Титульная страница

Рами Розенфельд

БРОДЯЖКА В ВАДЖРНОМ КРУГЕ

Буддийский детектив

Изд. 2-е, испр. и доп.

Возрастное ограничение: 25+ лет

2024

Аннотация и выходные данные

ББК 86.35

                Р 64

УДК 294.321

Р 64                Розенфельд, Рами

                Бродяжка в ваджрном круге: буддийский детектив / Р. Розенфельд. — Изд. 2-е; испр. и доп. —  2024. — 815 с.

В этой книге найдется все: детективная интрига, бесследно пропавший офицер, конкурирующие спецслужбы, смертельные схватки и убийства, любовный треугольник, тибетские ламы, буддийские наставления и весьма странные, если не мистические события. А еще — верные друзья, всегда готовые прийти на помощь, и сильные целеустремленные женщины. Однако  внимательный и вдумчивый читатель неизбежно откроет в ней самое главное — историю возникновения и развития воззрений Ваджраяны («Алмазной Колесницы») и Дзогчена («Великой Завершенности») — высочайших тайных учений о природе человеческого ума, когда-либо существовавших в этом мире. Автором также приводится множество захватывающих и малоизвестных подробностей из истории древней добуддийской традиции Бон, средневекового и современного Тибета.

Издание предназначено для широкого круга поклонников буддийской, исторической, приключенческой и детективной литературы.

ББК 86.35

(СС) Рами Розенфельд, 2014—2018.

(СС) Рами Розенфельд, 2023—2024.

Лицензия CC BY-NC-ND 4.0

https://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/4.0/legalcode

Возрастное ограничение: 25+ лет

ЛИЦЕНЗИРОВАНИЕ

Данная книга распространяется автором свободно и бесплатно.

Произведение публикуется под лицензией Creative Commons, версия Attribution-NonCommercial-NoDerivatives 4.0 International (CC BY-NC-ND 4.0). Лицензия предоставляет вам определенные права и налагает следующие обязательства:

ВЫ МОЖЕТЕ:

Свободно делиться (обмениваться) — копировать и распространять текст книги на любом носителе, в любом формате и объеме среди неограниченного круга лиц. Лицензиар (автор) не вправе аннулировать эти свободы, пока вы выполняете условия лицензии.

ВЫ ОБЯЗАНЫ:

При распространении книги (или ее частей) в любом виде, а также цитировании — обеспечить соответствующее указание авторства и предоставить ссылку на лицензию CC BY-NC-ND 4.0. Вы можете делать это любым разумным способом, но не таким, который подразумевал бы, что лицензиар одобряет лично вас или ваш способ использования произведения.

Рекомендованное указание:

Розенфельд, Рами. Бродяжка в ваджрном круге: буддийский детектив / Р. Розенфельд. — Изд. 2-е; испр. и доп. —  2024. — 815 с.

(СС) Р. Розенфельд, 2023. Лицензия CC BY-NC-ND 4.0.

ВЫ НЕ ВПРАВЕ:

1. Перерабатывать, преобразовывать материал книги или брать его за основу для производного произведения. Примечание: изменение элементов оформления, форматирования текста или формата файла не является созданием производного материала.

2. Использовать произведение  в коммерческих целях или извлекать иную материальную или нематериальную выгоду; например: продавать его в любом виде и на любом носителе, брать плату за прочтение или распространение, а также самостоятельно (без письменного разрешения лицензиара) публиковать полный текст издания на любых веб-ресурсах (файлообменниках, в электронных библиотеках, интернет-магазинах), которые занимаются распространением литературы, взимая за нее плату, или осуществляют это безвозмездно, но получают косвенную прибыль, демонстрируя рекламу на своих веб-страницах.

3. Применять юридические ограничения или технологические меры, создающие другим лицам юридические или технологические препятствия в выполнении чего-либо из того, что разрешено настоящей лицензией.

ВАЖНО:

Вышеперечисленные условия не заменяют полный (официальный) текст лицензии. С ним вы можете ознакомиться на сайте Creative Commons Corporation:

https://creativecommons.org/licenses/by-nc-nd/4.0/legalcode

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга посвящается моему учителю — буддийскому мастеру линии Карма Кагью ламе Уле Нюдалу (Ole Nydahl), чья неистощимая энергия, безличностная любовь, чудесное и весьма специфичное чувство юмора привели за пятьдесят лет его плодотворной деятельности к Дхарме десятки тысяч людей в самых разных странах.

࿇࿇࿇

Я писал эту книгу максимально откровенно и честно, не взирая на каноны, авторитеты, древние и современные сказочки о «святом Тибете» и расхожие благоглупости типа «все пути едины; все ведут к истине». И посему она не предназначена для нескольких категорий читателей.

Первая весьма метко называется «уже спасенные» и включает в себя истовых адептов отдельных буддийских школ, увязших в закостеневших и жестких представлениях о том, какой «должна быть» Дхарма.

Вторая собрала под своим крылом любителей носить «буддийские розовые очки», то есть лиц, пребывающих в счастливом неведении и априорно не способных к критическому осмыслению и анализу действительности: исторических фактов, событий и персоналий.

И третья поголовно состоит из активных завсегдатаев эзотерических веб-форумов. Тут, как говорится, комментарии излишни!

Виноват, запамятовал: еще не рекомендую читать ее ханжам, стыдливо краснеющим от одного только упоминания о близких отношениях с прекрасной половиной человечества.

С полной ответственностью предупреждаю: все вышеперечисленные категории данная книга может сильно расстроить, огорчить, а тем паче — оскорбить.

Таким образом, я хочу поделиться своим личным двадцатилетним опытом с непредвзятой аудиторией, обладающей открытым, живым и свободным умом. Именно на нее я надеюсь и рассчитываю.

ЧАСТЬ I. КЬЮНГ

Глава 1. «ЕЩЕ! ЕЩЕ!» … И ИНЫЕ ПОСЛЕДСТВИЯ ПОХМЕЛЬЯ

Глаза открылись, и я попытался сфокусироваться на каком-нибудь привычном предмете. Получилось! Язык занимал почти весь рот, был шершавым, пересохшим и непослушным. Я позволил себе полежать ровно минуту, прислушиваясь к утренним ощущениям, и только потом вялым усилием влажной ладони хлопнул по кнопке будильника. Он издавал мерзкое комариное пищание: «Вставай, полковник! Пора на службу!»

Будильник упал со столика на пол. Попутно я едва не умудрился свалить большую чашку, традиционно стоявшую рядышком в подобных случаях. Чашка оказалась пустой и сухой, словно русло реки в пустыне Калахари. Банальное сравнение, но так оно и было.

Задайтесь вопросами: легко ли просыпаться в пятьдесят лет, особенно когда вчера весь коллектив нашего отдела и примкнувшие бездельники из соседних подразделений до полуночи отмечали в одном из злачных мест твои новенькие полковничьи погоны? Полагаете, что можно прослужить в органах почти тридцать годков и не иметь при этом повышенное давление, аритмию, увеличенную печень, лишний вес и кучу других профессиональных болячек, тесно связанных с собственным алкоголизмом? Вы молчите?! То-то! … Лично я вообще не советовал бы заводить разговор о подобных вещах в моем присутствии, особенно когда наш Сережа только что проснулся утром — в обнимку со своей лучшей подружкой, головной болью, и похмельем, уныло примостившимся на краешке постели.

На сборы у бывшего гвардии сержанта, то есть у меня, болезного, по привычке уходило всего двадцать минут. Итак, шестьдесят секунд я отлеживался на стареньком скрипучем диванчике после звонка будильника, затем привычным армейским движением откидывал одеяло и простыню — проветриваться, распахивал окно пошире. Еще парочка минут уходила на заваривание молотого кофе — прямо в стаканчике, пять — на сам кофе и раскуривание первой за день сигареты. Последнее я традиционно делал, сидя на новеньком унитазе. Семь минут я стоял под душем, брился и чистил зубы. Пока я тщательно, по-казарменному, застилал постель (ненавижу беспорядок, особенно немытую посуду и разбросанное белье), мои коротко подстриженные волосы успевали просохнуть. Одевался я всегда молниеносно, словно по команде: «Рота, подъем! Тревога!» Ровно в двадцать минут девятого я уже выкатывался из дома. А дальше, на ближайшую остановку, ноги шли сами — отдельно от их непутевого хозяина и его больной головы.

Мои босые пятки ощутили чистоту прохладной плитки на полу в туалете. Я сделал первый глоток кофе, запив им таблетку анальгина. Затянувшись последней оставшейся в пачке (второй или третьей за вчерашний день!) сигаретой, я, восседая на голубом унитазе, как китайский император на троне, попытался восстановить в памяти прошедший вечер.

Сабантуй был организован в кафе «Еловая ветка». Весь наш народ умудрился уместиться в семь или восемь автомобилей, которые мы беспорядочно бросили на стоянке перед входом в это небольшое заведение, воздвигнутое в близлежащем парке неподалеку от управления и вечно издававшее дурманящие запахи шашлыка. Проходя мимо после работы (как обычно — голодным) и издалека ловя ароматы мангала, меня всегда нестерпимо тянуло дернуть стаканчик-другой.

Те, кто был вчера за рулем, традиционно пили наравне с остальными — один фиг все постоянно гоняли на машинах пьяными: вряд ли какой-нибудь внезапно обезумевший обладатель полосатого жезла осмелился бы задержать человека с нашими «корочками». В багажниках на замену всегда валялась куча фиктивных автомобильных номеров, а в карманах частенько лежало два-три вполне легальных удостоверения самых разных служб — с реальными фотографиями, но абсолютно липовыми должностями и фамилиями.

Первый стакан (мы специально захватили с собою граненый, ибо в этом мажорском кафе таковых не держали) — был конечно же моим! Если кто не слыхал о наших офицерских традициях, то я сейчас расскажу вам поподробнее. Итак, в него бросают новые звездочки; в описываемом случае — три большие, полковничьи. Стакан доверху наполняется водкой. Ты обязан выпить его залпом, не переводя дыхание, попутно вытрясти в рот содержимое, а потом — аккуратно выплюнуть звездочки обратно. И затем — обратиться к самому старшему по званию, например: «Товарищ майор, лейтенант такой-то представляется по случаю присвоения очередного звания». Не поперхнулся и произнес все это без запинки, вот тогда ты — молодец и имеешь полное право считаться полноценным офицером, только что перепрыгнувшим на новую карьерную ступеньку! … Служи, лейтенантик, дальше — тебе еще пахать и пахать! А мы свое почти что отфигачили.

Я переходил в подполковничьих погонах ровно три года: именно «переходил», а не «проходил». Чтобы перескочить на следующий уровень, упершись со временем в предельный офицерский «потолок» по занимаемой должности, необходимо либо иметь хорошие отношения с начальством (чем я никогда не мог похвастаться), либо, до блеска вылизав задницу руководству, постараться на время попасть на так называемую «плавающую ставку» — их специально держат для подобных случаев… Вы, наверное, не знаете всей нашей кухни, поэтому я постараюсь объяснить ее более детально. Чтобы повысить сотрудника до следующего звания, получить которое не позволяет штатное расписание, тебя временно переводят куда-нибудь на новую, более высокую должность. Спустя примерно месяц ты благополучно получаешь очередные погоны и через недельку-другую следующим приказом возвращаешься обратно в родной отдел.

Но мне немножко повезло. Ушел на давно заслуженную пенсию мой хороший друг и собутыльник — заместитель начальника нашего подразделения, человек беззлобный, добрый и простодушный. И, поскольку с «блатными» кадрами, вечно стремящимися пролезть на такие теплые и достаточно безответственные ставки, оказалось временное затишье, на нее абсолютно внезапно назначили автора этого повествования. Что, признаюсь, было исключительно нежданным и непредсказуемым решением руководства: сам-то я давно собрался уволиться в отставку с текущей должности.

… Виноват, немного отошел от темы. Итак, первый граненый стакан был моим. Но и все последующие — тоже! Отдельская молодежь, почти поголовно состоявшая из отпрысков чьих-то «достойных родителей» в весьма больших погонах, боязливо и с явным интересом наблюдала, как у новоиспеченного полковника дернулся кадык, когда он лихо вылил в глотку первые двести граммов и без запинки отрапортовал привычную фразу начальнику отдела… А потом, как водится, понеслось: народ поднимался по старшинству, и каждый произносил в мой адрес какие-то славословия. Ну а я, что вполне естественно, был обязан хотя бы вежливо пригубить рюмку.

