующий день она милостиво позволила деду накормить себя, но по-прежнему не говорила на местном диалекте и, казалось, не понимала ни слова. Обеспокоенное семейство собралось с духом и позвало-таки местного ламу. Тот важничал, долго готовился: жег благовония, начитывал защитные мантры… и наконец решился войти в алтарную комнату. Вернулся он через десять минут: дрожа, пятясь и кланяясь. «Никогда не видывал ничего подобного, — признался он домочадцам. — Девочка словно вывернула меня взглядом наизнанку. Я думаю, вам лучше оставить ее в покое, — и со временем все образуется».

— Вот это да-а… — выдохнула Метелка.

— Шли дни, недели и месяцы. Внучка словно бы училась всему заново. Наконец-то она стала понимать человеческую речь. Когда с ней заговаривали, — охотно отвечала, периодически вставляя незнакомые слова, — и все тем же звучным недетским голосом. Но никогда не вступала в беседу первой. А если что-то требовалось — показывала жестами… Не узнавала старую одежду и не проявляла интереса к своим немногочисленным простеньким игрушкам.

Девочки, девушки и женщины в тибетско-непальском обществе — бесплатная тягловая сила. Но никто не осмеливался принудить ее к простейшей работе по дому. Более того, она абсолютно не признавала своих родственников: отца не держала за отца, мать — за мать, хотя те частенько пытались напомнить ей о прошлом. Когда они были особо настойчивы в своих родительских чувствах, та, бесхитростно улыбаясь, просто благословляла их, а затем показывала жестом: «вам лучше уйти». И мать с отцом, низко кланяясь, благоговейно покидали алтарную комнату.

Со временем она стала выбираться на улицу. Но и там почти не обращала внимания на окружающие ее предметы и лица: просто сидела под деревом и внимательно взирала в пустое утреннее или вечернее небо. Но, случись кому попасть в поле ее зрения, последний чувствовал себя куда как неуютно.

«Эй, дакини рыжей коровы, — поддразнивала любопытная детвора, рассевшаяся на заборе, — ну-ка, благослови нас!» Когда же она переводила на них свой одновременно отсутствующий, но пристальный взгляд, забияк пробирали мурашки.

Однажды, после особо наглой выходки (в нее запустили комком грязи), обидчик мигом свалился с забора и навсегда повредил себе позвоночник. Этим дело и закончилось — больше ее никто не беспокоил.

Месяца через два девочка возобновила свои всегдашние походы, исчезая то на целый день, а то и на пару. «Не волнуйтесь, — успокаивал дед родственников, — она святая! Ни животное, ни человек не причинят ей вреда, ведь ее хранят дакини». Но сам все же повесил внучке на шею сунгдю — оберегающий амулет.

Но никто и никогда, даже я сам, так и не узнал, что же произошло высоко в горах.

Как-то утром родители принесли ей еду и чай в алтарную комнату. Но увидели, что та опустела. Девочка навсегда поселилась в том самом закуте, где я и обнаружил ее спустя много, очень много лет.

Глава 124. ЭНЕРГИИ ПРОСТРАНСТВА

— Ее время утекало с невероятной скоростью, — вымолвил Сергей с глубочайшим сожалением. — Я хорошо помнил тайные признаки, сопровождавшие уход моего первого ламы, поэтому с грустью наблюдал их и сейчас. Нет, это не были распад организма или потеря памяти — неизбежные спутники всех стариков. Наоборот, она словно молодела с каждым днем: морщины разглаживались, проницательные глаза сверкали, кожа матово блестела, даже спина — и та распрямилась. В каморке всегда царил полумрак, но мне казалось, что ее волосы из седых вновь становятся темными.

С другой стороны, горевать было не о чем: процессы зарождения, как и процессы распада любого организма являются естественным делом — возникновением и исчезновением в пустоте нерушимого пространства. А физические изменения тела, будто возвращавшие ее во времена юности, тоже можно было легко объяснить, ибо практики, которыми занималась йогини, приводили ее «пять элементов» к изначально чистому состоянию. И моя грусть мгновенно сменялась радостью.

Несомненно, она тоже отслеживала эти изменения и спешила даровать основные наставления и практики — из тех, коим посвятила всю длинную жизнь. Почти все передавалось не на уровне слов, но невербальными путями — ощущениями и символами. И я часами сидел в убогом жилище, впитывая руководства по нерожденной Природе ума… Самонадеянно скажу, что о некоторых вещах я слышал ранее, кое-что — знал сам; но одно дело «знать», а совсем другое — получить и постичь это состояние в ходе прямой передачи. Так что запомни, — он обращался к Майке, — наши предшествующие книжные знания могут быть помехой, а отнюдь не подспорьем. Ты ждешь что-то предсказуемое, но при прямой передаче ожидания и представления могут не совпасть с реальностью, то есть с личным опытом.

Метелка серьезно кивнула.

— Если йогини показывала ритуальное зеркальце-мелонг, — она символически демонстрировала мне основу. А потом последовательно переходила к объяснению ее нераздельных составляющих: сущности, природы и энергии.

Сущность зеркала пуста, иначе б оно не могло вмещать и проявлять множественные отражения. Такова и всеобщая сущность — изначальная пустота. Ее невозможно «потерять» или «утратить», но следует распознать. И это направит тебя к реализации. Как зеркало, пуст и наш ум, а сиюминутные мысли, страсти и желания — отражения, не затрагивающие сущность. Мы не найдем ни единого места, где могли бы «храниться» отражения в зеркале, но не сможем разыскать и затаенный уголок, из которого возникают или в котором исчезают мысли. Ибо его попросту нет, а все иллюзорные и непостоянные мысли, предметы и явления порождаются пустотой и растворяются обратно в пространстве.

Сергей смотрел только на Майку, и я сообразил, что сейчас прямо перед нами разворачивается обратный процесс: он почтительно возвращал и напоминал дочке полученное от нее же. Метелка подсознательно чувствовала важность момента и уставилась на него, будто завороженная.

— Его поверхность прозрачна, чиста и ясна. Зеркало не медлит, чтобы проявить отражения; не оценивает, не делит на «прекрасное» или «отвратительное». Зеркало не изменяется, когда в нем возникают отражения, а его способность отражать не ослабевает со временем. И точно так же просветленный ум не зависит от окружающих событий, чужих мнений и оценок. Ибо способность проявлять отражения — его природа… Вот, убедись сама!

Сергей залез в карман сумки и достал мелонг — плоский металлический кругляшик, отполированный до блеска. Склонил голову и двумя руками передал зеркало Майке.

— Взгляни, как чудесно!

Та бережно положила зеркальце на ладонь и стала разглядывать окружающий мир под разными углами. А затем направила на себя и долго, не отрываясь, смотрела на гладкую поверхность.

— Коренное состояние — как отдельного человека, так и всего бытия — пустота. Однако она продолжает непрерывно проявляться. И сейчас ты наблюдаешь энергию пространства.

— Тоже мое? — спросила она, подув на зеркало и протерев его ладошкой.

— Забирай! Я надеялся когда-нибудь вернуть его владелице.

Но Майка не спешила припрятывать мелонг, будто знала, что предстоит что-то необычное.

— А теперь возьми зеркало и положи его… ну, скажем, на скатерть. Смотри, какая красивая ткань.

Метелка послушалась.

— В нем отражается небо, — сказала она.

— Да, в зеркале присутствует пустота, — подтвердил Сергей. — Но наклони его немножко… ага, вот так… Что видишь?

— А теперь — узоры на ткани. Узоры на скатерти, но узоры — и в зеркале!

— Это проявление энергии под названием «данг». Вообще, энергия свободна от любой формы. Но наши потоки сознания — твой, мой, других живых существ — хранят прежние кармические отпечатки, порождающие двойственное отношение к окружающему миру. Представь, что мелонг — твой ум, и ты легко постигнешь: мы ощущаем себя, как «себя», а «все остальное» — как что-то иное, «реальное» и «самосущее». И непрестанно реагируем на него. Преодолев эту иллюзию, мы постигнем Дхармакайю, «тело истины».

Майка стала медленно поворачивать зеркальце.

— О, проявилась мама! А вот папа! И Фогель! — похвалилась она открытиями. И хитро добавила: — Ладно, уговорил! Буду считать, что все они — иллюзии.

Он засмеялся, а одна из «иллюзий», сидевших неподалеку, издала недовольный звук.

Теперь Сергей достал небольшой хрустальный шар.

— Тебе интересно?

— Еще как! А шарик, случаем, не мой?

— Нет, — рассмеялся он, — я прикупил его сегодня в лавке для заезжих эзотериков — специально для этого визита. Но чувствую, что и с ним предстоит расстаться… На, забирай!

Метелка приложила шарик к глазу.

— Расплывается! Ничего не вижу, — огорчилась она.

— Здесь мы поступим немножко по-другому. — Сергей встал; следом поднялась и Майка.

— Положи его на ладонь, вытяни руку и направь в мою сторону.

Дочка повиновалась.

— Представь, что шар, как и зеркало, тоже символ твоего нерожденного ума, обладающего качествами чистоты, прозрачности и незамутненности.

— Угу.

— И что ты видишь?

— М-м, а что я должна увидеть? — с хитринкой поинтересовалась она.

— Нечестно! Это будет подсказкой. Говори быстренько!

— Тебя…

— А что я сделал сейчас? … Нет-нет, смотри в шар, а не на меня!

— Поднял руку. Теперь опустил… Вернее, отражение опустило.

— Мы поднимали-опускали ее вместе? Или по отдельности?

— Конечно вместе, — усмехнулась Метелка.

— Хорошо! Ну а теперь позволь взять шар и направить в твою сторону. Как думаешь, что я вижу?

— Меня! — уверенно сказала Майка. — Но я, когда смотрю в него, вижу тебя. Ты — меня, а я — тебя. Мы — и там, и здесь! И все остальное на самом деле — тоже «там»… и «здесь»…

— Последнее, насчет «там» и «здесь», не вполне верно, — сказал Сергей, усаживая ее рядышком. Дашка немедленно отобрала шар у дочки и принялась проделывать аналогичные манипуляции.

— Это как? — решила тут же уточнить въедливая дочь.

— Нет никаких «там» и «здесь». Они едины. Убери «здесь» и не будет «там». Поняла?

— А-а… — глубокомысленно протянула Метелка.

— Но в целом, ты познакомилась с еще одним видом энергии — «ролпа», проявлением Самбхогакайи: «тела богатства», или «тела наслаждения».

— Когда я вижу это, то все понимаю. А когда слушаю объяснения — не врубаюсь! — созналась дочурка.

— Так это ж символическая передача Дзогчена. Она и направлена на то, чтобы люди не «понимали» с чужих слов, но постигали свою природу на опыте.