Примерно в восемь вечера наш начальник, уже давно поглядывавший на часы и с тоскою прикидывавший — во что выльется продолжение пьянки, как много гипотетических «ЧП» она может принести и насколько будет неработоспособным завтра весь отдел, с трудом произнес: «Ну ладно, мне пора! Вы… это… ведите себя достойно. Завтра жду всех к девяти». Он, пошатываясь, двинулся к выходу в сопровождении лизоблюда-мальчишки — вечного ординарца, услужливо доставлявшего его домой.

С уходом шефа празднество заметно оживилось. Народ сдвинул стулья; тостов стало меньше, а водки — прибавилось, ибо я незаметно подозвал администратора, заказал еще несколько бутылок и заодно попросил немного благообразить бардак на общем столе. Надо сказать, что подходить к нему лишний раз местные официантки побаивались: несведущему человеку очень трудно отличить нашего брата-офицера от обыкновенного бандита — как по рожам, так и по поведению… Кто-то из наиболее трезвых (или наоборот — самых пьяных?) сотрудников уже начал зазывать отдельских девчонок на танцы. Я же потихоньку ускользнул проветриться на заднюю безлюдную веранду: она выходила прямиком в лесочек, и музыка там не так давила на уши.

Чувство опьянения еще не успело накрыть весь организм, зато на сердце давила тоска середины рабочей недели. Я докуривал в одиночестве первую пачку, когда кто-то закрыл мои глаза влажными и теплыми ладошками, а две небольшие грудки прижались где-то между лопатками…

— Один? Куришь?

И я сразу понял, кто стоял у меня за спиною. Я хорошо знал ее запах.

Даша. Я устроил ее на гражданскую должность в наш отдел лет десять назад — совсем девчонку, едва-едва успевшую закончить юридический техникум. Это не было протекцией, просто подразделение катастрофически нуждалось в грамотном делопроизводителе. Предыдущая молодая коза, которую конечно же воткнули к нам по блату, умудрилась не только запустить все бумаги, попутно наведя в них дикий хаос, но и, спустя всего год, залететь от кого-то из руководства. Я лично просмотрел несколько предложенных кандидатур, но их познания компьютерной техники и хотя бы малейших основ документооборота были настолько удручающими, что «декретная» неаттестованная ставка пустовала несколько месяцев подряд. Дарья же подкупила меня желанием сутками разбирать бесчисленные завалы деловой макулатуры, в которой она со временем навела относительный порядок, определенными навыками вечного сражения с компьютерами… а также серо-голубыми глазами, длинными ногами и прочими особенностями чудесного телосложения, которыми просто-таки обязана обладать современная секретарша. Залетевшая деревенская дуреха, отсидев в декрете за счет государства, вскорости уволилась, а Дашка — прижилась. Спустя пару лет мне с боем удалось перевести ее с захудалой и нищенской должности делопроизводителя на гражданскую ставку инспектора. Сейчас она была уже старшим специалистом.

Что поделать, ваш покорный слуга — всего лишь обычный человек! И я не скрою, что стал, наряду с другими претендентами на ее второй размер грудей, частым гостем в небольшом кабинетике, заставленном сейфами, полками с делами и прочим бумажным хламом. Уж не знаю, имел ли успех кто-нибудь другой, но у нас с Дарьей существовали какие-то странные нейтрально-любовные отношения. Та конечно же хорошо помнила, кто способствовал ее трудоустройству и продвижению, но все, что она допускала — это заваливать шоколадками, приносить незначительные подарочки на праздники, ненароком приобнять себя и попутно невзначай дотронуться до какой-либо выступающей части тела. Нет, вру! Один раз мне было милостиво разрешено затянуть потуже непослушную тесемочку на новых летних сандалиях; и при этом я успел погладить — о, счастье! — ее накрашенный мизинчик.

Дашка была умной, незамужней и весьма разборчивой современной принцессой: она выбирала и оценивала, оценивала и сравнивала. Представьте себе красивую тридцатилетнюю девушку, почти девять часов в день окруженную молодыми (и не очень молодыми) жеребцами в погонах. Вскоре она отлично научилась рассчитывать возможности дальнейшего продвижения по службе любого из офицеров отдела. Даше был нужен надежный и перспективный муж. Она хорошо знала себе цену, поэтому ваш покорный слуга не входил в число достойных кандидатур на этот ответственный пост. Однако, как сообразил я чуть позже, в связи с последним назначением мои шансы резко возросли.

… Но все эти мысли пришли потом. А сейчас Дашка, доверчиво вложив мокрую нервную ладошку в мою руку, пыталась увести меня с веранды. «Сереж, они там уже перепились, а танцевать с ними неинтересно. Пойдем лучше прогуляемся — тебе нужно немножко отдышаться!»

… А вы бы отказались от подобного предложения? Вот и мои ноги, абсолютно не подчиняясь остаткам рассудка в затуманенной голове, не раздумывая спрыгнули с веранды на весеннюю травку, а руки бережно сняли Дашку с помоста и опустили ее на землю. На небольших каблуках она казалась несколько ниже, чем обычно.

А потом она влекла меня уже сама — в темноту весеннего парка. Остро пахло свежей зеленью. Почти в полном мраке проступали силуэты сосен, озаряемые небольшим светильником у черного входа в кафе. То ли алкогольные пары, смешавшиеся с чистым воздухом, то ли какое-то дикое и почти болезненное влечение, накопившееся за десять лет нашего знакомства, так и не дали мне отчетливо осознать, что происходило дальше. Последнее, что осталось в памяти — это голые руки, настойчиво тянувшие меня на землю, затем — затуманенное лицо с абсолютно невидящими глазами, ритмично двигавшееся вверх и вниз.

࿇࿇࿇

Похоже, в лесочке она забылась полностью, впрочем, как и я сам.

Обратно в зал мы попытались проскользнуть незамеченными. Но это не удалось: парочка всенепременных стукачей (они были трезвее прочих) цепко зафиксировала наши разгоряченные лица и предательские следы травы и чернозема на ее джинсах. Отчистить до конца их не смог даже ее платочек, смоченный в минералке…

«Закажи мне такси», — попросила она чуть позже.

Я проводил Дарью напутствием: «Обязательно позвони, как только доберешься!» — бдительно, по привычке записал на какой-то бумажке номер автомобиля и вернулся к собутыльникам. После отъезда начальника отдела я остался главным по старшинству, кроме того, все присутствующие отлично знали, что сегодня — мой и только мой день, поэтому-то даже самые пьяные и бесцеремонные коллеги были вынуждены слушать мои немного разгоряченные и достаточно сбивчивые речи, а по окончании банкета — обязаны заботливо доставить мое тело по месту жительства. Среди полных провалов в памяти помню только подошедшего ко мне отдельского программиста, неплохого парнишку-капитана: «Сергей Геннадьевич, давайте отвезу вас домой?» … По его лицу я понял, что завтра за эту услугу он обязательно отпросится пораньше со службы. Впрочем, я был не против.

Вот, собственно, и все, что удалось вспомнить, пока утренняя маршрутка нещадно трясла мое бренное тело по дороге к управлению. Болела не только голова, но и каждая косточка — судя по всему, Дашуня насиловала меня обстоятельно и достаточно долго, то есть до достижения обоюдного удовлетворения. Но даже в такой мерзкий день (вчерашнюю прекрасную погоду внезапно сменила серая хмарь), с трудом припоминая некоторые неожиданно нежные подробности, я изредка улыбался… А хрипловатый голосочек, самозабвенно требующий: «Еще! Еще! Еще!» — постоянно звучал в моих ушах.

Глава 2. КОРОТКАЯ ОДА ДРУГУ

Как хорошо, когда есть настоящий друг! … Нет, я честно! Тем более, если он работает совсем рядом, в нашем управлении. Итак, я добрел до входа ровно без пятнадцати минут девять и сунул неверной рукою карточку-пропуск в щель электронной проходной. На меня уставились сразу три телекамеры. Появляться за десять-двадцать минут до начала рабочего дня считалось нормой; сотрудник, зафиксировавший прибытие ровно в девять ноль-ноль, рисковал быть вызванным «на ковер» за опоздание — такие уж действовали у нас собачьи негласные законы.

Затем ноги сами привели меня к знакомому кабинету. Мы с Николаем знали друг друга примерно двадцать лет, поэтому особо не церемонились с приветствиями и прощаниями. Более того — как-то его угораздило быть свидетелем на одной из моих свадеб. Правда все мои матримониальные попытки, как вы, наверное, уже сообразили, неизменно заканчивались полнейшим провалом.

Итак, Коля был начальником соседнего отдела. Вчера он не оказался в числе приглашенных лишь по той причине, что мы предпочитали отмечать такие события отдельно и вдвоем. Поэтому Николаю повезло — он был бодрым, свежим и до омерзения работоспособным. Его явно не обременяли утренние симптомы похмелья и муки совести. Я прикрыл за собою дверь, когда он, едва взглянув на меня, неожиданно воскликнул: «Лови!» — и бросил через весь кабинет початую пачку с сигаретами. Реакция после вчерашнего у меня была фиговой, вот почему пачка резко ударилась о живот и упала на старенький линолеум.

— Ты никого не ждешь с утра? Запру двери? — виновато спросил я.

— Только ненадолго, — согласился он. — Что, плохо тебе совсем?

— «Аки паки, иже херувимы», — подтвердил я его догадку словами из любимой комедии и обессиленно рухнул в ближайшее кресло, едва не угодив мимо.

Коля деловито подошел к сейфу, открыл верхний отсек, достал оттуда пустой стакан, осторожно сунул в него нос и обнюхал. Искоса наблюдая за его манипуляциями, мне сразу же стало дурно лишь от одних невыветрившихся воспоминаний о количестве поглощенного алкоголя… «Ничего, сойдет и так», — оптимистично оценил Николай сомнительную чистоту посудины, после чего извлек с другой полки заветрившуюся четвертушку яблока урожая прошлого года и похвалился: «Это хорошее, домашнее».

Затем он заслонил спиною открытый сейф, и там что-то забулькало. Я хорошо понимал, почему он перекрыл мне весь обзор: завидев, сколько сорокаградусной влаги осталось в бутылке, я мог невзначай увлечься и одолеть ее целиком.

— Пей, только не нюхай, — участливо сказал Коля, протягивая стакан и огрызок яблока. На нем виднелся четкий отпечаток чьих-то неровных зубов.

— Конфискат? — догадался я.

— Он самый! Редкостная отрава под названием «виски». Похоже, что натуральнейший самогон, плюс краситель, ароматизатор и прочее. Зато тебе повезло — есть чем закусить, да и этикетка красивая! В крайнем случае — приклеим ее тебе на гроб, чтобы было ясно, от чего ты откинулся. Хотя не бойся, не сдохнешь — мы уже сами испробовали! Недельку назад «соседи» поделились поровну: получилось по ящику на каждый отдел. Четыре бутылки позавчера успели усидеть.

Я обреченно зажмурился… и выпил! Меня обожгло внутри и передернуло снаружи. Лишь через минуту-другую я смог проглотить кусочек яблочка и затянуться сигаретой. Но за это время Коля успел заварить очень крепкий и невероятно сладкий чай, а затем — нацедить мне в стакан примерно столько же.

 — А помнишь, как когда-то мы похмелялись с утра портвешком «Анапа»? — оживился я. — Дивные были времена!

— Помню! — со слегка суховатым юмором, изобразив натянутую улыбку, произнес мой друг. — Опохмел быстро закончился банальной пьянкой. Кто-то тогда еще наблевал прямо у меня на столе — на единственный экземпляр письма, спущенного нам прямиком из министерства. Ты утверждал, что тебя тошнит не только от упоминания об этом большезвездном кретине, но даже от вида его витиеватого автографа. А еще я помню, что это был первый официальный выговор в моей жизни — за халатность и особый цинизм, проявленный к столь драгоценному документу! И при проведении служебного расследования пришлось взять всю вину на себя: «виноват, мол, случайно испачкал», — потому что я вообще не имел права показывать письмо подобному мудаку, чья фамилия не красовалась в листе ознакомления! Более того — документ тебя вообще не касался.

— Зато после того случая я абсолютно завязал блевать. Это был последний раз в моей жизни.