Метелка озадаченно поковырялась в левой ноздре и незаметно вытерла палец о футболку.

— Ладно, сейчас все станет ясно. Давай зайдем вот с какой стороны… Именно на этом уровне мы можем не только лицезреть будд, идамов и дакини, но и преображаться в них. Если не ошибаюсь, — сказал он с заговорщическим видом, — ты привыкла практиковать Одзер Ченму, не так ли?

— Да-да! — громко засвидетельствовала дочурка. — И однажды у озера мы с папой видели… — Майка обернулась с немым вопросом: «можно ли?» — и я кивнул, — настоящую Марицейю! Прикинь! Фатер тоже подтвердит…

— Верю, — согласился он, — ибо повстречал ее примерно в том же месте. А теперь пойми, что тот образ являлся твоим проявлением. Но Маричи так же возникла и внутри; а еще точнее — никогда не покидала тебя. И обе — «внутри» и «снаружи», то есть «здесь» и «там», — абсолютно нераздельны! Потому что твой просветленный ум, он же пространство, содержит и Маричи, и Ваджрасаттву, и Гуру Ринпоче, и Шакьямуни, и несчетное число превосходных качеств других будд, идамов и дакини, которых мы можем проявить как внешне, так и внутренне… Поняла?

На лице Майки было написано недоумение.

— Это получается… погоди-погоди, не подсказывай, — яростно запротестовала она, видя, что Сергей готов прийти на помощь. — Сча я сама! А-а, поняла! Я подумала о Марицейе, и она сразу проявилась там, — Метелка махнула ручкой, — далеко-далеко в небе! И она помогла мне ощутить… — стой, молчи, а то снова запутаюсь! — ее внутри себя! Не, не так: ощутить себя Маричи! Она «внутри», но и она «снаружи». Она — это я, а я — это она. И обе — одно и то же… Вот!

Метелка испустила долгий и облегченный вздох.

— Постичь себя, как Маричи, — поправил он. — Я так и знал, что ты все вспомнишь! — Сергей искренне радовался ее успехам. Да и я — тоже.

— И кого ж я родила и воспитала? — раздался тихий стон. Это изумлялась Дашка. — Я, убогая делопроизводительница со средним специальным образованием! Ведь рассчитывала, что выйду замуж за приличного солидного человека, полковника… Откуда все взялось, люди? Объясните!

— Отсюда, — Метелка гордо приложила пальчик к высокому арийскому лбу. — Муттер, не волнуйся, я сама тебя выбрала! Подумала: наверняка из нее получится отличная мама! И пришла к вам… Я ж не ошиблась?

Сраженная такой неприкрытой лестью, Дашка пробормотала лишь: «Второго рожать точно не буду, а то окажется воплощением…»

— Кармапы, — захихикала Майка. — Зато почет-то какой! Прикинь!

Мама живо вообразила эти заманчивые перспективы и сокрушенно прикрыла глаза ладонью.

— Йа’алла, — Метелка ввернула словечко на иврите, — еще фокусы будут? Ты ж, наверное, всю лавку обобрал?

— Она снова читает мои мысли! — притворно поразился Сергей. — Знаете, вся эта эзотерическая шатия-братия — из той категории, что водит наш Лёня по горам и перевалам, — забавнейшие люди! Они тоннами скупают вот такое «магическое» барахло, а потом долго пялятся в него — в надежде узреть что-то волшебное или постичь какую-то истину. Но не понимают, что лучше всего заглянуть внутрь самого себя.

 — Ты точно иллюзионист в цирке, — заявил я, — специально гонишь что-то отвлекающее почтенную публику, а сам незаметно готовишь следующий фокус.

— Такова традиция, — туманно сказал он. — Майка, ну-ка поройся вон в тех карманцах! Глядишь, откопаешь еще что-нибудь занятное.

Метелку не нужно было просить дважды. Она с интересом проинспектировала содержимое его сумки.

— Нашла! — дочурка достала прозрачную пирамидку. — Еще искать?

— Конечно! Заодно проверим — сообразительный ли ты сыщик!

— Блокнот, — бормотала Майка, — ручка, карандаш… А это что?

— Капли в нос, — честно ответил Сергей. — Не пригодятся.

— Та-ак… Ножичек! Хреновый, кстати, ножичек, — вынесла она свое безапелляционное мнение.

— Меня вполне устраивает…

— Конфеты! Много!

— Конфеты — точно тебе! Выкладывай.

— О, конфеты — это здорово! А зачем столько салфеток?

— Тоже для носа, — раскрыл он еще одну буддийскую тайну. — Простыл недавно.

— Рукой удобнее, — охотно поделилась дочь своим многолетним опытом. — Деньги?

— Воровка! Немедленно положи обратно!

— Ла-адненько… А это?

Она достала еще одну авторучку, только потолще. Нажала на кнопку — и на обратном конце загорелся маленький светодиод.

Майка задумчиво облизала губы.

— Ну что ж, прихвати до кучи. И садись поудобнее.

Она потерла ручонки в ожидании следующего чуда. Потом недоуменно взглянула на фонарик и прозрачную призму.

— Сразу видно, — с удовлетворением отметил Сергей, — что в вашей замечательной семейке никто не занимался с дочкой прикладной физикой… Та-ак-с! Как здорово, что почти стемнело! Положи пирамидку на ладонь. Фонарик под прямым углом направь на одну из боковых плоскостей и держи на небольшом расстоянии… Ну, что ты медлишь? Включай!

— О-о! — прошептала она.

Да, согласен: физикой с Майкой мы занимались черт знает когда, больше времени уделяя физической подготовке. А вообще, сейчас Сергей демонстрировал старый школьный опыт: остронаправленный луч белого света преломлялся в прозрачной призме, отражался от внутренней поверхности… и беспрепятственно выходил обратно, поражая присутствующих всеми цветами видимого спектра.

— О-о-о! — еще раз изумилась Метелка, выключая и включая фонарик. — Какая радуга!

— «Цел» — проявление твоей энергии вовне, а луч символизирует ясность, то способность постигать.

— Это как? — поморщилась она.

— Представь темную комнату, угу?

— Представила.

— На полу валяется толстая веревка, сложенная в кольца. Но темнота, сравнимая с темнотой «глобального неведения», не дает хорошенько разглядеть ее. И ты ощущаешь страх: а вдруг это вовсе не веревка, а огромная змея! … Что, стало страшно?

— Не-а, — безмятежно ответила Метелка, — мне ж не пять лет!

— И тогда ты нажимаешь на эту кнопочку. Там, где присутствует свет ясности, нет места ни темноте, ни заблуждениям, ни страхам.

Поэтому ты ощущаешь внешний мир ровно таким, каким «рисует» его собственная энергия. Но стоит лишь утратить ясность, как ты начинаешь воспринимать его за что-то «отдельное», а это — заблуждение, ведь все цвета радуги потенциально содержатся внутри, а не «снаружи». Они кажутся нам независимыми, но являются лишь одной из функций твоей природы.

— Да-а, круто, — восторженно прошептала дочурка, — хоть и непонятно.

И незаметно припрятала фонарик в задний карман.

Глава 125. «ЧЕРЕЗ ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ»

— Немедленно верни! — потребовал Сергей. — А то сломаю шею где-нибудь по темноте.

— Ты ж у нас это… типа ясновидящий! — Метелка неохотно рассталась с фонариком.

— Ну не настолько… — хмыкнул он.

— А почему я передавала все это именно тебе?

Мы заметили, что она стала употреблять местоимение «я» вместо «она».

— Ну а кому еще? Девятилетней девчонке? Я ж говорил сегодня, что «подобное притягивает подобное», так что просто оказался в нужном месте и в нужное время.

— О, кстати, где она?

— Выросла, умудрилась получить неплохое образование и уехать. Живет где-то в Европе; думаю, вам еще предстоит встреча. Последний раз я видел ее год назад, когда она ненадолго возвращалась в эти края: симпатичная, умная и современная.

— А как я… ушла?

— Очень легко и просто. Однажды, когда мы сидели рядышком, ты внезапно запела свою ваджрную песнь. Затем сделала три глубоких вдоха. С последним выдохом широко открыла глаза и распрямилась на сиденье. Всё!

— И чё, не было никаких, — Метелка стеснительно ухмыльнулась, — этих… знамений? Ну там радуги, гром? Как у крутых йогинов…

— Нет. Она, то есть ты, не стремилась поразить мир какими-то посмертными чудесами. Но это один из лучших видов ухода в бардо — словно нищий, которому безразличны время и место смерти.

— А дальше?

— Я начал произносить на ухо протяжное «А» — двадцать один раз, как и положено в таких случаях, если мир покидает практик Дзогчена. С последним звуком твоя голова немного склонилась вперед, и я понял, что услышан… Потом совершил простирание, плотно прикрыл дверь, предупредил родственников и попросил не беспокоить тебя три дня. А сам пошел домой. Вернее, достраивать свое жилище.

— И всё? — разочаровалась Метелка.

— Нет. Совсем не «всё»! Уже вечерело; я шел в сторону запада, то есть на заходящее солнце. Когда последние лучи коснулись противоположной горной гряды, долина озарилась радужным светом. И я явственно услышал твой голос…

— Во! А ты врал: «чудес не было!» — оживилась дочка. — Но не помню, совсем не помню… эх, черт!

— Обманул, — хмыкнул Сергей. — «Через двенадцать лет», — раздался громкий и отчетливый звук; конечно, его слышали только мои уши, но казалось, что он сотряс всю местность.

— А-а, испугался!

— Нет. Сразу стал читать мантры мирных и гневных божеств. «Двенадцать…» — еще раз донеслось до меня. Я подходил к недостроенному домику, когда отдаленное эхо подтвердило: «лет…». И на меня обрушилась мертвая вечерняя тишина. Сильно сказано: «обрушилась» и «мертвая», но так оно и было.

Вся ночь ушла на посмертную практику шитро. Настало утро, а я не мог уснуть, ломая голову. «Почему именно двенадцать? Что-то не срастается, ведь она не может находиться в бардо так долго; максимум сорок девять дней — и новое воплощение! Тем более, учитывая ее высокий уровень, на этот процесс не ушло бы много времени — дня три; еще точнее — от 68 до 72 часов»… «Или она предполагала, что проведет в новом теле всего двенадцать лет; затем ее инкарнация прекратится и возобновится вновь? Нет, тоже маловероятно: такие короткие жизни бывают только существ, свершивших в прошлой жизни что-то ужасно негативное, например убийство».

Я решил вздремнуть, а как только началось «бардо сна», ответ пришел сам собой: мы встретимся через двенадцать лет!

— Не, не катит! — встряла скептичная Дашка. — Ты считать умеешь? Майке одиннадцать с хвостиком.

Она сразу умолкла, когда увидела, что Фогель делает движения руками, изображая округлившийся животик.