За неспешным разговором, правда, только после четвертой сигареты, меня все же потихоньку отпустило. Жизнь явно налаживалась. Пора было вежливо откланяться и приниматься за работу, а еще точнее (и чтобы быть абсолютно честным) — попытаться закрыться в кабинете и подремать на стульях хотя бы с полчасика. «Посвежел!» — удовлетворенно отметил Николай и сунул мне на прощание залежавшийся в столе мятный леденец.

Я на секунду задержался у выхода:

— Кстати, Дашка…

— И тут успел? — нисколько не удивился друг. Он отличался чудесной особенностью понимать меня с полуслова. — Все-таки поимел, пользуясь служебным положением, одинокую беззащитную девушку?

— Еще неизвестно, кто кого поимел, — протестующе буркнул я и хлопнул дверью.

Спасибо тебе, Коля!

Глава 3. «ПРИКАЗАНО ПРИБЫТЬ В ДЕСЯТЬ»

По коридору нашего отдела ходили, а еще точнее — ковыляли зомби… Да-да, настоящие зомби, а не загримированные статисты из третьеразрядных американских фильмов ужасов: настолько всем было плохо после вчерашнего. В кабинетах царила аналогичная обстановка… «Мы ж вчера продолжили», — как о подразумевавшемся факте сообщил мне один из молодых сотрудников. Кто знает, чего в его голосе было больше — затаенной гордости или сожаления о содеянном. Он поведал о вполне предсказуемых подробностях: «Потом мы набрали еще бухла, и все метнулись к речке. За вас опять дернули! Холодно, но сдуру полезли купаться. Девки с нами не пошли: грелись водочкой на берегу. Димка предложил пострелять из ракетницы, при этом что-то орали хором… Обратно доехали нормально, по дороге не выделывались. Вроде бы все живы, все в порядке!»

Я молча принял полуофициальный доклад, проверил сохранность печати на своих дверях, открыл кабинет и снял его с сигнализации. Пора было обойти отдел, узнать новости, просмотреть бумажки, не терпящие отлагательств, ненароком отметиться у шефа и улечься подремать. Но в это время двери распахнулись, и на пороге возник сам начальник. Изображать удивление у меня попросту не было сил.

— Сергей Геннадьевич, — официально и сухо прозвучал его осипший голос (кстати, в быту мы общались на «ты» и частенько покрывали друг друга трехэтажными матами); так было всегда, когда предстояло какое-то неприятное, но неизбежное дело: разбирательство, служебное расследование или прочая чепуха. Вот и сейчас он моментально перешел на «вы», чтобы показать: по итогам вчерашнего совместного возлияния никакого панибратства или покрывательства ждать от него не придется. — Вас хочет видеть генерал.

— А чего ему с утра без меня не работается? — независимо и слегка развязно спросил я, стараясь деликатно дышать в сторону. — Соскучился?

— Не могу знать: «Сам» мне не докладывает, — избежал прямого ответа начальник отдела. — Ваша встреча назначена на десять, приказано не опаздывать. Когда выйдете, я буду дожидаться в приемной.

Он круто развернулся и прикрыл двери.

Надо сказать, что последний визит к генералу закончился скандалом. Для прояснения этой давней ситуации хочу упомянуть, что в жизни у меня было несколько железных правил, которым я старался следовать. Первое — пытаться (хотя бы пытаться!) воздерживаться от интимных связей с женщинами-подчиненными — было в очередной раз целенаправленно и цинично нарушено не далее как вчера. Мою совесть радовала только одна сомнительная вещь: не я преступил его первым. Второе внутреннее правило обязывало как можно уважительнее относиться к младшим сотрудникам и нашему гражданскому персоналу: техничкам, водителям, секретаршам и так далее.

Зато третье: «никогда не прогибаться перед руководством» — снискало мне стойкую репутацию хама на втором этаже управления (а именно там почему-то всегда и расположены высокие кабинеты), ибо общение с начальством зачастую проходило на весьма напряженных или повышенных тонах. Чем сильнее пытались надавить на меня, а уж тем более — заставить сделать что-то незаконное, тем большее потрясение испытывали высокие чины, чуть ли не впервые в жизни услыхав чужое и достаточно безапелляционное мнение об их неприкосновенных персонах. Причем, как свидетельствовали редкие очевидцы таких «бесед», многие большие шишки были искренне рады, что подобные откровения, исходящие из ёрнических уст простого подполковника, не достигают ушей младшего офицерского состава… Или «почти не достигают» — кто знает? Иначе б откуда взялась она, моя знаменитая репутация?

Итак, после последней встречи генерал — в моем присутствии (и при моем несомненном удовлетворении) — попросил зама, курирующего наше направление, «больше не приводить этого неадекватного сотрудника». Что и было исполнено — ко всеобщему удовольствию обеих сторон.

Тем не менее, нужно было выполнять распоряжение — пьяному или трезвому. Я прогулялся в туалет с зубной щеткой и полотенцем и еще раз умылся. Бросил взгляд в замусоленное зеркало: мое лицо, тьфу-тьфу, не носило никаких следов вчерашнего загула, а после легкого опохмела у Коли на нем заиграл вполне бодрый румянец. Кроме того, в кабинете генерала стоял длиннющий полированный стол, а посетители всегда скромно усаживались у его дальнего края. И можно было не беспокоиться, что до начальства доплывут мои алкогольные пары.

По дороге, размахивая полотенцем, словно пропеллером, я заглянул в кабинет к Даше.

Честно признаюсь вам: хреновый всегда получается из меня ухажер! И знаток девичьей психологии — тоже никакущий, ибо я так и не придумал достойного начала для сегодняшнего разговора… Сказать, как это было десять лет подряд, «привет»? Или начать с главного: «Я тебя люблю»? Не поверит! Ох, не поверит! Тем более, я и так постоянно говорил ей эту изъезженную фразу, равно как и сотне-другой прекрасных дам. Или наоборот — вдруг возьмет, да и поверит: кто вообще знает этих женщин! Но я, как сообразил потом, инстинктивно выбрал самое лучшее начало: перешагнул через порог кабинета, закрыл дверь на небольшую металлическую задвижку, быстро подошел к Дашке, угнездившейся на стуле и перебиравшей бесконечные папки, и присел на корточки. Я вдохнул ее запах, молча прижался головой к животу и только потом посмотрел вверх — прямо в глаза.

Это сработало безотказно. Дашка непроизвольно слегка раздвинула коленки; ее плоский живот внезапно стал твердым. Пальцы с небольшими острыми ноготками сразу же потянулись к моим волосам, проехались по ним — взъерошив, но одновременно и погладив.

— Ты как? — спросили мы друг у друга почти одновременно и тут же облегченно засмеялись от совпадения. Утренняя неловкость первого момента, неизбежная после вчерашнего внезапного острого приступа нежности и ласки, сразу улетучилась.

— Я? … Доехала домой на такси. Доложилась тебе по телефону; может помнишь?

— Да-да, конечно же, — попытка соврать была достаточно неискусной.

— Странно, что помнишь, — улыбнулась Дарья. — Ну ладно. Потом (она замялась)… если по-правде, то мне было мало. Я пошла в душ, представила тебя… Одним словом, у меня получилось еще раз. Очень сильно!

— Честно-честно? — достаточно глупо переспросил я.

— Ну а зачем мне врать? Все так и было: я же девочка достаточно одинокая, и мне постоянно хочется. В ванной хорошенько оттерла коленки — они были зелеными от травы. Там, где не были зелеными, были черными от земли! Полный ужас! Одежду пришлось перестирать целиком.

Я пристально рассматривал карандаш.

— Слушай (тут она явно засмущалась), одним словом… Как мы дальше? … Хочешь завтра приехать ко мне? Сегодня точно не могу — нужно отоспаться. Ну или я к тебе? — Дашка с надеждой ловила мой взгляд.

— Кто знает, где буду завтра, — попытался вяло отбиться я. — Только что возник шеф, сказал, что в десять меня вызывает генерал. Черт его знает, что случилось! Наши в порядке после вчерашнего? «ЧП» не было? Все живы, никто машину не разбил и старушку не задавил?

— Генерал? — она растянула это слово вдвое. — Прямо сейчас? Пойдешь?

— У меня выбора нет. Приказано идти. Хотя это явное издевательство — все управление, включая его самого, прекрасно знает, что вчера допоздна погоны обмывали. Он же сам приказ на меня подмахнул, правда долго морду кривил. А как стал прилюдно в актовом зале мне руку трясти, его аж передернуло!

Тащить на ковер в таком состоянии в начале рабочего дня — верх цинизма! Разве что случилось срочное — допустим, наш министр помер, а меня зовут на его место.

— Тогда иди! — Мы поднялись одновременно, по-прежнему держась друг за друга. — Хотя подожди секундочку… Вот тебе! — Она прижалась на мгновение губами к моей щеке. — Считай, что я тоже иду с тобою, ладно?

Я вернул ей поцелуй. Потом легонько провел сначала по груди, по животу — все ниже и ниже. И немного задержал ее там. Дашку дернуло, словно током. Она напряглась, резко и коротко выдохнула, затем буквально вытолкнула меня из кабинета: «Не хулигань! И лучше беги, а то снова придется овладеть тобой силой!»

Глава 4. НЕОЖИДАННЫЙ ОТПУСК

— Товарищ полковник! — кокетливый смеющийся голосок настиг меня в коридоре по пути на второй этаж. — Немедленно вытрите от помады левую щеку и не забывайте: вы же офицер!

— Спасибо, моя родная! — Я полез в карман за салфеткой, потом оглянулся и проводил нахалку взглядом. Лет пятнадцать назад мы как-то даже встречали вместе Новый год. Но дальше того дело не пошло: она резко выскочила замуж. А с замужними женщинами (так гласило мое четвертое внутреннее правило) я не спал… Или, как вы уже поняли, — пытался не спать. «А ведь могли бы…» — начал обдумывать я шальную мысль, но ее оборвал резкий стук: из ближайших дверей со скоростью пушечного ядра и с выпученными глазами вылетела знакомая фигура.

Итак, я очутился на втором этаже. Мерзейшее, надо сказать вам, место! Сплошь начальственные кабинеты, да генеральская приемная, ведущая в светлейшие апартаменты. Лоск, суетящиеся уборщицы, оттирающие каждое пятнышко, множество огромных фотографий на стенах. На ничтожных посетителей брюзгливо взирала вся министерская иерархия — угрюмые, надутые и ничего не выражающие лица в больших погонах и с кучей орденов. Не менялись на втором этаже только две вещи: вечные совковские красные дорожки, да менталитет людей, которые ежедневно топтали их, — он тоже оставался совковским. Запах в коридоре, кстати, был дерьмовым: внизу, на первом этаже, находилась столовая, а у самого входа в коридор — начальственный туалет. Несмотря на постоянную уборку, дезинфекцию и проветривание, сортир почему-то всегда издавал вполне ощутимые запахи. Скорее всего, даже моча у нашего руководящего состава была какой-то особенной, словно у ссаных помойных котов. Здесь не помогал даже дорогой освежитель воздуха.

Но я опять отвлекся. Персоной, вылетевшей из приемной, оказался начальник одной из служб. Красномордый Павел Андреевич был открытым алкоголиком, но на службе его держали за те неофициальные услуги, которые он оказывал руководству, пользуясь своими старыми связями. К примеру, он обеспечивал дешевые материалы для загородной генеральской дачи или бесплатную рабочую силу для ее строительства. Народ поговаривал о тяжелой ситуации в семье Павла Андреевича; временами мне было его искренне жаль, вследствие чего у нас сложились достаточно уважительные отношения. Тем более, я тоже был алкоголиком, вот почему мы отлично понимали друг друга. Пьяницы, уж поверьте, не самые плохие люди; например, они практически не делают окружающим пакостей.

Его опять только что разнесли в пух и прах за какую-то мелкую или надуманную провинность. Воровато обернувшись по сторонам, словно опасаясь свидетелей недавнего позора, он постарался нацепить маску надменности, спеси и неприступности.

— Здравия желаю, — бодрым и одновременно участливым голосом поздоровался я. — Все трудитесь?

Но Павел Андреевич находился, что называется, в состоянии аффекта и не был готов к адекватному восприятию чужого сочувствия, насквозь пропитанного ехидством. Пробормотав что-то невнятное, он, пряча глаза, юркнул в свой кабинет — зализывать раны. А я — дернул на себя ручку приемной. Скорее всего, у меня имелось время отдышаться и прийти в себя, надолго застряв в нескончаемой очереди.