— Приплюсуй девять месяцев, — подсказала Полинка.

— Догадливая, — похвалил Сергей, — тьфу-тьфу, смотри не сглазь!

И снова повернулся к Майке.

— Сознание входит в новое существо в момент зачатия. А случилось это… — теперь он пристально глядел на Дашку, — в конце апреля.

— Может и день назовешь? — зарделась она.

— Я не гадалка, — насмешливо отметил Сергей, — но банальная логика позволяет мне предположить: сие знаменательно событие случилось аккурат в день рождения вот этого… кхм, коллеги. Или в день присвоения ему полковничьего звания: они почти совпали.

— Свидетельствую, — подтвердил я. — Она старалась! Да еще как!

Дарья дико засмущалась.

— Так что, Майка, свой первый день рождения можешь отмечать вместе с папочкой. Обязательно проси — нет-нет, не проси, а требуй! — дополнительный подарочек…

— За ней не заржавеет, — вздохнула ее мама, со щек которой не сходила алая краска. — Ну а будет у этой истории счастливый конец?

— Конечно! Сразу после наших совместных приключений, — Сергей обращался ко мне, — ты отлеживался у Дашки, потом увольнялся. А я почувствовал, что всем нам стоит сменить обстановку. И вновь направился прямо сюда.

— А-а, поняла! Это вы вместе так покуролесили, что он вернулся домой с переломанными ребрами!

Дашка угодила в самую точку, ведь именно ей пришлось выхаживать меня более недели. Но я лишь сделал знак: «помолчи!»

— И скоро, весьма скоро вы уже были моими соседями… И год не прошел!

— А чего не объявлялся? — обиделась Полинка.

— Не было благоприятного случая. Но ты ж видишь: как он представился, вот он я — тут как тут!

Сергей зевнул.

— Проводите гостя спать, — попросил он. — Надеюсь, допрос закончен? … Майка?

— А терма? — напомнила дочь. — Припрячем?

— Завтра видно будет, — сказал он.

࿇࿇࿇

— Намо гуру бэ! Поклоняюсь своему драгоценному учителю! — такой высокопарной фразой начал я новый день. А затем встал на колени возле дочкиного лежбища и почтительно нагнул голову.

Она, не открывая глаз, важно и торжественно протянула правую ладонь и возложила ее на мою макушку. Мы оба замерли на пять секунд. Ладошка была горячей. И я почувствовал, что через нее в голову действительно незримо вливается что-то неощутимо мощное. Смею надеяться, это было благословение линии передачи.

— А теперь разрешите, о дакини, услужить! То есть омыть ваши лотосные стопы, благородную рожицу и препроводить на занятия боевыми искусствами, — смиренно продолжил новоявленный «ученик» в том же духе. — Обещаю не проливать вашу благородную и драгоценную кровь! — поклялся он. Но затем добавил: — по мере возможности, конечно…

И резко сдернул с заспавшейся Метелки покрывало.

Мы дружно стукнулись лбами и захохотали. А потом двинулись на «спортплощадку», где Метелка соизволила поделиться со мной парой «убийственных приемчиков Крав-мага», разученных с «папой Ильей». Во время исполнения одного особо головокружительного трюка ее столь же благородный нос умудрился войти в соприкосновение с моим локтем. И следующие полчаса дочь провела в горизонтальном положении с ледяным компрессом на лице.

Но, поверьте на слово, с того дня я действительно стал подходить к Майке за утренним благословением. И она, как и наш лама, никогда не отказывала мне в сей малости!

Глава 126. ВОСК И СМОЛА

Несмотря на два кровавых тампона в носу, назревающие синяки под глазами и громкие мамины причитания: «вы посмотрите, что он сделал с нашей девочкой!» — Метелка была полна энтузиазма. Отлежавшись в тенечке, она с презрением выдернула обе ватные затычки и побежала в дом — теребить всех на предмет «быстренько делать терма». Невыспавшийся, а посему ужасно злой Фогель покрыл ее последними словами. Варя лишь взглянула на будильник, перевернулась на другой бок и снова задремала. Короче говоря, дочке пришлось приложить максимум усилий, чтобы сподвигнуть семейство на столь ответственную работу, правда на это ушло часа два.

Дверь в комнату Сергея (ночью она предательски скрипела два раза — это его, крадучись, навещала Полинка) была по-прежнему плотно прикрыта: мы давали гостю возможность отоспаться. Но когда я поставил на поднос чайничек, кружку и блюдце и зашел в комнату, та была абсолютно пустой. Постель — по-армейски аккуратно застлана, покрывало — тщательно сложено вчетверо; на спинке стула висела моя домашняя одежда. Ветер свободно колыхал занавески, и все пространство было залито утренним солнцем.

— Опять растворился, — громко объявил я честнóй компании. — Даже записочки не оставил. А это не в его стиле.

— Зато послал «говорящее письмо». Меня! — сообщила Полинка. — С рассветом нагло ущипнул за задницу и соблаговолил предупредить, что «идет развеяться». Вернется ближе к ужину… «или как получится». А нам даровал полную свободу действий: мол, «сочиняйте свое терма, сколько влезет»…

Она крестообразно разрезáла большой лист; каждая из четвертушек предназначалась для отдельного перевода. Вначале Варвара и Полинка планировали составить черновики, а лишь затем — аккуратно перенести их текст на плотную желтую бумагу. Метелка, периодически оглаживая припухший нос, сидела в сторонке, ожидая, когда ее «посетит вдохновение», ибо она намеревалась «сочинить такую загадку, что все ахнут!» Ну а Дашка была командирована в город: деятельный Фогель распорядился купить «специальные чернила», острые тонкие кисточки, воск и кое-какие таинственные мелочи, типа широкой тесьмы всех цветов радуги.

Меня, как самого никчемного и бесполезного члена творческого коллектива, сообща загнали на кухню, «чтоб не мешался под ногами». «Жрать приспичит — еще трижды поклонитесь!» — пообещал шеф-повар и принялся недовольно греметь пустыми кастрюлями.

Я был так увлечен готовкой, что не заметил, как вернулась Дашка. К двум часам снял с плиты последнюю сковородку, удовлетворенно потянулся, скинул замызганный передник и вышел во двор. Увы, на меня не обратили ни малейшего внимания! Варвара, вооружившись кисточкой, скрупулезно и осторожно переносила на бумагу мельчайшие буковки и закорючки. Над круглым столом, загодя вынесенным на улицу, в три погибели склонились остальные «творческие личности»; они, затаив дыхание, наблюдали за неспешным процессом, а Метелка — аж высунула кончик языка от неподдельного усердия. Бросив на меня мимолетный взгляд, Майка хмуро отвернулась. Это означало: «и не вздумай приставать с вопросами». Я повиновался; снял очередную партию свежего белья с веревок, сложил и закинул его в шкаф. И отправился в душ. А потом соорудил себе удобную лежанку поодаль и взялся за книжку.

Через два часа меня все же допустили к столу. На нем сушились все четыре варианта перевода терма. Самый первый уже просох, и теперь Метелка тщательно натирала бумагу большим куском воска.

— Могло быть и лучше, — скромно сказала Варя. Впрочем, она явно гордилась работой.

— А воском зачем? Для сохранности?

— Ага! Как пиратская карта, — пыхтя, подтвердила Майка, — чтоб не отсырела! Дать потереть?

— Не-не, — быстренько самоустранился я, — еще напорчу! А Фогель куда слинял?

— Греет печи, — сообщила Дашка, до сей поры выполнявшая роль простой зрительницы. — Сейчас будем с ним сооружать хранилище; да такое, что на века!

— Сделайте двойным, — подсказал я. — Металлический ящичек; его разместите в каком-нибудь глиняном сосуде. И запечатайте. Железо защитит от повреждений, глина предохранит от влаги и коррозии. Для гарантии глину сверху можно облить чем-нибудь типа смолы, да и сам ящик — тоже.

— Соображаешь, па! Смола — это здорово придумано! — оживилась Метелка. — Пираты тоже бочонки с сокровищами ей заливали. Муттер, сгоняй теперь за смолой, а?

— Куда? В универмаг? — взвилась Дашка. — «Взвесьте мне, пожалуйста, пару килограммчиков!» … Я и так уже полгорода обошла — ног не чую!

— Ладно, — тут дочурка решила проявить сострадание, — тогда я сча!

Она подошла к заборчику и негромко свистнула. Выждала пару секунд и издала целую трель из переливающихся звуков. На условный сигнал из дома г-на Шармы послушно выкатился тощий карапуз. Он прильнул к дыре в заборчике, выслушал распоряжение и ринулся исполнять команду.

Через полчаса четыре чумазые ручонки просунули в ту же дыру большую картонную коробку. Метелка придирчиво осмотрела содержимое, щелкнула кого-то по носу и милостиво выдала добытчикам горсть конфет из личных запасов. Затем потащила смолу в мастерскую.

Варя обреченно вздохнула на прощание: «Мда, металл — это по моей части», — лениво побрела следом и захлопнула рассохшуюся дверь. А я вновь улегся с книжкой и вскоре задремал.

࿇࿇࿇

— У тебя нет рюкзачка напрокат?

Большая тень загородила солнце, и я лениво приоткрыл глаза.

— Конечно! Могу даже подарить — он старый. Им Фогель владел, пока не засрал вконец. Лет двадцать ему…

— А-а, так это мой! Черно-оранжевый?

— Угу. — Я поднялся на ноги и шевельнул два больших пакета, стоявших рядом. — Чего ты накупил? Еду?

— Тащи рюкзак, а там рассмотрим, — сказал Сергей.

Я сходил в дом, раскопал залежи старых вещей в кладовке, отряхнул вековую пыль с рюкзака, с удовольствием чихнул и вернулся во двор.

— Тетрадки, — он выложил три солидные стопки на стол, — фломастеры, карандаши, краски. Два мяча, насос для них…

— Соседским детишкам?

— Ага. А то последний я раздавил ногой! Заигрался!

— А это?

— Лекарства, мази, настойки. На всю деревеньку хватит…

— Соседи заказывали?

— Не, это я постоянно держу аптечку наготове: то один, то другой припрется. Помнишь, вчера говорил, что еще лет тридцать назад дети умирали пачками от элементарной дизентерии: здешние дикие родители считали, что при болезни их не следует поить! Стремительно наступало обезвоживание… и все — очередной маленький трупик! А дать бы литра два воды с солью, активированный уголь да упаковку антибиотиков, сразу б дело на поправку пошло. Любой случайный порез мог привести к заражению крови и смерти. Но достаточно капельки йода и стерильной повязки: глядишь, ты спас чью-то жизнь!

— Игрушки?

Он принял из моих рук пакет поменьше, битком набитый машинками и куклами.

— Это заказные: у нас все сгодится. Зато сколько радости!

— … О, опять конфеты! Снова Метелке?

— Ну так! Она ж вчера все изничтожила. Прямо за обе щеки пихала!

— А это что за побрякушки?

— Подарки. Отложи в сторонку! Полинке, Варе, Дашке, Майке… Красиво?

— Спрашиваешь! И делал мастер: надо же, какие изящные цепочки и кулончики! А камешки просто светятся! Дико дорого, наверное?

— Бесплатно.

— Да ну, не заливай…

— У меня много друзей, — улыбнулся он. — И однажды, буквально через год после нашего великого переселения в эти края, я случайно спас какого-то пацана: тот вечером загонял живность домой, оступился и повис на карнизе — буквально на честном слове, то есть уцепившись за былинки. А я бродил неподалеку… Сейчас ему за двадцать; перебрался в город, открыл ювелирную лавку для туристов. Как не зайду, сразу бросает все, бежит навстречу. И сует всякие красивости в карманы. Я не отказываюсь, но при случае дарю их местным девчонкам, их мамам и бабушкам.

— Отличные руки у паренька!

— Однажды он вернулся на побывку в родную деревеньку и обалдел: каждая вторая красавица щеголяет в его украшениях… Ему хорошо, мне хорошо!

— А свою дочку-то видишь? Общаешься?

— Конечно. Пару раз даже сюда приезжала. На голову выше нас с тобой.

— Машка все так же играет?

— Еще как! Ездит по соревнованиям.

— … Коллеги?

— Не, ни с кем. И не тянет: пусть считают мертвым. Знаю только, что у Арины — вторая дочка, очень похожая… — он нарочно затянул эту фразу, наблюдая за моей реакцией.

— Что, на меня?!

— Расслабься! На второго мужа.

— Фу-ух… отпустило! Хорошая все же девка. По-прежнему беспутная?

— Стала много лучше, — заверил Сергей и бросил осторожный взгляд за мою спину, так как дверь торжественно отворилась и во дворик высыпала гурьба наших мастериц.

— Тс-с, — приложил он палец к губам. — Больше ни словечка! Пойдем посмотрим, чего они там наваяли.

Глава 127. ЧАС НА СБОРЫ!

— Ну вот, — похвалился Фогель, водружая на стол нечто увесистое. — Варька соорудила роскошный ларец — на века! А сосуд — моя работа: я давно эту бумпу сделала. Как знала, что под контейнер сгодится!

— Но чего такой маленький? — удивился я. — Как четыре листа влезут?

— Скрутим в трубочки, перевяжем каждую тесьмой пяти цветов. И запаяем наглухо. Ларец — в контейнер. По бокам, чтобы не болтался — насыплем песка, я его специально промыла и прокалила. Дальше, — Полинка показала крышку, — вставляем сверху и все герметизируем смолой.

— Хорошо придумано! — Сергей осмотрел металлический ящичек. На его поверхности были отчеканены символы тела, речи и ума, правда на бонский манер, то есть в ином порядке.

— Только вот… — Полинка замялась, — терма ж как-то освятить надо, не?

— Ну откуда я знаю…

— Враль! — строго сказала она, — а «Железную книгу» кто припрятывал? Дакини?

— Какую-какую книгу? — живо заинтересовалась Майка.

— Дакини, — насмешливо подтвердил он. — А я в сторонке стоял… Короче говоря, сделаем. Но только не сейчас.

— А указание? — не отставала дочь. — Я ж хотела придумать…

— Когда сокроем, тогда и займешься, — пообещал он. — Нужна привязка к конкретному тайнику, согласна?

Майка поскребла макушку и добавила:

— Тогда надо и второе место выбрать! Чтобы наша загадка не под ногами у всех валялось, но чтоб и нашли не сразу. А то неинтересно будет!

— Потом-потом, — успокоил Сергей. Подумал и неожиданно хлопнул ее по плечу. — Уговорила! Собирайся!

— Куда? — опешила дочь.

— Как «куда»? В поход! Погостишь немножко.

Метелка не верила своим арийским ушам.

— Чё, прям счас? — на лице ее расплылась блаженно-недоверчивая улыбка.

— А зачем тянуть? Час на сборы, рюкзак за плечи — и айда! Зато представь: горы, ущелья, ручьи, маленький домик. Займемся практиками; сможешь задавать любые вопросы. Красота?

«Фатер, муттер, — жалобно молили ее холодные глазки, — отпустите?»

Я милостиво кивнул.

— За час Фогель с Варей подготовят нам контейнер. Смолу расплавили?

— Уже, — доложила Полинка, — томится у печи! Боюсь, опять застынет…

— Успеет высохнуть?

— Наверно…

— Если не успеет — не страшно. Там ленты остались?

— С километр!

— Тогда обвяжите сосуд по кругу, прямо по смоле, — и всеми цветами. Будет здорово! Заодно и глиняные стенки укрепятся.

«Фр-р-р!» — Майка стремглав кинулась в дом.

— Слушай, куда вы попретесь на ночь глядя? Девять километров! У тебя вон рюкзак какой, плюс снаряженная бумпа килограммов шесть потянет! — с сомнением сказал я. — И дочуркины вещи.

— А кто сказал, что «попремся»? На самом деле, я, как Лёнчик, обожаю передвигаться с комфортом. И загодя договорился с тем самым пареньком-ювелиром: он собирался проведать родные пенаты. И нас захватит. Тут, коллега, все ходы рассчитаны: часик по бездорожью — и мы дома! … Да, по пути надо обязательно набрать продуктов! Насмотрелся я на ее зверский аппетит: боюсь, что на прежних запасах протянем от силы пару деньков!

— Надолго?

— Как замучает — верну обратно… по частям! — отшутился он. — Давай рассчитывать недельки на две-три. Я и сам планировал с ней позаниматься: память у Майки цепкая, глядишь, чего-нибудь еще припомнит…

Его перебил деликатный кашель. Неожиданно, но это была Дашка.

— Я прям не знаю… как сказать… — неуверенно начала она.

— Говори, как есть.

— Вот смотри… Я тут просидела аж одиннадцать лет. А толку? Ничего не изучила, ничего не поняла, даже в умные разговоры не вникала.

— Кто ж тебе мешал? — поинтересовался я.

— Подожди, не встревай, — поморщилась она, — я и так стесняюсь. Короче, были у меня шансы — не использовала! А сейчас осознала, что скоро уезжать, наверняка насовсем. Так что можно… — Дашка порозовела, — я тоже с вами? Хоть ненадолочко! Обещаю честно отработать: буду стряпать, убирать, коров пасти!

— Коров там нет, — усмехнулся он. — А взамен?

Дарья совсем раскраснелась и смутилась.

— Позанимаешься со мной? — пробормотала она. — Может не такая я и дура, а?

— Решила соответствовать объявившейся в семействе высокой гостье? — поддел Сергей.

— Ну, и это тоже, — призналась она.

— Хм, никогда б не ожидал, — фыркнул я. — Чудные дела твои, Будда!

— Э-эх, — внезапно воскликнул он. — Что за жизнь! Придется спать на полу, а вам уступить свою лежаночку. Впрочем, сейчас тепло — лучше упаду на спальнике, на травке. Давненько мечтал!

— Не-не, — воспротивилась она, — тогда лучше мы на улице…

— В своем доме командую я! — отрезал Сергей. И строго добавил командирским тоном: — что, ты еще не собралась?

И Дашка побежала вслед за дочкой.

На пороге они чуть не столкнулись: Метелка, взращенная в армейской строгости, уже выволакивала из дома аккуратно снаряженный рюкзак. Опустила его на землю и вытянулась, ожидая дальнейших приказаний.

— Куда это муттер рванула? Да так радостно?

— Берем с собой, — кратко пояснил он.

— Маму? — с сомнением спросила Метелка. — Ну-у… Может не…

— Ничего страшного: отправим пасти коз в высокогорье! А сами будем заниматься делами и заодно присматривать место для терма. Я уже кое-что придумал.

Майка довольно хохотнула, представив нашу сугубо городскую маму с хворостиной, загоняющую злых горных животных в какой-нибудь закут.

— Я, пока собиралась, тоже кое-что придумала, — таинственно заверила она. И, подобравшись вплотную, принялась шептать ему на ухо.

࿇࿇࿇

— Чё-то я сегодня уста-а-вшая, — как только стих звук машины, увозившей Майку и Дашку, Фогель сразу же прильнул к моему плечу. — Завалимся спать пораньше?

Мы втроем стояли на улице, провожая глазами автомобиль.

— Пораньше не получится, — я пророчески указал на соседский дом. Оттуда целенаправленной походкой выходил г-н Шарма. В одной руке он держал шахматную доску, в другой — пластиковый пакет, откуда доносилось знакомое побрякивание. «Минимум две бутылки, — сходу определил я, — а то и три!»

— Ох, — обреченно выдохнула Полинка, — только я немножко, ладно? А то опять нехорошо.

— Объелась! … Варь, поддержишь? Отметим сегодняшние труды?

Варвара тоже вздохнула и, за неимением Дашки, отправилась накрывать нашу всегдашнюю «поляну».

Шарма пожал мне руку и низко поклонился Полинке. На лице его гуляло недоумение.

— Сергей, — сказал он, — этот ваш гость…

— Ну да, — подтвердил я.

— Я помню его! — твердо сказал учитель.

— Откуда? Он здесь первый раз.

— Нет, — уверенно заявил Шарма. — Это именно тот человек, который снял у моих родственников дом — еще за шесть месяцев до вашего появления. Уплатил сразу за полгода, но — как странно! — ни разу не появлялся. И… вот же совпадение: лишь только срок закончился, жилище арендовали вы!

Глава 128. «К ДОКТОРУ»

Теплые благодарные мурашки побежали по спине: я еще раз убедился, какая тесная связь существовала между нами, и как Серега старался заботиться о нашем семействе даже издалека. Это необычное ощущение не покидало меня и во время шахматных партий: я делал вид, что задумываюсь над очередным ходом, а сам размышлял об абсолютно сторонних вещах. Шарма подметил мое странное состояние и пытался развеять его на свой лад, щедро подливая хозяину.

Первым откланялся Фогель. Спустя полчасика нас покинула Варвара; за это время мы успели обговорить некоторые планы на будущее. Она живо загорелась мыслью организовать своего рода частную школу с ремесленно-художественным уклоном. Тотчас же, за разговором выяснилось, что именно Шарма и был истинным владельцем нашего домика, доставшегося пару лет назад по наследству от дальней родни. И он конечно же был не против сдать его под такое благое начинание. Как полагаю, присутствовала еще одна скрыто-эгоистичная причина: мой достойный собутыльник, уже осведомленный о нашем отъезде, втайне надеялся, что сохранив за собой «запасной аэродром», я все же буду изредка появляться под его гостеприимной крышей — к нашему обоюдному удовольствию.