Приемная генерала — особое место. Сюда не заглядывают «просто так». Каждый томящийся страдалец экстренно вызван, внезапно выдернут из уюта прокуренного кабинета. Куча мятущегося народа с толстенными папками «На доклад» неотвратимо ожидает своей участи, словно средневековой дыбы. Здесь всегда пахнет холодным пόтом, чьим-то вчерашним перегаром, второпях зажеванным конфеткой, мелкими страхами и ожиданиями крупных неприятностей. Внутри приемной существует своя негласная иерархия; и, если ты все-таки прибыл сюда по собственной инициативе, читай — по делу, то, скорее всего, попадешь на прием последним. Если, конечно, вообще попадешь — начальник может «больше не принимать», уединиться с очередным высоким гостем или «уехать по службе».

Сначала на прием попадают замы, да и то — в строгой очередности; за ними — начальники отделов. Самым первым идет руководитель ФЭО («деньги — всему голова»), потом — начальник отдела собственной безопасности — с компроматом, накопанным за сутки на сотрудников управления: их «залетами» и доносами, далее уныло тащится начальник секретариата с миллионом сверхсрочных и бессмысленных бумажек: приказами, письмами, листами ознакомления и прочим хламом (в минуту алкогольного откровения он как-то признался мне, что страстно мечтает спалить свою красную папку и сплясать «камаринскую» прямо на генеральском столе). Ну а работяги — оперативные службы — терпеливо трутся в самом хвосте очереди. И по лицам этих бесшабашных парней всегда гуляют отчаянные улыбки висельников, поджидающих палача.

«Привет, Алён!» — улыбнулся я секретарше. У нас имелась большая разница в возрасте, по работе мы почти не пересекались, но существовала и некая тайная общность, не известная окружающим, — мы заканчивали один и тот же факультет университета, а потому симпатизировали друг другу… Была и другая, более прозаичная причина: в редкие минуты затишья она незаметно от чужих глаз проскальзывала в мой кабинет на перекур.

Я выбрал самое удобное свободное кресло (бόльшая часть нервничавших коллег боялась даже присесть в таком святом месте), вальяжно устроился в нем и беспардонно вытянул ноги.

Общий разговор шел конечно же о работе. Изредка косясь на камеру наблюдения, по диагонали бдительно озиравшую приемную (а внутренние камеры, как известно, без микрофонов сейчас не выпускают), посетители с затаенной гордостью делились, на сколько часов они задержались вчера в управлении и какие подвиги трудового героизма совершили. Я послушал их пустопорожний треп, хмыкнул и громко произнес:

— На эту тему есть замечательный исторический анекдот. Однажды великий английский физик Майкл Резерфорд что-то забыл в своей лаборатории. Он вернулся туда примерно в девять вечера и с удивлением обнаружил молодого сотрудника. «Что вы здесь делаете, дружище?» — спросил ученый. «Работаю!» — гордо отрапортовал тот… «Чудесно, чудесно, батенька, — одобрительно сказал Резерфорд. — Но мне интересно: когда же вы тогда успеваете думать?!»

В глазах присутствующих отобразилось замешательство: более догадливые примеряли вышесказанное к себе, а у их менее интеллектуальных сотоварищей промелькнул откровенный страх — случись вдруг микрофону записать столь кощунственную издевку над самым святым — службой! Возле моего кресла незаметно образовалось гораздо больше свободного пространства. Тяжелую немую паузу прервал гадостный зуммер на «прямом» красном телефоне. Секретарша незримо подтянулась и приложила трубку к уху. Разговор был коротким.

— Сергей Геннадьевич, вас…

Меня? … Итак, повод действительно был серьезным. Я неспешно поднялся, без стука вошел в «святая святых» и плотно закрыл за собою двойные двери.

— Добрый день! Вы позволите?

Такая манера приветствия сама по себе была наглостью. Во-первых, она абсолютно не вписывалась в бодрые уставные «Здравия желаю, товарищ генерал! Полковник такой-то по вашему приказанию прибыл», — а сразу давала начальству понять, что сюда зашла не рядовая пешка в погонах, а человек (учитывая скорую пенсию) почти гражданский, который имеет заслуженное право на некоторые вольности. Во-вторых, такие вот «вольности» подспудно и подсознательно — это было моей следующей  целью — раздражали и будоражили начальственный мозг и, как итог, «вызывали огонь на себя». Ибо я старался побыстрее узнать причину неожиданного вызова и как можно скорее свалить из этого шикарного кабинета.

— Вы почему прибыли не по форме одежды, товарищ полковник? — донеслось с той стороны массивного стола недовольное брюзжание.

Тут была ответная игра. Как говорили у нас в армии, «докопаться можно даже до столба». В настоящий момент начальник докапывался именно до меня, с силой пнув мяч обратно — на чужую сторону футбольного поля. Кому, как не генералу, было знать, что сотрудники нашего отдела вообще не носят форму; исключением являлись лишь так называемые «большие оперативные совещания» и торжественные собрания по поводу профессиональных праздников и прочих «красных дней календаря». Но последний раз, кстати, он видел меня в новеньком кителе не далее как вчера — во время вручения полковничьих погон…

Впрочем, оправдываться было бессмысленно. Я принял туповатый и исполнительный вид:

— Не успел, товарищ генерал! Прибыл в девять ноль-ноль в отдел — сразу к вам вызвали! — Это утверждение, как вы сами понимаете, было наглой ложью.

— Я попрошу вас не допускать нарушений в ношении формы одежды (генерал был из армейцев-артиллеристов, но лет десять назад чья-то волосатая рука, словно пешку, переместила его в кресло начальника нашего управления). Старший офицер, который игнорирует правильное и аккуратное ношение одежды по установленной форме, не только не служит примером младшим товарищам, но и не является… не является…

Косноязычие окончательно подвело шефа, и он безнадежно запутался в собственной мысли. Я, припомнив бессмертного бравого солдата Швейка, охотно пришел на помощь:

— Осмелюсь доложить: не является офицером!

— Точно так! Вообще не является! — облегченно выдохнул тот. — Присаживайтесь.

Миновали, наверное, минуты две, что мы провели молча. Судя по всему, генерал явно не знал, как построить разговор. Я же отсутствующим взором разглядывал огромные портреты на стенах и размышлял о том, почему все сотрудники органов никогда не предлагают друг другу: «Садитесь». «Наверное, боятся сглазить самих себя», — решил догадливый полковник.

Наконец он созрел:

— Сергей Геннадьевич, вы не собираетесь в очередной отпуск?

Я все понял! «Сережа, — соображал нетрезвый полковник, — твои циничные выходки, длинный язык, пьянки и прочие негативные поступки, порочащие светлое звание офицера, наконец-то довели дело до пенсии. Сначала предложат отгулять отпуск, затем направят на ВВК, то есть военно-врачебную комиссию, и… прощай, органы! Глядишь, месяцев через пять твоя ставка будет благополучно зачищена для какого-нибудь очередного блатного бездельника».

Но я не был неопытным сосунком-стажером, поэтому среагировал молниеносно. Ответ прозвучал уклончиво и официально:

— По плану отпусков, утвержденному вами в прошлом году, я рассчитывал, как и обычно, на сентябрь-октябрь. Если, конечно, не будет каких-либо ответственных заданий или внезапной министерской проверки.

График отпусков был делом святым, поэтому мы помолчали еще немного. Начальник переваривал поступившую информацию.

— Скажите, а если бы мы предложили взять внеочередной отпуск сейчас, весною? — генерал патологически боялся личной ответственности, кроющейся в местоимении «я». — А осенью бы вы получили дополнительную денежную компенсацию… да и съездили куда-нибудь!

Я заметно насторожился, хотя не подал виду. Речь шла не о предстоящей пенсии. Меня хотят временно спровадить? Убрать из управления? Я кому-то помешал? Неужели речь идет о …? (я мысленно перебрал имевшиеся на руках дела)… Да нет, вряд ли!

— Как прикажете, товарищ генерал! — Далее я позволил себе, образно выражаясь, немножко приоткрыть дверь, за которой явно скрывалась какая-то загадка: — А что, собственно говоря, случилось?

Мой вопрос повис в неподвижном воздухе минуты на три. Тикали большие часы, загорались лампочки на коммуникационном пульте: секретарша периодически пыталась докладывать либо о поступавших звонках, либо о новых посетителях, но хозяин кабинета игнорировал ее вызовы. Потом, отведя глазенки в сторону, шеф пробормотал:

— Понимаете в чем дело… Исчез один человек…

Глава 5. ОФИЦЕР, КОТОРЫЙ ПРОПАЛ

Он бросил на стол дешевый конверт из коричневой крафт-бумаги и достал оттуда красную папку. Я скосил краешек глаза с целью узнать — печатью какого министерства был запечатан пакет, но фиолетовый оттиск оказался на редкость расплывчатым. Поэтому я сидел и просто ждал дальнейших разъяснений.

Обстоятельства дела выходили из генерала как переношенный плод из роженицы, то есть с превеликим трудом:

— У наших «друзей» в управлении пропал человек. Примерно ваш ровесник и тоже полковник. Ответственный сотрудник. Незадолго до исчезновения он вернулся из очередного ежегодного отпуска и вышел на работу. Отпуск у него, как и у вас, большой, поэтому он брал только часть — что-то около месяца. Но наступили выходные, после которых он не появлялся ни дома, ни в конторе. Живет (или жил, это по слухам) он один, поэтому некоторое время руководство не имело возможности оперативно навести справки у ближайших родственников — бывшей жены и взрослой дочери, с которыми он, кстати, виделся достаточно редко. Опрос коллег ни к чему не привел. Квартира была надежна заперта, на звонки по местному городскому телефону и по домофону никто не отвечал. Их специалисты, не прибегая к помощи участкового или МЧС, попытались самостоятельно проникнуть в нее…

Внезапно начальник замолк и уставился в потолок.

— А по мобильному пытались вызвать, товарищ генерал? И еще — надо было дать поручение отследить, опираясь на данные базовых станций, его перемещения; откуда и кому он звонил за последнее время, — я попытался дать пару непрошеных советов.

— Да не перебивайте вы старших по званию! — досадливо отмахнулся шеф. — Дело в том, что здесь-то и начинаются полные непонятки. На него было зарегистрировано два мобильных номера. В отпуске оба телефона были намертво выключены; вполне возможно — даже обесточены. Сначала летал в турпоездку; пробыл там дней пятнадцать. Это, кстати, подтверждается теми отпускными документами и билетами, которые сданы им в отдел кадров. Тем более, разрешение на выезд за границу, сами знаете, нужно получать лично от руководства — по отдельному рапорту.

А вот куда он запропастился — они не знают. Информация о его передвижениях в билетных кассах аэропорта, автобусных станций и железнодорожного вокзала отсутствует. В принципе, профессионалу его класса затеряться среди людей и добраться куда-либо, не оставляя следов, раз плюнуть… Одним словом, дома его точно не было около недели.

Ну так вот: первый мобильный телефон — служебный, по которому он, после появления на работе, никому не звонил; наверное, сидел и изучал новые бумажки, дела и так далее. А со вторым, личным, творится полная чепуха.

Генерал протянул отдельный листок, который достал из папки. Чувствовалось, что он плохо ориентируется в ее содержимом, более того — совсем не хочет вникать и постарается побыстрее сплавить документы мне. Я пробежался по диагонали. Это было ксерокопированное донесение оперативной службы; какой именно — неясно, ибо «шапка» и окончание: подпись, должность и звание исполнителя отсутствовали.

— Мда-а… То есть их эксперты хотят сказать, что подключение личного телефона к провайдерской сети было зарегистрировано практически в одно и то же время… и в разных городах, расстояния между которыми превышают триста, семьсот и даже тысячу километров? И они утверждают, что такое технически невозможно, даже если каким-то образом клонировать SIM-карту?

Генерал едва заметно кивнул. Я читал дальше…

— Более того, почти в одно и то же время зафиксировано обращение к станциям в разных городах не только с одной SIM-карты, но и с одного и того же телефона, у которого, как известно, свой IMEI-идентификатор… Ну а про IMSI — вообще молчу!

— И на этом чепуха не закончилась, — неуверенно сказал шеф.

Я сразу притих в ожидании.

— Дверь в абсолютно пустую квартиру была заперта изнутри.

— А окна?