… Дальнейшие недели текли неспешно. Как и было условлено, я потихонечку собирал вещи, то есть готовился к переезду. Варя блаженно бездельничала, а Полинка с головой погрузилась в дебри докторской диссертации: подходило время защиты, и она не могла говорить ни о чем другом. Или вообще молчала, всецело поглощенная малопонятными и высоконаучными мыслями.

Я бродил по опустевшим комнатам, меланхолично рассматривал и перебирал вещи, прикидывая, пригодятся ли они в «следующей жизни»: моей основной задачей было сократить наш багаж до минимума. По предварительной договоренности, достигнутой с Дашкой перед отъездом, я старался набрать ровно столько вещичек, чтобы на каждого приходилось по одному рюкзачку, который можно было бы взять в салон, и по одной сумке, которую следовало сдать в багаж. За десятилетие обитания в домике мы успели обзавестись не таким уж большим количеством барахла, и я поступил просто: организовал в свободной комнате три отдельные кучки — мою, Дашки и Майки. Дальше все было элементарно: я складывал аккуратные стопки футболок, джинсов и курток; самые старые или затрапезные — откидывал в сторону (в надежде, что владелицы не заметят их исчезновения)… Закончив, занялся обувью: вытащил все, что имелось в доме, во двор, отобрал наиболее приличную, отмыл, обслужил ее, основательно начистив или хотя бы обработав спреем; кое-где заменил шнурки — и оставил проветриваться на солнышке.

Последним бастионом хаоса и беспорядка были вещи Полинки, но она категорически отвергла неуклюжие попытки «помочь», то есть устроить основательную ревизию. «Надо будет — справлюсь!» — безапелляционно возразила она и выставила меня из комнаты. Впрочем, я не настаивал, ибо отлично знал, как споро и аккуратно собирается она в любой поход.

Существовала еще одна закавыка: Метелка просила (а точнее — требовала!) перевезти на новое место обитания «нашу собачку». Но тут уж воспротивилось все семейство, отлично представлявшее, какую головную боль доставит это разожравшееся и неопрятное, хоть и добродушное существо в любом аэропорту, особенно при пересадках. И мне пришлось отдельно провести переговоры с соседской ребятней, дабы те взяли шефство над Тузиком. Впрочем, детишки были не против. И даже Варя, которая планировала остаться здесь после нашего отъезда, призналась, что ей «будет как-то повеселее». «Дома — кот, здесь — пес! Вот так и обрастаешь хозяйством, — не без юмора заметила она. И, уже не столь оптимистично, добавила: — и обязательствами!»

࿇࿇࿇

«Фатер, фатер!» — кричала Метелка. Увы, я опять застрял на подъеме и сейчас, как и несколько месяцев назад, болтался на тросе, раскачиваемый ледяным ветром… Но не в горах: папочка был подвешен за огромный стальной крюк промышленного крана. Ехидные лица Лёни и Майки взирали на меня сверху — с ажурной стрелы. «Держись!» — издала вопль дочурка, но было поздно — я соскользнул с крюка и камнем полетел вниз!

Фу-ух! Приснится же такое! Я стряхнул остатки кошмара, однако знакомые звуки не утихали: Метелка действительно звала меня со двора.

Вся троица стояла у порога, донельзя бодрая и веселая. Оказывается, отправляясь на дневной отдых, я ненароком задел засов. Дверь заперлась, и сейчас они тщетно пытались разбудить обитателей этого сонного царства.

Чмокнув меня в плечо, Метелка высвободилась из рюкзачных лямок и ринулась на кухню: дочурка сильно оголодала за время обратного перехода.

— Как и обещал — в целости и сохранности! — Сергей помогал второй путешественнице снять рюкзак.

— Сразу вижу — прямо сияние исходит! — я ухватился за вторую лямку и поцеловал Дашку.

— Ага. Въедливая ученица попалась! «Растолкуй то», «объясни это», — чисто немецкая обстоятельность! Даже блокнотик прихватила.

— А коров хоть пасла?

— Целое стадо! — огрызнулась Дарья, но понарошку. На самом деле, она пребывала в абсолютно радужном настроении, и я мог только порадоваться. — И доила по ночам! Чтоб молоко не скисло!

— Обратно пешком шли?

— А как же! — гордо ответила она.

— Тогда идите ополоснитесь: водичка вполне теплая. И настоятельно рекомендую — прихватите Метелку! По-моему, ей это просто необходимо… Кстати, а где вы мылись?

— Прям в ручье! — восхитилась Дашка. — Знаешь, как здорово! И стирали там же! У меня аж вся охота лететь куда-то пропала. Останемся?

— Ну ты даешь! Я уже все собрал, как и условились! — и показал на стройные ряды обуви на крыше сарайчика. А потом повел ее в комнату и продемонстрировал результаты своих трудов.

— Надо же! Молодец!

Она с наслаждением скинула одежду, с грехом пополам прикрыла бедра полотенцем и пошла в душ, уцепив по пути Майку, основательно подзастрявшую у кастрюлек.

Сергей по-прежнему сидел на улице, болтая с Варей и Полинкой.

— Ты еще погостишь?

— Увы! Сейчас перецелую всех напоследок и отправлюсь.

— А чего так скоро? Может заночуешь?

— Да хозяйство не дает покоя, — огорченно приврал он, — коров подоить, коз загнать…

— Тебе б только языком трепать! — Полинка шлепнула его по плечу.

— Пройдемся вместе? — Сергей обращался ко мне.

— Конечно. Хоть до твоего порога.

— Не, до соседней улочки…

— А я? А мы? — возмутился Фогель.

— До калитки! Не люблю долгие прощания; тем более, и не прощаемся. Обещаю, что поприсутствую на твоей защите.

— Врешь! — Полинка расплылась от счастья.

— Ну почему же? Прикольно будет послушать чушь, которую ты станешь там нести. И оценить, поймут ли ее оппоненты и комиссия… Поэтому позволь нам сегодня с коллегой прогуляться в сугубо мужской компании, перекинуться парой фраз, да разойтись по домам? Угу?

… Проводы «до соседней улочки» растянулись на час. Все предшествующие дни у нас так и не нашлось времени поговорить наедине, поэтому сейчас я шел рядом, слушал негромкий голос, изредка задавал уточняющие вопросы и который раз поражался его невероятной ясности, позволявшей разметить наше будущее чуть ли не до конца года.

«Обязательно сделаете то-то, — он словно читал чужие судьбы по какой-то неведомой книге, — не забудьте зайти туда-то; вам наверняка понадобится вот это… Да, и передавай привет Савелию!»

Особое внимание Сергей уделял — нет-нет, отнюдь не Полинке, а Майке. Создавалось впечатление, что он выстраивает совместные планы, покрывающие наперед лет так пять. И я понимал, что теперь он всегда, пусть и незримо, будет с ней рядом.

На следующем перекрестке мой бывший коллега коротко рубанул ладонью в воздухе, обозначая невидимую границу.

Настало время прощания. Как и заведено у взрослых мужчин, мы не выказали особых сантиментов, а лишь стукнулись лбами, развернулись и молча пошли в разные стороны.

Я не выдержал и все же обернулся. Его знакомая фигура скрывалась в быстро наступающих сумерках. Почувствовав мой взгляд, он тоже повернулся и приставил полураскрытую ладонь к щеке.

— Вот дурак! — донеслось до меня. — Память ни к черту!

И добавил что-то невнятное.

— Что-что? — крикнул я.

Он повторил фразу, но ее заглушил порыв ветра, погнавший на меня облако пыли, от которого срочно пришлось закрыть лицо руками.

— Не понял! — снова заорал я.

Тут словно включились невидимые наушники, и я вновь ощутил — именно «ощутил», а не «услышал»! — его спокойный и насмешливый голос.

— Совет напоследок: сходили б вы к доктору…

— Куда-куда?!

— Я ж сказал: к доктору.

— К какому «доктору»? С кем? — глупо переспросил я.

Но звук в «наушниках» уже выключился. А его силуэт внезапно растаял в сумерках.

࿇࿇࿇

В три ночи ко мне таинственно приползла Метелка. Ей тоже не спалось.

— Па, мы ж захватим отсюда книжки? — озабоченно шепнула она.

— Обязательно! — подтвердил после некоторой паузы «дер фатер», с тоской прикинувший в уме, во сколько именно обойдется отправление весом в пятнадцать килограммов по маршруту: «Отсюда» — «Федеративная Республика Германия».

Глава 129. «АЙН, ЦВАЙ — ПОЛИЦАЙ!»: НЕВЕРОЯТНЫЙ РЕГБИЙНЫЙ МАТЧ

— Айн, цвай — полицай! — орала Майка на весь осенний лес, да так звонко, что с пожелтевших деревьев в ужасе срывались степенные пожилые немецкие вороны.

— Драй, фир — гренадир! — подхватывали мы с Уве и радостно тыкали пальцами друг в друга.

За его спиной из-под опавшего куста опасливо выглянул местный зайчишка. Он адекватно оценил ситуацию и неровными прыжками ринулся в сторону заросшей аиром дренажной канавы — спасать свою трусливую заячью жизнь.

— Фюнф, зекс — альте кекс! — вопила дочь.

— Зибен, ахт — гуте нахт! — во всю глотку вторили двое полицейских: бывший и настоящий. Уве был средним сыном Евы; худощавый и спортивный, он напоминал нам Эли.

Затем в дело вступал Савелий, ответственный за припев. И сейчас толстяк выводил жутким басом:

— Гут-гут, зупа’гут!

Он повторял эту фразу три раза. И потом добавлял: — Аллес зупа’гут!

Его корявый немецкий прононс скрашивала Дашка, охотно присоединившаяся к вокальным упражнениям историка. Попутно она ловко перекидывала из руки в руку регбийный мяч.

Это была невероятно заводная и глупая песенка-считалка, которую обработал чуть ли не тридцать лет назад итальянец по прозвищу «MoDo», так нелепо прервавший свою жизнь в расцвете лет и музыкальной карьеры. Метелка начала орать ее сразу же, как принялся моросить мелкий местный дождь. Мы выбрались на давно планируемый пикник еще по солнцу, и даже сейчас, когда окрестности поглотила серая хмарь, упорно, но тщетно подыскивали ровную площадку для «тотального регбийного сражения» (как витиевато выразился Савелий). Он мечтал вступить со мной в «настоящую схватку», и я с ужасом представлял, во что может вылиться столкновение с его тушей.

— Э-эх, жалко: нет здесь Ванечки! — рявкнул он; ловким приемом вырвал из рук Дашки овальный мяч и установил его на воображаемом центре небольшой поляны. — Всё — играем здесь! А то до вечера пробродим!

Метелка радостно швырнула рюкзак под корявую местную березку — в нем были все наши припасы, засучила рукава и подкатила повыше джинсы.