— А окна — пластиковые, надежно закрыты. К тому же — третий этаж. Их специалисты изрядно попотели, чтобы открыть эту дверь. Пришлось даже немножко повредить полотно, правда потом восстановили все, как было раньше. Во-всяком случае, факт их проникновения в жилище почти не бросается в глаза. Случайных свидетелей в подъезде, слава богу, в тот день не было.

— А что в квартире? — поинтересовался я.

— Ни души! Чистота, порядок. Вымытая посуда, свежепостиранное белье, холодильник полон продуктов. Нет следов борьбы, визуально — ничего не пропало. Но все-таки кто-то… кто-то ведь должен был закрыть эту чертову стальную дверь изнутри! А потом — раствориться. Исчезнуть!

Последнюю фразу шеф почти выкрикнул, стараясь заглушить едва слышимый шорох, возникший за проемом, ведущим в его личные апартаменты. Впрочем, поначалу я не придал стороннему звуку никакого значения, так как был всецело поглощен размышлениями. Далее голос генерала изменился, и теперь он приказывал:

— Итак, вы берете отпуск за этот год, частичный. Осенью, в качестве компенсации, подкинем вам еще — напишете рапорт по семейным обстоятельствам. Вы будете заниматься этим делом неофициально: причины объяснять не стану. При контакте с сотрудниками его управления и проведении там необходимых мероприятий — вам будет обеспечена поддержка со стороны их руководства… Если хотите или сочтете необходимым — посéлитесь в его квартире, чтобы, так сказать, вникнуть в обстановку. А может туда кто-то случайно и заявится: из тех людей, кто в курсе, где искать, или хотя бы может навести на след. Поработайте по связям: должны же быть у него друзья, подруги, сторонние контакты. Поищите дома записные книжки с адресами, хорошенько поройтесь в рабочем компьютере.

И еще — держите в голове: квартирка-то достаточно необычная для полковника! Там много непонятных книг, висят странные изображения, хранятся распечатки текстов на каких-то языках. Впрочем, по первому образованию он историк. Если нужно — привлечете гражданских специалистов для консультаций, не сообщая им сути, то есть предмета поисков. Деньги, которые вам выделят на отпуск, включая материальную помощь, можете целиком потратить на оперативные нужды и поездки, если в них возникнет необходимость.

Я молча кивал, стараясь случайно не обнаружить на лице вполне банальную мысль: «Ну на кой черт ты объясняешь мне эти азы?!» Своим многословием генерал явно оттягивал какой-то важный момент.

— Да, чуть не забыл! И помните, что своевременное обнаружение этого человека — не только, что называется, наш профессиональный долг, но и имеет большое значение для воен…

Речь генерала прервалась на полуслове, потому что за его спиною внезапно полностью открылась, а потом защелкнулась дверь. Пришлось ему так и застыть — с глупо открытым ртом. За начальственным креслом возник неприметный маленький человечек с цепкими глазками и в лощеном дорогом костюме; на вид — лет шестидесяти. Я отлично знал такой типаж: это несомненно был кто-то из наших «кураторов», причем — в большом чине. Ну а кто еще мог беспрепятственно ошиваться в глубине начальственных апартаментов? Значит предстоящее дело точно пахло керосином и прочими неприятностями. Скорее всего — параллельные розыски уже ведутся полным ходом, а лично за мною будет установлен непрерывный и навязчивый контроль.

— Достаточно, достаточно, товарищ генерал! Ваш сотрудник — заслуженный и опытный офицер, он и сам во всем разберется… со временем.

Я на пять миллиметров оторвал жопу от стула, изображая приветствие.

— Да вы присаживайтесь, присаживайтесь, — множественные морщинки раскололи лицо в улыбке, а водянистые зрачки так и шныряли, ловя и тут же оценивая мою ответную реакцию на внезапное появление «кукловода». — Скажу честно: мы на вас надеемся и рассчитываем! Вас выбрали именно из-за ответственного отношения к службе и… нетрадиционных методов работы, которые почти всегда приносили неплохие результаты. Вы, Сергей Геннадьевич, поймите нас правильно: не каждый же день пропадает столь уважаемый человек, на котором завязано огромное количество разнообразной конфиденциальной информации. Вот мы и решили посодействовать вам в поисках. Вмешиваться в работу конечно же не будем, но (он помедлил, стараясь максимально завуалировать смысл последующих слов)… но нашу поддержку и помощь вы будете ощущать постоянно!

Генерал облегченно обмяк в кресле. «Тьфу-тьфу, — наверняка думал он, — теперь какая-то часть ответственности будет снята с меня лично! А дальше… дальше пусть они разбираются между собою, напрямую».

«Куратор» же продолжал:

— Итак, в вашу профессиональную деятельность, методы и оперативные мероприятия вмешиваться не хочу. И советы давать не буду. — Его морщинки разошлись еще шире, изображая полное и насквозь фальшивое доверие. — Но некоторые вещи вы должны знать и следовать им неукоснительно. Первое: никто, слышите — никто официально не занимается этим делом! Факт исчезновения скрыт. Зачем попусту беспокоить коллег, правда? В отделе кадров управления уже лежит специально подготовленный нами от его имени рапорт, в котором он просит предоставить вторую часть отпуска в связи с внезапным ухудшением здоровья — для медицинского обследования в клинике и возможного лечения в одном из ведомственных санаториев. Возникли серьезные проблемы с межпозвоночной грыжей (это, кстати, целиком подтверждается медицинской картой). Рапорт уже завизирован их начальником.

Второе: в ходе проведения мероприятий вам придется потихоньку поработать в их управлении; изучить кабинет, документы и дела, опросить некоторых друзей и коллег. Как вы уже поняли, вам окажут негласную поддержку со стороны руководства. Запомните имя: «Иван Александрович» — к нему вы и обратитесь за помощью. Скорее всего, вы будете находиться там в качестве старшего инспектора управления собственной безопасности, поэтому у рядовых сотрудников не возникнет встречных вопросов. Требуйте от них неразглашения содержания ваших бесед, при возможности — берите липовую подписку. Подобные бумажки и задокументированные результаты бесед храните в секрете.

Ну а сегодня вечером, когда начнет смеркаться, вы отправитесь к нему на квартиру. Там нами уже подготовлена встреча с дочерью и бывшей женой, которые тоже просились осмотреть ее. Вот телефон — созвонитесь (он протянул мне бумажку). Кроме того, они отдадут связку ключей от квартиры и электронный ключ от подъезда. На расспросы отвечайте уклончиво: «Это мой коллега и товарищ; сейчас куда-то уехал. Вполне возможно, что оставил дома кое-какие документы, позарез понадобившиеся на работе». Хотя они, судя по всему, догадываются, что тот именно исчез. Но не стоит пугать их понапрасну: родственники и так уже чем-то сильно встревожены… Впрочем, разберетесь на местности. И смотрите — не позволяйте им ничего выносить из квартиры!

— Вопрос разрешите? — прервал я этот поток информации. — Как давно он исчез?

— Пошла уже тре… вторая неделя, — признался «куратор».

— И что же — все это время его никто не искал?

— С бывшей семьей он почти не имел связей, общался с ними редко. На работе спохватились не сразу; вы ж знаете их профессиональную «расторопность». Может, полагали, что он просто взял больничный, кто знает… Ну а мы подключились… м-м… — он замялся, явно пытаясь замаскировать предстоящую ложь, — несколько позже. Одним словом — не в этом дело! Мы отвлеклись. Итак, последнее: будьте готовы к неофициальным командировкам. У пропавшего в друзьях числились весьма специфические контакты, и они проживают в самых разных городах.

— Не в тех, откуда одновременно шли звонки с его личного телефона?

— А вы догадливы, — он не смог скрыть недовольную мину. — Но на самом-то деле — никаких звонков не было! Были лишь зафиксированы почти параллельные случаи включения и регистрации его телефона в той или иной региональной сети. При общении с друзьями и знакомыми выбирайте ту тактику, какую сочтете нужной. Ну и представляйтесь, кем захотите, то есть действуйте по обстановке. Документов оперативного прикрытия, я надеюсь, у вас в карманах полным-полно.

— Отчеты, доклады — кому предоставлять? — осведомился я. «Куратор» поморщился. Ему явно не понравился этот вполне деловой и естественный вопрос. Они переглянулись с генералом.

— Вы осознаете, наверное, всю щекотливость ситуации. Официально это дело никто не ведет, поисками никто не занимается: человек просто находится на отдыхе и лечении. Связи временно нет, а руководству срочно потребовались некоторые документы и пояснения. Это иногда случается. Давайте поступим так: ведите необходимые записи, составляйте отчеты, объективки на опрашиваемых лиц, но самую важную информацию — запоминайте. Изредка будем встречаться или созваниваться — для докладов о продвижении в поисках или возможных перемещениях.

Он помедлил, что-то обдумывая.

— Отставить… Мне — не нужно! Докладывайте лично своему генералу. Так проще.

Шеф, приободрившийся было при словах «будем встречаться или созваниваться», обреченно засопел и заерзал в кресле. Еще бы: выходило, что бόльшая часть ответственности возлагалась на него!

— А сейчас мы хотим, чтобы вы ознакомились с биографией и личным делом. На это вам дается два часа. И зарубите на носу: с завтрашнего дня для всех, включая самых близких друзей, вы официально находитесь в отпуске!

«Куратор» вытащил из папки толстый конверт и оставил его на столе, а саму папку протянул мне. В секретном конверте личного дела у каждого офицера хранились материалы спецпроверок, куда посторонним, типа меня, совать нос строжайше воспрещалось. Я взял папку в руки и встал.

— Разрешите идти, товарищ генерал? — обратился я по-уставному к старшему по званию.

— Идите! — Генерал выждал еще пять секунд, пока я выбирался из-за стола. — Только помните: деньги на спецмероприятие вам выдаются казенные. Их вы получите лично у начальника ФЭО без каких-либо расписок и ведомостей. Эти средства — из… нашего неофициального фонда. И я попрошу не тратить, — он, почти не скрываясь, заглянул в бумажку, одиноко лежавшую на столе, а затем повысил голос, — короче, не спускать их на алкоголь… и молодых девок!

Я молча наклонил голову в знак согласия, мрачно подумав: «Успели-таки настучать про Дашку, с-суки!» — и выбрался в приемную.

Двадцать испуганных глаз, как по команде, обратились в мою сторону: я пробыл у генерала небывалое время — целый час! «Что-что случилось?» — читалось в них.

Я улыбнулся и развернул конфетный фантик. Засунул мятный леденец за щеку и лишь потом ответил:

— Да так, коллеги, ни о чем базар был — чайкý со сладким испили, потом немного вчерашний футбол по телику посмотрели, в записи. Мы ж из одного села, оказывается! Его покойная бабка у моей крестной была; «косой Варькой» ее звали. Очень с шефом обрадовались, когда это выяснили! … А до обеда просили больше не беспокоить — они там уединились с гостем.

Я обвел приемную насмешливыми глазами. Народ в ужасе отшатнулся, уступая мне дорогу… Эх, чертов мой язык!

Начальника родного отдела в приемной уже не было. Страх явно оказался сильнее чувства долга.

Глава 6. ЛИЧНОЕ ДЕЛО

О крепком и здоровом получасовом сне не могло быть и речи. Я полностью пришел в себя; кроме того — мне все равно не дал бы задремать профессиональный зуд: тот самый зуд, который заставлял сутками торчать на службе и тратить на нее почти все выходные. «Сын, ты — перфекционист! Нельзя так!» — советовала иногда моя умная мама. Но как-то бороться с ним все равно было уже поздно; кстати, тут сказывалась наследственность: мой отец был точно таким же.

Сейчас же мне предстояло за короткое время выжать из папки полную информацию и любые мелкие детали, которые пригодились бы в поисках. Но сначала я зашел в кабинет к Дашке. Она оторвалась от многочисленных бумаг.

— Все нормально, — малоубедительно произнес я. — Знаешь, меня отправляют в отпуск. Скорее всего, предстоит серьезная работа осенью, поэтому наш график решили переиграть. Ничего страшного — съезжу куда-нибудь, полечу печень, сердце и нервы. Попью минеральную водичку, поплаваю. Обещаю: по утрам займусь зарядкой!

— По дороге выдумал? — сразу оценила она степень моей честности. — Это ты битый час с отпуском разбирался? График, кстати, я видела. Он не менялся.

— Да нет, попутно были всякие незначительные разговоры, — тут же соврал я.

— А эту папку в отпуск дали? — поинтересовалась она. Мою подчиненную было трудно провести.