— Чур, я составляю команды! Дядь Савелий, ага?

— Ладно, тощая мелочь! Дели!

Дочка хитро сощурилась:

— Вы вдвоем играете с фатером. А мы — втроем с Уве. Идет?

На душе у меня отлегло.

— Порвем, как пыжик шапку! — начал бахвалиться историк. — Ты хоть прикинь наш общий с Серым вес. Лучше б сразу сдались! Или дать вам фору?

— Найн! Не надо, — с презрением отверг его предложение Уве. Он умел говорить по-сорбски (древнем славянском языке Верхней Лужицы), плюс за десять лет, что Савелий был женат на Еве, обучился всяким нашим словечкам, — и я достаточно хорошо понимал его. — Мы уничтожим вас на месте… Кстати, а кто такой «пыжик»? — заинтересовался он.

— Страшный зверь! — пояснил Савва, облапил мои плечи, увел в сторонку и принялся растолковывать диспозицию.

— Главное — держись за мной! — жарко бубнил на ухо заслуженный доктор исторических наук. — Мяч назад — тебе в руки! Дальше финтишь, прорываешься к зачетному полю. Если Уве рискнет войти в схватку (а ты его тяжелее в полтора раза), чтобы не терять темп — пасуешь мне. Только запомни: назад! Мяч отдают только назад! … А есть возможность — прицельно бей по воротам!

На другой стороне поля шло схожее горячее совещание.

— Ворота — вот и вот! — обозначил Савелий по два деревца, выросших на противоположных сторонах поляны. Перекладину, так и быть, размечать не будем. Любое попадание засчитывается.

— Это нечестно! — негодующе завопила Дашка. — Ваши ворота меньше!

— Ладно, — снизошел историк, уверенный в неминуемой победе, — разрешаю поменяться! Но судить все равно буду я!

— Фиг тебе! — запротестовала Метелка вторым голосом. — Ты будешь жульничать!

— Не буду, — поклялся он, приложив правую руку к сердцу. При этом Савелий незаметно подмигнул мне. — Да вы же правил не знаете! … А-а, какие к черту правила! Поехали!

Он с трудом, ибо мешало брюхо, согнулся в три погибели и протянул вперед две ручищи, улегшиеся на плечи Уве, — ну настоящий буйвол! Мяч лежал на земле между ними, и они принялись ожесточенно толкаться, чтобы сдвинуть противника с места.

Метелка пряталась позади Уве. Как только влажный от мороси мяч оказался в зоне ее досягаемости, она мигом схватила его и понеслась к нашему зачетному полю. Я конечно же предвидел такую хитрость; набрал скорость и пошел на перехват. Разозленный Савелий развернулся и, ревя, погнался вслед за ней. Мое столкновение с дочкой было неминуемым, но в последний миг она хитро вильнула и отпасовала маме. Дашка, прижав овальный мяч меж болтавшихся грудей, ринулась дальше. Я же, не поймав дочь, пролетел еще несколько метров… и напоролся на Савелия, тоже успевшего развить приличную скорость. «Бам-м!» — мы больно стукнулись лбами и свалились на разноцветную листву. Перекатившись по ней пару раз, оба игрока с тоской проводили глазами улепетывавшую Дашку. Перед чужими воротами она сделала обратный пас назад, и торжествующая Метелка, распластавшись в полете, на животе въехала в нашу зачетную зону. И, как это полагается в регби, намертво зафиксировала «попытку» о землю.

После успешной попытки полагался еще и штрафной удар в наши ворота. Мяч просвистел меж двух деревьев и улетел в чащу.

— Фигня, — мрачно пообещал Савелий, тряся пострадавшей при ударе головой и выплевывая изо рта пожухшие былинки, — сча мы вам покажем!

Но с «покажем» пока что были некоторые проблемы. Далее следовало выбить мяч как можно дальше, причем попасть за воображаемые границы регбийного поля. Савелий с легкость осуществил сей маневр и трусцой побежал к линии пресечения траектории мяча с краем поля.

Я вытянулся и прыгнул, ловя непривычный снаряд. Крепко зажал его под мышкой и рванул что было сил к чужим воротам! Но тут какое-то мелкое существо прыгнуло прямо в ноги, цепко и подло прихватив их, и я рухнул на землю. Воспользовавшись временным преимуществом, Метелка вновь заграбастала мяч и, специально приостанавливаясь, чтобы издевательски повилять задиком, неспешно побежала к нашей «зачетке». Ее страховала Дашка, а Уве вообще стоял в сторонке, оберегая честь родных ворот.

Но Метелку настигал Савелий.

— Ничего, мелочь, далеко не убежишь, — рычал он и делал хватательные движения. Дочурка еще больше сбавила скорость. Савелий прыгнул, но в качестве трофея ему достался лишь кроссовок, слетевший с Майки… Поздно! — мяч был перепасован Дашке! Та, заполучив его прямо в руки, даже не стала утруждаться беготней. Она вытянула длинную ногу и точнехонько отправила его в ворота.

Обе — и мама, и подлая дочка — просто визжали от восторга! Чистенький, абсолютно не вспотевший Уве горячо аплодировал им от любимых сорбских березок.

Савелий с кряхтением встал, швырнул кроссовок под ноги Метелке. «Объявляется минутный перерыв и водопой», — пыхтя, выдавил он.

Мы, обжигаясь, вливали в себя чай из термоса. Чай, что неожиданно, был щедро приправлен коньяком, и я поперхнулся. Метелка же сделала три глубоких глотка из своей чашки, удивленно похлопала белесыми ресницами и вылила остатки под куст.

— Ваш чай пахнет клопами! — брезгливо заявила она и взамен достала бутылку минералки.

— Надо сменить тактику, — шепнул Савелий. — Серый, ты порасторопнее — вот и лови свою дочурку, как можешь! А я навалюсь на фланг с Дашкой. Пробью его, а если Уве встрянет — снесу к чертовой матери… Ну что за позор, а?!

Мы хлопнули друг друга в ладоши и заняли места на поле.

Но ни «вторая», ни «третья» тактики не принесли никакого преимущества. Савелий, пользуясь самоприсвоенными правами судьи, начал было дико жульничать, назначая абсурдные штрафные удары в сторону ненавистных нераспечатанных ворот… но дело не двигалось с мертвой точки! Наловчившаяся Майка либо ныряла меж наших ног, либо выкрадывала мяч посреди лихой атаки противника. И даже несколько раз умудрилась проделать такие шикарные захваты, что мы с историком кубарем летели на землю.

Все было крайне просто: Уве с ленцой отбивал мяч от нераскупоренных ворот, Дашка ловила его в воздухе, передавала Метелке и та, визжа от возбуждения, прыгала и на огромной скорости въезжала на заголившемся пузе в зачетную зону.

— Стоять, кляйне шайзе! — крикнул я проносящейся мимо меня, как вихрь, Майке. Странно, но та послушалась и на миг притормозила.

— «Шайзе» произносится не так, па! Вот послушай: «ша-айзе!» … Уловил?

И поскакала дальше… «Двадцать шесть — ноль»!

Глаза Савелия Дмитриевича по-бычьи налились кровью. Получив очередной пас, он взревел и ринулся напролом по центру. Первой от доктора наук, как пластиковая кегля, отлетела Дашка. Майка, издали завидев обезумевший рычащий таран, ойкнула и благоразумно уступила дорогу. Уве, заскучавший и зазевавшийся у своих ворот, слишком поздно осознал всю опасность ситуации. Он бесстрашно пошел на перехват, но был сметен.

Любо-дорого было смотреть на победный прыжок Савелия. Он зажал снаряд в огромной ладони; как и положено, проехал пару метров на животе, с силой зафиксировал мяч на траве и издал угрожающий вой! Но фортуна не всегда выказывает благосклонность даже к победителям, ибо по инерции историк угодил головой в колючий куст мелкого шиповника и взвыл еще раз, теперь от боли.

Мы сообща кинулись извлекать бедолагу из ловушки… Вдвоем с Уве прислонили его — здоровенного, пыхтящего, потного и перепачканного — спиной к деревцу, а добросердечная Метелка принялась смывать грязь и кровь с лысины.

— Вот! — удовлетворенно хрюкнул Савелий, отпиваясь коньячным чаем. — А в следующий раз — пойдут играть все! И Еву притащим, и Полинку. Авось, чему-нибудь научитесь!

Глава 130. «ПОЗДРАВЛЯЮ!»

— Поздравляю!

Черные округлые глаза сельского врача (между прочим, он болтал на чистом русском, так как въехал в страну по немецкой программе предоставления гражданства потомкам евреев, пострадавших от нацизма) лучились от нескрываемой радости, будто он сам являлся законным отцом.

Полинка, вышедшая из кабинета УЗИ местной амбулатории, недоуменно воззрилась на свой голый живот. Провела по нему ладошками, стирая остатки противного геля. Я посмотрел тоже: живот как живот! Вон торчит знакомый выпуклый пупок; чуть ниже — убегает вниз и прячется под резинкой дорожка рыжеватой шерстки. И главное — никаких видимых изменений; разве что округлился малость — так это от теперешней спокойной жизни… Не, что-то не так! Наверное, доктор напутал!

— Это всегда случается неожиданно! Но представляю, как вы сейчас рады! — доктор упорно не замечал нашего замешательства. — Давненько собирались?

— Аж двенадцать лет, — с сарказмом ответила Полинка, — только вот папа мало старался.

Похоже, она успела полностью овладеть ситуацией; более того, отнеслась к ней с юмором — в отличии от «счастливого отца».

— Но получилось же! — доктор в восторге ударил ладошкой о ладошку. Его восхищение и искреннюю радость разделила худенькая медсестра (я любовался ее длинными ногами битых двадцать минут, пока дожидался Полинку с этой судьбоносной процедуры), которая еще раз протерла живот влажной салфеткой и сейчас помогала пациентке одеться.

«Наверное, — подумал я, — мне тоже следует как-то соблюсти приличия. Поздравить? Поцеловать? Узнать срок?»

— А когда примерно…

Это был абсолютно тупой и бессмысленный вопрос, так как мы вдвоем отлично знали «когда»… Но надо ж было хоть что-то сказать!

Доктор понял меня с полуслова. Он запустил программку на компьютере, еще раз внимательно сверился с бумажкой, которую не выпускал из рук, и внес какие-то данные.

— Начало мая — июнь, — уверенно сказал он. — Практически гарантирую! Чует мое сердце, — здесь док сменил тон на неофициально-доверительный, — пришлось приложить много усилий, раз ждали так долго… Я не ошибся? Ну какие ж вы молодцы!

Произнося последнюю дежурную фразу, доктор почему-то смотрел не на будущих родителей, а на свою молоденькую ассистентку. И та сильно покраснела.