— Перед отъездом кучу документов сунули — ознакомиться и завизировать, — продолжил я неумелую оборону, краснея от необходимости лгать близкому человеку.

— А почему же они не через меня пришли? — продолжила допрос въедливая Дашка.

— По дороге встретил Рудольфа Борисовича, начальника секретариата: он мне их и надавал. Сказал — срочно! Ведь завтра меня здесь уже не будет. Да и сегодня надо кое с чем разобраться. Сейчас часика на два закроюсь и полистаю, потом верну бумажки и в ФЭО спущусь.

— Ясно, — сухо ответила она, — исчезаешь!

— Кстати, там, где я болтался, о нас с тобой уже знают, — обрадовал я. — На самом высоком уровне.

— Я в курсе, — отозвалась она возмущенно. — Большая коммунальная кухня; слухи распространяются мгновенно. Стукачи! Я бегала в секретариат за почтой, так мне эти толстые тупые коровы уже намекали: «Не собралась ли наша Даша замуж?» Я их послала… Короче говоря: иди, целуйся со своей папкой и не мешайся мне под ногами.

Я закрылся в кабинете, пододвинул к креслу стул, затем скинул кроссовки и с удовольствием возложил на него ноги. Голова почти не болела. В кофеварке булькал кофе. Я бросил на стол пачку с дешевыми сигаретами… «Как вы курите такую гадость, Сергей Геннадьевич?» — периодически брезгливо осведомлялись отдельные молодые «мажоры» из отдела. «У меня нет таких богатых родителей, как у вас! А на наркотики — зарплаты не хватает», — неизменно отвечал я.

Итак, передо мною лежала открытая папка.

࿇࿇࿇

Пропавший офицер (кстати — мой тезка и даже ровесник) родился в 19** году. После успешного окончания школы (в аттестате стояли всего две «четверки»: по алгебре и химии) поступил на исторический факультет местного университета. «Могли где-то и пересечься», — отметил я. Отучившись на первом курсе, был призван в армию: шла война в Афганистане, поэтому стране лихорадочно требовалось пушечное мясо; студенты же в то время отсрочки не имели. Попал в «афганскую» учебку младшего командного состава, выпустился из нее через пять месяцев в звании младшего сержанта. Военно-учетная специальность связана с радиоуправляемым и специальным (читай: диверсионным) минированием.

Служба в Афгане прошла без наград, но и без «залетов». Через полтора года войны был демобилизован в звании «гвардии сержант»; восстановился на втором курсе универа. Сразу же взял академический отпуск на год; причина — афганская контузия. Я бегло просмотрел копию диплома и вкладыш: почти одни «пятерки». Второе образование, заочное юридическое, было получено им, уже находясь на службе в органах; копия диплома тоже прилагалась.

После вуза — ушел работать археологом. Часто летал в командировки. Спустя несколько лет (этот период совпал с «перестройкой» и полным развалом науки), судя по всему, решил кардинально изменить судьбу и поступил на службу в органы… Инспектор, старший инспектор, старший инспектор по особым поручениям. Последнее место службы — управление, где мне и предстояло продолжить свои поиски.

Дважды женат. От первого брака — дочка, сейчас ей около двадцати. Развелся спустя четыре года. Новая жена оказалась моложе; детей у них не было. Спустя еще лет пять-шесть они тоже расстались. Первая — проживает у нас в городе вместе с дочерью. Вторая — обитает в Москве; замужем. Я скрупулезно переписал имена, фамилии и паспортные данные в блокнот.

Мда… негусто! Я листал дело дальше. Недолго находился в «горячей точке», вернувшись — был отмечен руководством. По службе — одни благодарности и поощрения; плюс — три «песочные» медальки: за 10, 15 и 20 лет безупречной службы. Короче говоря — зацепок не было никаких! А если они и существовали, то покоились в конверте со спецпроверками, к которому я гарантированно не получу доступа никогда в жизни.

Само же исчезновение, как подсказывала мне интуиция, наверняка было связано с одним из прошлых дел (странную информацию о запертой изнутри двери и необычных телефонных подключениях я старался пока не принимать во внимание)… Только вот с каким именно? Погружаться в них с головою, сидеть в архивах и искать незнамо что — дело бесперспективное. А были ведь и такие непредсказуемые случаи, когда человека убивали просто так: за косой взгляд в пивной, из-за мелкого конфликта на автостраде. И такие мелочи нельзя как-то логически вычислить. Можно было всего лишь, спустя некоторое время, наткнуться на их последствия — полуразложившийся труп из числа неопознанных.

Оставалось надеяться на эффективную работу «на земле», в его квартире и на службе, опрос экс-жены и дочки, да на информацию от личных контактов, к которым я пока не имел понятия, как подступиться… Ну и на слепую и внезапную удачу; однако последняя улыбалась мне весьма редко!

Я сделал некоторые минимальные записи, в основном они касались дат, адресов и телефонов. А вот события и факты я предпочитал держать в голове: они откладывались там намертво и на многие годы. Захлопнув папку, я неспешно отправился обратно в приемную, где вернул ее через Алёну. А потом — потопал в отдел кадров за отпускным удостоверением и в финансовое управление — получать деньги.

Начальник отдела кадров, молодой длинный прохиндей, порывистостью движений и сбивчивой нервной речью напоминавший гоголевского Хлестакова (он сменил в свое время на этом ответственном посту такого же, только более спокойного, старого прохиндея), был не в курсе дела и заметно нервничал. Да еще бы: судя по всему, распоряжение о моем внезапном и внеплановом отпуске поступило прямиком от генерала, поэтому его лицо выражало собачью услужливость. Невиданный случай: приказ на отпуск был подготовлен и утвержден в течение тридцати минут! Он поставил печать на отпускном удостоверении, и я без лишних объяснений расписался в получении. Затем «Хлестаков» осторожно подложил на столешницу рапорт, заботливо составленный от моего имени. Я внимательно ознакомился с содержанием и лихо подмахнул бумажку задним числом.

— Спасибо! — коротко поблагодарил я. — Хоть отдохну немножко. Вернусь — с меня «пузырь» за оперативность и помощь! Идет?

Мы молча пожали друг другу руки.

Как говорил когда-то булгаковский персонаж: «Дворники — самые худшие из всех пролетариев»; то же самое напрямую относилось ко всем сотрудникам отдела кадров. Именно поэтому, мучимый проклятой брезгливостью, я тут же тщательно вымыл руки дешевым жидким мылом в ближайшем туалете и с удовольствием погрел ладони под струею горячего воздуха. Мыло, как и всегда, отстаивалось мутным слоем толщиною в палец на донышке пластикового флакона. Меня всегда удивлял этот факт, ибо я никогда не встречал в сортирах госучреждений новый или хотя бы на треть полный пузырек.

Начальница же финансового отдела, в отличие от своего нервного коллеги, источала радушие и заботу, стоило мне без очереди проникнуть в ее роскошный кабинет.

— Вот и чудесно, Сергей Геннадьевич! Весна, птички уже поют. Развеетесь, теплые края повидаете. Куда собираетесь-то? — ей явно хотелось выведать побольше информации. К тому же, такой необычный прием не был вызван исключительно женским любопытством: начальница пережила на посту уже нескольких генералов, досконально знала тайную финансовую подноготную каждого, поэтому ей было жизненно важно заполучить хотя бы намек — куда будут потрачены деньги, тем более, выделяемые из полуофициальных спецфондов.

Я изобразил самую невинную и доверительную улыбку:

— Да вы понимаете, Екатерина Аркадьевна, только вам по секрету и могу сказать. Как на духу! Простатит замучил, опять обострение началось по весне. Возраст, во-первых, уже не тот, да и кабинетной работы стало больше. Постоянно сижу в кресле. И, между нами, на качественную и постоянную профилактику болячки этой, то есть на девочек, особенно молоденьких, времени уже не остается… — простодушно трепался я. — Съезжу куда-нибудь на воды, минералочки попью, в радоновых ваннах побултыхаюсь. Ну и массаж, массаж простаты, сами знаете, любому мужчине после сорока просто необходим. Правда как именно его нам врачи делают, я, уж извините, рассказывать не буду: смутить вас, как женщину, опасаюсь!

— Ну да, ну да, Сергей Геннадьевич, — улыбка частично исчезла с лица полковницы. Начальница прекрасно понимала, за какую редкостную дуру я ее держу, поэтому градус участия заметно снизился. — Конечно же отдохните! И про массаж не забывайте… Нет-нет, расписываться нигде не надо, — предупредила она, увидев, что я, спрятав в кармане несколько пачек крупных купюр, потянулся было за ручкой. — Это наш начальник, так сказать, пошел навстречу и выделил деньги из собственного фонда… Заботится!

Спрятав деньги, я протянул рапорт на материальную помощь. Вот здесь, поскольку все было официально, пришлось расписаться в ведомости. Еще одна внушительная пачка перекочевала в мой карман.

— Огромное спасибо, Екатерина Аркадьевна, за помощь. Как всегда, рад был с вами пообщаться! С меня шампанское и конфеты по приезду.

— Набирайтесь сил и побыстрее возвращайтесь, Сергей Геннадьевич!

На лице начальницы едва заметно проявилась озабоченность. Глазами со мною она предпочитала не встречаться.

Я намочил тряпку и тщательно протер всю мебель в кабинете, начав со стола. Выплеснул в окно остатки кофе, метко попав на крышу неприметной оперативной машины; с нескрываемым злорадством представил, как будет потом материться ее водитель. Помыл чашки и кофеварку. Вынес в черном непрозрачном пакете в туалет пустые бутылки и запылившиеся пивные банки. Убрал незначительные бумаги в сейф и опечатал его личной печатью. Остальные документы отнес в секретариат и спецбиблиотеку, чтобы их временно списали с меня: «хвостов» перед уходом в отпуск оставаться не должно!

Горшки с цветами я раздал двум гражданским сотрудницам. Вместе с ними они получили подробнейшие инструкции — как следует поливать мои драгоценные кактусы и сколько специальной подкормки на квадратный сантиметр почвы нужно вносить каждому из видов. Потом я отключил компьютер, проветрил в кабинете застоявшийся табачный дым и наглухо закрыл окно. Зачем-то опустил светомаскировку. Повернул общий рубильник на «ноль», запер дверь и опечатал ее при помощи устройства с металлическим «язычком». Из соседней безлюдной комнатушки (в обиходе мы называли ее «ничейной»; судя по сдвинутым стульям, сигаретному смраду, окуркам и общему бардаку — там только что кого-то допрашивали, а возможно и били!) — дозвонился на пульт и сдал кабинет под охрану… Всё!

К начальнику отдела заходить не стал принципиально — ведь с настоящего дня наш Сережа волен отчитываться в своих действиях только перед генералом. Да и вообще: я был в от-пус-ке! … Ну а он — пусть лишний раз подергается.

Мимо кабинета Дашки я постарался проскользнуть как можно незаметнее.

Глава 7. КОБЫЛКА

Я штурмовал первую попавшуюся маршрутку. О вечерней выпивке где-нибудь с друзьями в гараже речь пока не шла. Мне предстояла встреча с экс-женой исчезнувшего полковника; возможно — и с его дочкой. Соседей решил не опрашивать. Кроме того, я собирался забрать ключи и в тишине и спокойствии хорошенько осмотреть квартиру. Достав из кармана потрепанную записную книжку и сверившись с собственными каракулями, я набрал номер на стареньком мобильнике.

— Добрый день. Это Алина? Вас беспокоит… м-м… коллега вашего бывшего мужа. Мне нужно встретиться, чтобы… — И в трубке сразу же забился взволнованный женский голос.

— Я понял. То есть начальство уже поставило в известность, что мы временно не имеем контактов с Сергеем, который сейчас находится в отпуске, а нам тут срочно потребовались кое-какие документы… — наш полковник старался, чтобы его речь звучала как можно более казенно и косно, как и у большинства его коллег. — Да-да, я в курсе, что вы его давно не видели. Тут дело такое — внезапно прибыла московская проверка, а пары бумажек как назло не хватает! Через сколько минут вы сможете подойти к его дому с ключами? У дочки есть свои? Понял. А-а, уже там? Не одни?! … Подождите, подождите, а зачем его-то пригласили? На машине приедет? … Ну ладно, хорошо — сейчас появлюсь, разберемся на месте. Ждите! Просьба без меня не входить.