От ширмочки с противоположного конца кабинета донеслось то ли сдавленное фырканье, то ли едкий смешок: это Полинка припоминала «совместные усилия», «приложенные» нами в этой достопамятной экспедиции.

Она вышла уже одетой.

— Девочка или мальчик, док?

— М-м, рано… — сказал местный эскулап. — Обычно пол определяют ближе к концу…

«К концу чего? — обреченно гадал я, — моей спокойной жизни?»

— Но кое-какие признаки, — тут доктор поднялся, подошел к Фогелю и по-врачебному беспардонно задрал ее одежонку, — извините, еще раз взгляну… Ага! Так вот, некоторые народные приметы и личный опыт — не поверите, у меня уже трое! — позволяют судить, что это девочка! Вы только представьте: де-воч-ка!

И док заботливо застегнул две нижние пуговки просторной, на выпуск, рубашки Фогеля; она была расписана мелкими, но веселенькими цветочками.

— Мазль тов! — брякнул я; эта фраза относилась то ли к семейству доктора, то ли к предстоящему пополнению нашего. И протянул гонорар. Тот поблагодарил, закинул конвертик в открытый ящик письменного стола и заверил:

— Я пользую семейство многоуважаемого херра Савелия и фрау Евы почти десять лет, поэтому обязательно буду заглядывать почаще и к вам… Нет-нет, бесплатно — чисто по-соседски и по-дружески. Не все на этом свете измеряется деньгами, не правда ли? …

И любезно придержал перед Полинкой входную дверь, пока та старалась непослушными руками вдеть в замочек «молнию» на куртке.

Когда дверь мягко захлопнулась, мы обнялись и постояли в полнейшем молчании минутки две.

— Выпьем? — неожиданно предложила Полинка. — Надеюсь, пиво мне можно? Прям вон в том трактирчике… Нальют?

— Только когда покажешь бармену удостоверение личности, — съязвил я. Погладил по животику, взял за ручку и бережно повел будущую маму и свежеиспеченного доктора исторических наук (защита успешно состоялась всего неделю назад) к пешеходной «зебре».

࿇࿇࿇

Что интересно, сарказма Дашки хватило всего на денек.

— Знаешь, от кого хоть? — только и спросила она, сраженная этой радостной вестью.

— Да разве всех упомнишь, — покраснел Фогель, условившийся свято хранить нашу общую (да-да, не забывайте еще и о Майке!) тайну.

— Мда-а… — скупо оценила ситуацию Дарья, — одно слово: «экспедиция!»

Мне пришлось встать на защиту:

— А сама?

— А что? — мигом запротестовала Дашка, сдерживая усмешку, — все приличненько было! Я всегда помню — где, когда, с кем! И сколько!

— Угу! В кустиках. На заднем дворе кафешки, разика три! Да еще и в нетрезвом виде… И вон оно, доказательство, — палец в нос… и по двору слоняется!

Дашка стыдливо умолкла.

 — … Слоняется, в руке топор, на голове шлем: «совсем как у викингов, па»! — неспешно продолжил я. — И требует называть себя Рагнаром Кожаные Штаны.

— А шлем она где притырила? В музее? — ужаснулась мама.

— Зачем же! Савелий пособил. Они на пару ведерко старое раскромсали, ремешок и рога приделали! В качестве подшлемника — любимую шапчонку Фогеля использовали: придется новую покупать.

— А почему на датском?

— Так знаешь, как доходчиво объяснила? «Норвежские викинги были первооткрывателями; шведские — торговцами и воинами. А даны — самыми отвязными и подлыми завоевателями. Мне они больше всех нравятся, фатер!»

Полинка, стараясь не дышать на окружающих, не развязывая, неуклюже скинула кроссовки, стянула куртку через голову и неуверенными шажками (мы все же изрядно засиделись в этом уютном кабачке посреди бела дня!) побрела по лесенке на антресоли — во владения Метелки. Не раздеваясь, облегченно рухнула на узкую кушетку — «походное ложе Рагнара Кожаные Штаны» — и сладко засопела.

࿇࿇࿇

Ее удалось добудиться лишь к вечеру. Она встала, вяло посидела с нами за общим столом, снова улеглась. Так она проспала до середины следующего дня. А зря! Иначе б Полинка имела возможность наблюдать, как много интересных событий разворачивается вокруг.

Во-первых, сразу после завтрака исчезли Майка и Дашка. «Ждите с сюрпризами», — таинственно пообещала Дарья.

Во-вторых, Савелий с Евой принялись дружно обустраивать под молодую (вернее, не столь уж молодую!) маму последнюю комнату, оставшуюся после детей. Все трое взрослых сыновей разъехались из родительского гнезда, и одна из двух освобожденных ими комнат в двухсотлетнем фахверковом доме еще пустовала. Бывший кабинет под самой крышей, если вы помните, был отремонтирован Дашкой с Савелием еще до нашего приезда — и предоставлен в наше безраздельное владение. «Обойдусь, — благодушно пыхтя, утверждал историк, лично перебазировавший тонны книг и черепков в комнату старшего сына Евы, — мне там сподручнее». На самом деле, из-за своей толщины ему было лень всползать на эту «воробьиную стреху» по сто раз за день.

Метелку, как я уже говорил, засунули поближе к нам — островерхая крыша была столь высока, что в ней имелся еще и «второй полуэтаж», то есть антресоли, на которых и обитала дочь. Антресоли были местечком глухим, таинственным, с узкой лесенкой и шикарными резными перилами, да еще и косым окном, проделанным в черепице. И под мягкое убаюкивание дождика Метелке особенно хорошо мечталось там о пиратских набегах или рыцарских сражениях.

Итак, оставалась последняя пустовавшая комната. Стараниями наших гостеприимных хозяев из нее был безжалостно вычищен весь сентиментальный хлам, который зачастую хранится после отъезда давно возмужавших детей. Сейчас комната была абсолютно голой, но деятельная Ева уже прикидывала, как здорово она выкрасит стены нейтральной белой краской и как ее простенькое убранство будет освещаться лучами восходящего солнца. Выросшая в экс-ГДР — стране, помешанной на спорте, совместном, не взирая на пол и возраст, купании голышом и здоровом образе жизни, — Ева считала, что солнце, свежий воздух и достаточное количество холодной воды — лучшие друзья всех детей. В принципе, особенно глядя на Метелку, так оно и было, но я побаивался, что в своем физкультурно-воспитательном задоре бывшая гимнастка может слегка переборщить.

Метелка с Дашкой возникли на пороге аккурат к тому торжественном моменту, когда я наглухо прикрыл кастрюлю, дал ей потомиться еще мгновение и выключил газ… Да-да, у плиты, как и всегда, стоял ваш покорный слуга — а кто б сомневался! Мама и дочь перли на себе объемистые пакеты, а сопровождавший их таксист внес и поставил в углу здоровенную коробку с чем-то тяжелым.

— Ведите! — задорно крикнула Дашка.

Упирающуюся хмурую Полинку насильно доставили в зал. «Чё еще за хрень вы затеяли?» — было написано на ее заспанном лице.

Все, включая Еву, Савелия и меня, собрались вокруг большого фамильного стола, пережившего немало веков, войн, поколений и семейных празднеств.

— Раз! — и Метелка выложила на сияющую немецкой чистотой столешницу основательную стопку разноцветных пеленок.

— Два! Ссытесь на здоровье! — воскликнула Дарья. И рядом возникла гигантская упаковка памперсов.

— Три! — похвалилась Майка нераспечатанным «детским набором», состоявшим из бутылочек, сосочек, чашек-непроливаек и прочей дребедени.

С Полинки слетел весь сон. Она изумленно обозревала нежданные подарки.

— Четыре! — Дашка пнула картонную коробку. — Савелий, доставай!

Историк, кряхтя, нагнулся, взрезал канцелярским ножом упаковочный скотч и принялся передавать нам детали от детской колясочки… «Ничего себе карета, — радостно бормотал он, — да тут меня можно катать, если напьюсь!»

— Ну вот, вроде и все! — скромно подытожила Дашка, когда вконец ошарашенный Фогель принялся обцеловывать своих волхвов.

— Ой, стоп, забыла главное! — Метелка вырвалась из его нежных объятий и занырнула под стол. Оказывается, там притаился еще один пакет, о котором запамятовали во всеобщей суматохе: — А это — лично от меня!

И дочка стала выкладывать на всеобщее обозрение свои персональные подарочки будущей сестренке. Позвольте мне привести их отдельным списком:

1. Пластиковый пистолет с внушительным стволом.

2. Пластиковый же меч в ножнах.

(Нет-нет, не переживайте: тупые и гладкие, они были абсолютно безопасны даже для малышни).

4. Большая фигурка американского морпеха. Его сытая бронебойная рожа живо напомнила мне Большого Дода.

5. Детская походная аптечка с красным крестом на брезентовом боку. К ней прилагался пластмассовый градусник с температурой, навечно застывшей на отметке «36,6», небольшая клизма, трубка-фонендоскоп и прочие медицинские причиндалы.

6. Сдутый в лепешку футбольный мяч с насосом.

7. Толстенная иллюстрированная книжка для детей — с весьма откормленными Гензель и Гретель на обложке. Но это был отнюдь не сборник слюнявых сказочек, а по-немецки обстоятельное практическое пособие под многообещающим названием «Как выжить в горах, в лесу и на воде».

— Пригодится, когда подрастет! — оптимистично заверила дочь.

Будущая мама тут же жадно пролистала эту роскошную энциклопедию выживания. Наша любимая подруга стояла прямо под старинной люстрой (Савелий отыскал ее где-то на аккуратной немецкой мусорке и скрупулезно реставрировал), и сейчас, в ее теплом косом свете, все мы смогли наконец-то лицезреть слегка округлившийся животик.

Полинка заметила любопытные взгляды, положила книгу на краешек стола и обхватила живот руками, из-за чего он обрисовался еще рельефнее.

— Вот это я нагуляла! — самодовольно хмыкнула она.

ЭПИЛОГ

Когда в немецкой школе настала пора осеннего сочинения «Как я провел это лето», в конкурсе гарантированно победила Метелка!

Догадываетесь, почему?

Да потому что никто из ее одноклассников не преодолел столько непроходимых троп в высоченных горах на «Крыше мира»… Потому что ни у кого из местных благополучных школьниц нет такого количества поклонников среди непальско-тибетской и даже израильской ребятни. Потому что никого из них никогда не похищали террористы. Никто не участвовал в тайных операциях «Дувдевана» и АМАНа, не открывал древнее терма, не подвергался «уж-жаснейшим опасностям» в иных увлекательных приключениях. Никто не исполнял роль наводящей ужас «Белой Владычицы перевала»…

И, как итог, — ага, это сию секунду ревниво напомнила мне героиня! — ведь именно ее официально признали воплощением-тулку йогини Кхандро Дордже… А это, как вычурно выражается сама Майка, «не яка оседлать!»

Но самое главное: ведь только у нашей дочурки имеются такие замечательные родственники и друзья: ее лама, ее верный Штурмфогель, а также «теть Ира», «теть Варя», «теть Ева», надежный толстяк Савелий, грозный верзила Дод, невозмутимый Пунцог, отзывчивый Шарма, оборотистый Лёнчик, хитроумный диверсант «папа Эли», смуглая добрячка Анат, белокурая тощая коза Яэль, «фатер», «муттер» и прочая многочисленная «седьмая вода на киселе»…

Короче говоря — ВСЕ МЫ.

P.S. Нет-нет, это еще не конец! Обязательно перелистните страницу: вас ждут два примечательных дополнения.

ОТ АВТОРА: КАТЕГОРИЧЕСКИЙ ОТКАЗ ОТ ОТВЕТСТВЕННОСТИ

Бильбо часто повторял, что на свете всего одна Дорога, что она как большая река: истоки ее у каждой двери и любая тропка — ее проток. «Знаешь, Фродо, как опасно выходить из дверей, — бывало, говорил он. — Ступишь на дорогу — и сразу хватайся за ноги, а то живо окажешься там, где ворон костей не заносил. Вот видишь эту тропку? Так это она самая ведет через Лихолесье к Одинокой горе, а оттуда прямиком в тартарары».

Джон Рональд Руэл Толкиен. «Властелин колец»

Старый мудрый хоббит Бильбо был абсолютно прав! Так оно и получается; по-крайней мере — в одном отдельно взятом случае. Ибо меня, как давнего друга семьи, позвали «чуть-чуть улучшить» школьное сочинение Метелки… Нет, ошибки я конечно же исправил — на это ушло полчаса, но, по чистой случайности, оставил себе черновик. И он не давал мне покоя аж несколько месяцев!

Вот как получилось, что маленькая-маленькая «тропка», всего-то страничек девять, привела меня к истокам этой большой реки — то есть Книги. Поэтому будем считать, что ее настоящим автором является сама Майя: я лишь добавил и обработал некоторые публичные и непубличные семейные подробности, которые (после долгих стеснительных раздумий и сомнений) сообщили ее родители и сама героиня.

Одним словом, на основании вышеизложенного я с радостью и невероятным облегчением снимаю с себя любую моральную, фактологическую и прочую ответственность, связанную с публикацией настоящего издания.

Также хочу отдельно предупредить: будьте осторожны! Ибо воспитание детей непедагогичными способами, описанными в книге, чревато весьма серьезными последствиями для физического и психического состояния самих родителей… Ну а из ваших юных отпрысков обязательно вырастет черт знает что!

Не удержусь и добавлю: «И сбоку — бантик!»

ПОСЛЕСЛОВИЕ ИЗДАТЕЛЯ: И СНОВА О ДОРОГЕ

Когда книга была готова к производству, я получил экстренное, но, увы, слегка припозднившееся письмо от автора. Не в состоянии выполнить его первую просьбу по сугубо техническим причинам, охотно выполняю вторую, не редактируя и не перерабатывая приводимый ниже текст.

Итак, цитирую:

Уважаемый издатель!

Нижайшее пожелание: вставьте в оригинал-макет новые и, как мне кажется, весьма любопытные новости из жизни моих друзей… И только — умоляю! — не огорчайте меня отказом! А не получится логически подверстать их в одну завершающих из глав, хотя бы присобачьте этот кусочек в самый конец.

И обязательно(!) завершите его цитатой из Сэмюэля Джонсона (того самого, кто так метко высказался насчет патриотизма — «последнего убежища негодяя»): я наткнулся на этот перл абсолютно случайно, сунув нос в книжку Вальтера Скотта, которую Метелка позабыла в беседке. Ну не отпускает меня тема Дороги… что поделаешь! И еще, как мне кажется, она наилучшим образом подходит по духу ко всему повествованию.

Аж уж продолжение сей истории я Вам непременно организую! И почти что гарантирую!

Буду крайне Вам признателен!

С глубочайшими извинениями и надеждами на дальнейшее сотрудничество,

Рами Розенфельд

… Ну что же, держите! Вот они, эти «любопытные новости» — без каких-либо изменений:

Первый раз я увидел новое пополнение семьи Сергея лишь следующей осенью.

Мое прибытие в гости было запланированным, однако, добравшись в их сорбско-лужицкие края на аккуратном рейсовом автобусике, я с удивлением отметил, что меня особо не ждали! И вообще, первым человеком, которого я повстречал во дворе, был огромный сумрачный мужчина — не чета даже Савелию! Бородач восседал на перевернутом цинковом корыте и здоровенными лапищами зашивал варварски разорванный регбийный мяч.

Именно по последней примете я понял, что передо мною пресловутый «Ванечка»: доктор геологических наук и, по совместительству, давний напарник Савелия Дмитриевича по баталиям на зеленых полях. Мы были наслышаны друг о друге, но никогда не встречались.

— Неудачно упал во время атаки, — буркнул он вместо приветствия. И, подслеповато прищуриваясь, стал нанизывать «цыганскую иголку» (да-да, именно таким дурацким способом!) на непослушную суровую нитку.

Под навесом, увитым плющом, стоял стол. Он был покрыт легким детским одеяльцем. На нем — расстелена пеленка, а на пеленке возлежала очень красивая девочка с преогромными глазищами. Однако сейчас она была красной от плохо скрываемой злости, ибо давным-давно настало время обеда, а ее почему-то не кормили.

Нет, она не плакала, не хныкала, но лишь недовольно кряхтела, морщила маленькое личико и зорко поглядывала по сторонам: не несут ли долгожданную бутылочку?!

Из дома стремглав выскочила Метелка. Наша общая дочурка сильно вытянулась, похорошела и приобрела некоторый европейский лоск. Завидев меня, она даже не удивилась.

— О, Рами приехал! — воскликнула она. — Шалом! С прибытием!

Торопливо чмокнула в щеку, походя отобрала у Ванечки иголку, ловко продела в нее нитку… и — я даже не успел возмутиться подобным невежливым обращением с дорогим гостем! — быстро унеслась на улицу, словно в очередной раз спасалась от заслуженного нагоняя.

Собственно, так оно и было. Ибо вышедшие следом Дашка и Полинка (одна держала бутылочку с молочной смесью, другая — тащила банку свежевскрытого пюре) не преминули — даже не сказав для приличия «здравствуй!» — экспрессивно поведать мне о последних совместных похождениях двух сестричек.

Итак, Метелка выкатила коляску в город, да загулялась. И младшая, заработав на свежем воздухе зверский (то есть сугубо семейный!) аппетит, стала активно проявлять свое возмущение, выразившееся в весьма громких криках. Дело было на центральной площади маленького и сонного немецкого городка (или большого поселения — как вам будет угодно), и Майка, не придумав ничего лучшего, извлекла сестру из коляски, а вместо обычной соски-пустышки, — та, к несчастью, вывалилась из беззубого рта на землю, — заголила и сунула ей левую, едва намечавшуюся грудь.

Придерживая одной рукой изголодавшееся создание, свободной она быстро волокла за собой коляску, торопясь обратно «нах хауз». Коляска подпрыгивала на аккуратной немецкой брусчатке конца восемнадцатого века и привлекала всеобщее внимание.

Сами понимаете, вид юной девушки, «кормящей» впалой воробьиной грудью голодного младенца, вызвал, мягко говоря, некоторое беспокойство у сердобольных немцев и немок. И до дома ее сопровождала небольшая толпа, решившая разузнать — где ж проживают эти варвары-родители?! Причем отдельные назойливые тетушки настаивали на срочном вызове полиции и прочих социальных служб.

На Метелкино счастье, «фрау директора Еву» хорошо знали и уважали в округе. Ей пришлось выйти на улицу и слегка разъяснить ситуацию; затем толпа быстро рассосалась, и сразу три «мамы» кинулись готовить молочную смесь, ибо при дистрофической комплекции Полинки кормить ей было почти нечем…

— На, держи! — Дашка сунула мне сытый сверток, из которого теперь доносились весьма довольные звуки, сопровождаемые таким же удовлетворенным порыгиванием. — Попробуй укачать, а мы… — ох! — передохнем немножко! И за что ж нам такое?!

— «Гули-гули»… — я аккуратно принял девчонку и пробормотал первую пришедшую на ум чепуху.

Два огромных глаза сразу же открылись и уставились прямо на меня. «Какие еще к чертям "гули"?!» — словно вопрошали они.

࿇࿇࿇

И вот — заполучите от меня на сладкое! Ибо до сих пор я так и не раскрыл вам, как назвали сестричку… Только предупреждаю, не падайте со стула!

А окрестили ее, по старой немецкой традиции, вычурно. Вы только вслушайтесь: «Ева Майя Тополина»! … Да-да, еще раз — медленно и с расстановкой: «Ева — Майя — Тополина»!

Как видите, на первом плане маячила жена Савелия Дмитриевича — так уж Полинке хотелось сделать приятное этой гостеприимной семье! «А родись мальчик — записала б Савелием! — заявила она, смеясь на весь двор, — увы, не свезло! Может в следующий раз?»

На втором месте… Ладно, давайте я не буду пояснять?

«А чё, зато удобно! — уверяла всех Метелка. — Прикинь, фатер: зовешь одну, а заявляются сразу двое!»

Ну и третье имечко тоже подсказала Майка: «Полина — Тополина! … "Полина, куда задевалась твоя Тополина?" — Хорошая дразнилка получится!»

Ну а как ее сестричку кликали домашние? Да просто и коротко: «Ма»! Или более протяжно: «Ма-а!» — здесь все зависело от контекста и ситуации. Например: «Ма! Не суй грязный пальчик в рот!» … или «Ма-а! Я ж только постелила сухую пеленку, а ты …!»

Ясно?

Ну вот, теперь, пожалуй, точно все! А некоторые особенно постыдные подробности — например, как в немецкой школе Метелка отменно расквасила нос наглому отпрыску «палестинских беженцев»; как умудрилась обучить маленькую Ма ее первому слову (намекну, что оно начинается с буквы «ж» и заканчивается на «а», — догадались?!), как чуть не укокошила топором викинга своего любимого Уве, равно как и многие другие, — я решил не приводить.

Но обязательно поведаю о них в другой раз, ибо наше повествование однозначно не заканчивается… Почему? Да вы сейчас поймете сами. Ибо как много-много лет назад написал Сэмюэль Джонсон:

Смеялись много мы и пели много,

Хотели, чтоб не кончилась дорога.

И, как от наважденья колдовского,

Для нас дорога удлинялась снова.

Ваш Рами Розенфельд,

2018—2023, 2024.