Я оборвал телефонный разговор и уставился в автобусное окно. Похоже, ситуация становилась еще более запутанной. Бывшая супруга, судя по всему, находилась практически на грани истерики или нервного срыва. Знала она о причине исчезновения или текущем местонахождении бывшего мужа не больше, чем я сам. Но что-то заставило ее позвать на нашу встречу, помимо дочки, еще одного человека. И это выходило за рамки намеченного мною плана… Впрочем, решил я, сейчас все прояснится.

Когда я подошел к стандартной старой пятиэтажке, тучи внезапно затянули полнеба. Резко стемнело. «Нехарактерное место жительства для целого полковника», — машинально отметил я, впрочем, сразу же припомнив, что сам обитал точно в такой же. И меня это абсолютно устраивало.

У одного из подъездов нетерпеливо переминались две женские фигуры. Я мысленно сфотографировал оба лица.

Дочка производила сногсшибательное впечатление. Я рассматривал ее, а она, абсолютно не стесняясь, — меня. Так, наверное, холеные посетительницы бутиков разглядывают бесполые мужские манекены… Кобылка: очень высокая, спортивного телосложения, ухоженная, манерная. Две трети роста — длинные ноги в джинсах. Грудь уверенного третьего размера стремилась на свободу из миниатюрной маечки. Расстегнутая весенняя куртка едва достигала пупка. Похоже, что в каждом из карманов находилось по крутому мобильному девайсу: какие-нибудь новомодные «айфоны», за которыми так гоняется сейчас молодежь. Светлые волосы ниже плеч. Наглое и снисходительно-оценивающее выражение лица.

«Где-то 20 лет. 186-188 сантиметров. Скорее всего, профессионально занимается волейболом; баскетболистки бывают грузнее и корявее… Так, что еще? В классе, наверняка, была самой рослой и рано созревшей. Тусуется с парнями примерно с тринадцатилетнего возраста. Повзрослев, стала разборчивее. Для постели — имеется один. Второй — бесцеремонно используется в качестве спонсора и средства передвижения на дорогом автомобиле, купленном богатенькими родителями. Еще, как минимум, трое мальчиков-студентиков держатся на коротком поводке про запас… Мда-а».

Я, как всегда одетый в выцветшую куртку полувоенного образца, дешевые кроссовки и старенькие джинсы, явно не походил на мужчину ее мечты.

Мама была пониже: 176-178. Тоже красивая. Светлые прямые волосы. Парик? «Из деревенских или из маленького районного центра», — сразу же решил я. — Девчонкой приехала в областной центр, поступила в первый попавшийся вуз, лелея давнюю мечту "выйти замуж за городского". Так и получилось, благо, дефицита ухажеров не наблюдалось. Бывший библиотекарь или учитель начальных классов. Быстро забеременела, родила. Отсидев в декрете, сменила работу: судя по всему — избрала что-то по торговле; она ей, естественно, оказалась гораздо ближе. Однако из-за полученного когда-то убогого «высшего образования» по-прежнему считает себя «интеллигенцией». В разводе живет достаточно тяжело — приходится много вкалывать: еще бы, ведь незаметно выросла дочка с такими запросами! В личной жизни несчастлива. Слегка подвыпив, в качестве давно сложившегося ритуала костерит бывшего мужа, который «нас с тобою, доченька, бросил и от тебя отказался». Последняя же наверняка вспоминала о любимом папочке, лишь когда требовались деньги.

Итак, развратное юное существо, нагло уставившись на меня, беззастенчиво и отстраненно почесало в районе лобка рукою, засунутой в карман джинсов. В груди взорвалась противотанковая граната, и я стыдливо отвел нескромный взгляд в сторону.

— Так вы и есть тот знаменитый лейтенант Коломбо, который будет искать пропавшие документы? — манерно и протяжно осведомилась кобылка голосом, в котором проскальзывали нотки родной городской окраины. Неправильно расставленные интонации взмывали вверх к концу каждого предложения: красавица явно подражала телевизионно-спортивным знаменитостям, абсолютно не знавшим родного языка, зато успешно зарабатывающим миллионы баксов на рекламе прокладок и нижнего белья.

«Нет, длинная дура, — собрался было ответить я. — Я всего лишь не самый молодой, уставший и замотанный службой и непрерывной пьянкой полковник, которому очень хочется послать на три буквы и тебя, и твою маму, и твоего папу, дедушек и бабушек, после чего похмелиться, приползти домой и рухнуть спать. Как отдаленный вариант — поиметь свою любимую подчиненную»… Но сдержался!

— Давно меня ждете? — отбился я банальным вопросом, обращаясь скорее к матери; ведь с чего-то все равно нужно было начинать разговор. — Хотел у вас узнать вот что…

Но продолжить фразу не удалось. Старшую женщину словно прорвало. Она повисла на моем рукаве, одновременно уткнувшись в плечо и грозя окончательно испортить куртку вмиг расплывшейся косметикой, ибо на ее глазах мгновенно появились слезы. Обильные, кристально чистые, словно у героини какого-то давно забытого латиноамериканского сериала про страдания очередной Марии. Словно потекла водопроводная труба где-нибудь на коммунальной кухне! Такие слезы следовало снимать крупным планом, пока не иссякнет пленка в камере, и держать в кадре как можно дольше, чтобы вконец растрогать впечатлительного зрителя (а ведь именно на него они и были рассчитаны). «Как воскликнул бы покойный Станиславский: не верю!» — холодно подумал я, незаметно пытаясь ускользнуть от объятий.

— Это она… она! Она его втянула во все! Совсем заморочила голову. Все эти поездки, друзья новые, книжки непонятные, картинки бесовские… — экс-жена сквозь слезы сбивчиво перечисляла накопившиеся обиды, явно обрадовавшись, что обрела свежую зрительскую аудиторию.

Я ухватил ее за предплечье. Мне пришлось приложить некоторые усилия, чтобы оторвать женщину от куртки (странно, но за исключением нескольких мокрых пятен, последняя почти не пострадала). Затем подвинул ее так, чтобы она смотрела прямо на меня, а тусклый свет заходящего солнца освещал ее лицо. И почти приказал: «А теперь — все то же самое, но только четко и не отвлекаясь на детали. Это — ясно?»

Экс-супруге понадобилось почти две минуты, чтобы осознать: сочувствовать ее картинному плачу никто не собирается — даже родная дочь, которая демонстративно отвернулась и отошла метров на пять. Поэтому она немножко собралась с мыслями и принялась рассказывать.

Бывший муж, по ее словам (я всегда вставляю в подобных случаях: «по ее/его словам», ибо никогда не знаю — насколько можно доверять показаниям того или иного свидетеля), начал отдаляться от семьи достаточно давно, еще когда дочь была совсем маленькой. В доме постоянно появлялись какие-то странные книжки. Какие именно — точно сказать не могла, ибо ничего в них не понимала… «Там половина — на непонятных языках, сплошь закорючки какие-то дурацкие!»

Тут я почти физически ощутил, представил, как любопытно и жадно она засовывала нос в чужие вещи, стоило мужу выбраться за порог, но в ответ только участливо покивал: «Да-да… Ну надо же!»

За книжками последовали новые друзья. «Иногда приходили какие-то необычные люди, некоторые — гораздо моложе его. По виду студенты или что-то около того. Плохого не скажу… Смешные такие! Частенько заявлялись парочки, явно мужья с женами. Сидели на кухне, да общались о чем-то».

Больше всего экс-супругу, кстати, возмущал факт «они даже не пили! только и знали, что чаи гонять!» Но я молчал, давая ей высказаться; и та откровенничала все больше и больше… «Я каждый раз уходила в комнату и телевизор погромче делала, чтобы им, значится, повеселее было… В отпуска нас брать перестал; все говорил: "по делам" или "развеюсь немножко". И исчезал».

— Куда именно уезжал, не знаете? — поинтересовался я.

— Я пару раз видела разорванные и выброшенные в мусорное ведро билеты, — запнулась жена, да так неловко, что я сразу понял: в ведре она копалась не один и не два раза. — Помню, что ездил в Москву, Питер… Бурятия, Калмыкия, затем куда-то к Байкалу… Разные места, короче говоря. Возвращался отдохнувшим, словно лет двадцать от него отняли. Спокойный, довольный… Ну я, естественно, и психовала!

— Вы психовали из-за того, что ваш муж был посвежевшим и отдохнувшим? — невинно переспросил я, но подумал совсем другое: «Отпускные проездные документы однозначно сдаются в ФЭО для последующей оплаты. Если жена обнаруживала их несколько раз в мусорке, значит на службе он старался не афишировать свои поездки. Это надо запомнить!»

Мой вопрос поставил ее в затруднительное положение. Она обмозговывала удобоваримый ответ где-то с минуту, но потом чувства пересилили и Алина ляпнула: «Да лучше б он пил и по бабам бегал!»

— Кстати, по поводу баб… Если вы, конечно, не против. Он действительно уезжал куда-то один? Или нет?

— Да кто ж его знает… Билеты были только на его имя. А потом, спустя несколько лет, возникла она. — Последнее слово женщина произнесла с нажимом, экспрессией и таким залпом неприязни, что я сразу сообразил: сейчас она быстро оседлает любимого конька. — Появилась тут одна! Издалека приехала. Как он с ней постоянно перезваниваться начал, так сразу и поняла: дело неладно! Бывало в туалете закроется и разговаривает-разговаривает.

— А почему именно в туалете?

— А чтобы я, наверное, не слышала. Скрывал, значится, отношения свои!

— А вы?

— А я стояла у закрытой двери и шваброй в нее колотила.

— А зачем? — живо представил я такую комичную картину.

— Ну как это «зачем»? — чуть не задохнулась Алина от обиды. — Неужели даже вы меня не понимаете? Да чтобы жизнь им медом не казалась!

Мы помолчали… Я вспоминал одну из своих предыдущих жизненных ситуаций, весьма схожую с вышеописанной. Экс-супруга же явно обдумывала, как потихоньку перебраться к главной теме.

— Короче говоря, развелись мы со временем. Бросил он нас с доченькой! Ну или я сама от него ушла. Ничто не помогало: и к бабке ходила, и в церкви молилась. И с тех пор я его мало видела, почти ничего не слышала; разве что дочка к нему в гости заявлялась. Но, чтобы зайти к родному папочке, ей, бедненькой, по телефону всегда нужно было созвониться… Начал он с этой (она опять выделила: «этой») жить. Расписались. И вот тут-то все и началось!

— Что? — коротко спросил я.

— Ой, плохо там было, — ответила Алина. — Огоньки какие-то в окнах по ночам, голоса всякие. И пение раздавалось не по-нашему…

Но потом он и с «этой» развелся, — торжествующе сообщила она. — Не знаю, что там произошло. Прожили вместе лет пять, а потом гляжу — новая-то укатила! И с концами. То ли в Москву, то ли в заграницы… А огоньки как горели, так и горят. И когда его дома нет — тоже! Полночь, а оттуда колокольчик звенит: «динь-динь», тихо так… Бывало, что он на работе или в отъезде, а свет зажигается и гаснет. Мне соседские бабушки докладывали; я и сама потом вечером посмотреть пришла. Гляжу издалека: вышел муж куда-то ближе к ночи и не вернулся. А в квартире огонечек призрачный перемещается… Еще и запах этот сквозь двери сочится…

— Вы и под дверью нюхали? — я еле-еле умудрился скрыть насмешку. — И какой запах? Трупный? Или серой пахло?

— Ну… я там стояла… минут шесть, — призналась она. — Слушала: может пожар, или случилось чего нехорошее. А оттуда тянет понемножку. Дымок такой, сладкий и слабый. Аж сердце щемит и волнительно делается!

— Хорошо! — ободряюще произнес я. — Обязательно разберемся! А теперь скажите… Вот вы — взрослая и разумная женщина. И что же — верите в бесов и чертовщину? Не задумывались, что звук колокольчика, особенно тихий, мог соседским бабкам и послышаться? Ну или телевизор работал. А вдруг там по каналу «Культура» концерт духовной музыки передавали? Вполне возможно, что новые друзья — всего лишь обычные безобидные знакомства; дальние поездки в отпуск — способ отдохнуть в одиночестве от семьи. Ну а свечечки или благовония, если это не нарушает пожарную безопасность, зажигать никому не воспрещается… Пламя от свечи, масляных светильников или ароматических ламп (а их в каждом сувенирном магазине полным-полно) могло просто колебаться на сквозняке и создавать видимость, что оно движется по комнате, особенно с такого расстояния… Тем более, все это — его личная жизнь, а она вас с некоторых пор, как я понимаю, особо и не должна касаться! Вы ж сто лет назад развелись… Пятнадцать?

— Нет! — внезапно и твердо ответила экс-супруга.

— Что «нет»? — не понял я…

— Церковный колокол разносит благую весть и звучит так: «бам-м», «бом-м». А здесь: «динь-динь-динь…» — как черти тройку с бубенцами запрягли!

Я набрал в легкие воздух, готовясь расхохотаться. Но Алина, похоже, еще не завершила свою историю.

— А потом-то, потом… Дочка, повзрослев, как-то заявилась к нему — то ли на свой день рождения, то ли на Новый год… Торт, шампанское, цветы. Это он, он все накупил! И они фотографировались там вдвоем, в обнимку. Машка снимки те в интернете выложила. «Я с любимым папкой!» — написала. Я ее фотки потом разыскала, увидела и обомлела!

— И что ж там было криминального? Папа слишком страстно обнимал свою взрослую дочь? Пили шампанское, а он гладил ее груди? Вместе мылись в ванной? — я почти не мог удержаться от смеха.

— Нет! Чертовщина там была сплошная на стенах! Картинки с рогами, крыльями и дьявольским огнем вокруг! Божок восседал на полке. Голова чья-то отрубленная висела! — Алина опять заметно всхлипнула, но я лишь сильнее сжал ее руку, чтобы побыстрее привести в чувство. — Я к Машке: «Признавайся, дуреха!» А она смеется: «Мам, да не твое это дело. Обычное искусство, этника! Старая только очень. Восток!» … Короче говоря, ничего я от нее добиться не смогла. Нет от родной доченьки никакой поддержки и уважения, — скорбно констатировала Алина.

— Ма, опять ты за свою фигню принялась? — вмешалась подошедшая поближе кобылка. — Ты б у себя порядок в комнате навела, чем под чужими окнами караулить! А еще лучше — с головою разберись, чтобы перед людьми стыдно не…

Девчонке пришлось прервать фразу на полуслове, потому что прямо на нас надвигалась огромная легковая машина.

Глава 8. «ИЗЫДИ, ДИАВОЛ, ИЗЫДИ!»

Итак, к подъезду по-хозяйски подползал автомобиль. То ли крутой «Мерседес», то ли какой-нибудь дорогущий «Фольксваген»: в марках я особо не разбирался, кроме того — сам никогда не имел машины. Ее наличие в обозримом будущем не предполагалось по одной простой причине: наш честный полковник не брал взятки, а скромная зарплата не позволяла приобрести хоть какое-то средство передвижения, кроме велосипеда. Более того: вождение автотранспортного средства в нетрезвом виде было чревато крупными неприятностями. Ну и последнее — я вообще панически боялся ездить, особенно по нашим разбитым улицам, запруженным кучей идиотов и хамов на блестящих новеньких авто. Зато (в редкие периоды трезвости) с упоением часами гонял по близлежащим паркам на чудесном велосипедике, терпеливо дожидавшемся летних денечков в прихожей.

За рулем иномарки сидел кто-то неприметный; рядом же развалился дородный мужик с огромной бородой. Парочка, включив свет в салоне, сверяла адрес дома с бумажкой. Через пару минут правая дверь хлопнула, и пред нами возник поп. Да-да — самый настоящий «батюшка» в мешковатой рясе. Он воздел руки, словно два черных крыла, как бы собираясь обнять нас троих сразу, но, вместо приветствия, благостно осенил собравшихся крестом и остановил взгляд на дочкиной груди.

— Вот и я! Меня дожидаешься, отрок? — его глазенки скользнули по моему лицу. Лишь за одного «отрока» мне сразу захотелось выбить батюшке пару передних зубов, ибо он был моложе лет на пятнадцать. Но я сдержался.

Алина, втянув голову и по-старушечьи семеня, подошла к попу. Поклонилась и облобызала ручку. «Отец Афанасий, как договаривались, да?»

Машка брезгливо отвернулась.

Батюшка воздел глаза к небу:

— Диавол, дочь моя, непрестанно рыщет, аки лев, желая пожрать неокрепшие души. Наш долг святой — противостоять ему молитвой, а где надобно — изгонять, аки пса поганого. Все ли готово к освящению сего жилища? — вопрошающе прозвучал трубный бас.

Экс-супруга услужливо закивала. «Вот ключи, а вот там — снедь вам, отче, собрала. И еще…» Она незаметно сунула отцу Афанасию конвертик, который сразу же исчез где-то в рукаве. Батюшка заинтересованно залез в целлофановый пакет, до поры неприметно стоявший на скамеечке, и проинспектировал содержимое. Звякнула стеклотара, зашуршали свертки. На свет божий была извлечена бутылка кагора. «Штопор», — коротко приказал он водителю. Тот тенью метнулся к авто и мигом вернулся. Хлопнула пробка, забулькала жидкость. Я сглотнул густую слюну: мне снова становилось дурно.

— Как говорится, во имя сына… — он поднял стакан, словно пытаясь благословить им присутствующих. — Берите, дщери мои, и ты, отрок. Ибо зелье это — не что иное…

— Маше нельзя, у нее вечером тренировка, — внезапно услышал я как бы со стороны свой твердый голос. — А у меня, прошу извинить, печень…

Кобылка благосклонно бросила на спасителя полный признательности взгляд.

— Ну что же, — нисколько не обиделся батюшка. — У всех печень…

Вскоре бутылка опустела. Шоферюга услужливо достал из багажника пластиковую пятилитровую канистру, небольшое ведерко, а также какой-то веник.

— Алина, можно на пять секунд? — казенным тоном осведомился я у экс-жены. Мы отошли в сторонку.

— Скажите, что происходит? Вы собираетесь освящать квартиру? Какое вообще отношение этот поп имеет к документами, которые ищет мое руководство? Равно как и вы — к этой квартире?! Насколько я понимаю, она находится в собственности вашего бывшего мужа, то есть, по сути, вы сейчас занимаетесь самоуправством… И это квалифицируется как незаконное проникновение в чужое жилище!

— Так нечисто ж… — зачастила супруга. — Освятить стало быть надо. Во благо это все, во благо. Бесы там! Я и Машку туда на порог не пущу, и сама не войду, пока отец Афанасий не изгонит!

Споры с неуравновешенными людьми не входили в мои планы. Я махнул рукой, в глубине души чувствуя, что проявляю недопустимую при моей профессии слабину:

— Хорошо, раз пригласили, а тем более — заплатили, пусть идет. Но учтите, что если из квартиры пропадет хоть одна вещь, а уж тем более — важные служебные документы, отвечать будете лично и по закону! Я ясно выражаю свои мысли?

Алина испуганно и согласно кивнула. Тем временем, подогретый кагором батюшка витийствовал перед Машкой, ласково придерживая ее за плечико. Та тщетно пыталась отстраниться.

— Не первый раз приходится сражаться мне с диаволом! И всегда он, посрамленный, был изгнан…

Продолжая этот монолог, батюшка подхватил ведро, веник, повесил на палец связку ключей и направился к подъезду. Нам повезло: любопытствующие соседи отсутствовали. Процессия из четырех человек поднялась к металлической двери на третьем этаже и остановилась.

— Пребывайте здесь во спокойствии и благе, ожидая мя, слугу божиего, — распорядился батюшка. — Выход на лестницу будет перекрыт моим крестным знамением, так что диаволу, его свите и смрадным соподвижникам, кои обитают там, останется извергнуться сквозь окна. — С этими словами священник открыл дверь и нажал на выключатель.

Свет не загорелся. Щелкнул замок, и я услышал размеренное удаляющееся пение.

Мы остались втроем: Алина — на четыре ступеньки выше площадки, я — у входа в квартиру, а молодая кобылка нетерпеливо переминалась на лестничный пролет ниже, ожидая, когда закончится эта комедия.

У меня имеется хорошая профессиональная привычка — отмечать начало и окончание каждого события: иногда это помогает восстановить протокольную последовательность. Итак, прошло ровно десять секунд. И тут случилось непредвиденное: за дверью внезапно раздался грохот, и рухнуло что-то тяжелое! Одновременно до нас донесся дикий басовитый вопль, сопровождаемый глухим и частым буханием, будто кто-то грузный спасался от опасности в коленопреклоненной позе или, выражаясь более прозаичным языком, — удирал на четвереньках. Я среагировал на удивление быстро: немного пригнулся, развернулся вполоборота и штурмовал двери левым плечом, правой рукой пытаясь разыскать пистолет в пустой наплечной кобуре… Кобуры, кстати, у меня тоже не оказалось, да и откуда?

Вполне естественно, что от моего тарана дверь не поддалась ни на миллиметр! Тому было как минимум две причины. Во-первых, она открывалась наружу; во-вторых — с обратной стороны было приложено абсолютно аналогичное, но противоположное усилие, ибо узнику явно хотелось вырваться на волю. Обругав себя за идиотизм, я предпринял еще одну попытку: схватил ручку, повернул и резко дернул, одновременно отодвигаясь в сторону и освобождая дверной проем. Это оказалось роковой ошибкой, ибо отец Афанасий, не оставлявший отчаянных попыток выбраться на свет божий, приложил изнутри к двойному стальному полотну очередное могучее усилие. И какое! Батюшка, судорожно сжимая веник и ведро, стремглав пролетел мимо меня. Связка ключей звякнула о бетон.

Точку во всей истории поставила Машка. Она, как мне показалось издалека, едва уловимым движением на секундочку выставила длинную ногу (я оценил ее отличную спортивную реакцию), и дальше отцу Афанасию сполна пришлось испытать на себе истинность закона Ньютона. Через несколько секунд священник затих уже где-то на втором этаже… «Диавол, изыди, диавол!» — посекундно всхлипывал он, даже не пытаясь встать.

Алина ринулась вниз, пытаясь хоть как-то спасти репутацию гостя от неминуемого посрамления. Кобылка же мужественно устремилась наверх, ко мне на помощь. «Отважная девка!» — успел подумать я.

— Стой! Не входи! Жди меня здесь! — я бесцеремонно оттолкнул Марию плечом и бросился в квартиру, успев заметить, что дочка ударилась животом о перила и согнулась пополам.

Сначала безуспешно пощелкал выключателем. Ноль! Разбираться с причинами было некогда. Я осторожно двинулся вперед почти впотьмах; лишь на противоположной стене прихожей слегка отсвечивало зеркало. Пройдя на ощупь метр-полтора, замер и невероятным усилием подавил крик.

Пространство заполонило призрачное — иного слова я и не подберу! — радужное сияние с неистовыми багрово-красными всполохами. В воздухе парило огромное «нечто»: с рогами, крыльями и головой птицы — с мощным клювом, приоткрытом в полуулыбке, и сияющими глазами! Крылья внезапно распахнулись, и воздух вокруг ощутимо уплотнился и завибрировал. Но и этого было мало — один глаз слегка подмигнул мне!

࿇࿇࿇

— Вам плохо? — полковник обнаружил себя съежившимся на ступеньке у закрытой двери. От пережитого страха я зажимал руками голову, а кто-то ласково поглаживал меня по плечу. — Что случилось? Что там?

— Где остальные? — я очухался и приоткрыл зажмуренные веки. В груди все колотилось.

— Мама на улице, увела батюшку. Судя по жестам — требует деньги обратно: сеанс изгнания бесов не состоялся. — Маша улыбнулась. Похоже, с нервами у дочки был полный порядок. — А вы-то как?

— Все в порядке. Устал просто сегодня. Мотор почему-то прихватило, да и голова закружилась. Душно там. Свет не включается, а в потемках ничего не разглядишь.

— А поп чего вопил?

— Да смешное дело: там зеркало в прихожей висит чуть поодаль, помнишь его? А перед ним — табуреточка маленькая; ее в темноте совсем не видать. Батюшка, похоже, сначала себя в зеркале узрел, да испугался сильно отражения, а потом еще и на табуретку случайно налетел. Я сам чуть было через нее не брякнулся!

Дочка недоверчиво кашлянула. Я поднялся, запер дверь на ключ и упрятал связку в карман. Затем покопался в куртке, достал спасительную таблетку валидола, закинул в рот и снова опустился на холодную ступеньку. Продолжить разговор удалось лишь через одну-две минуты. Уж не знаю, что больше привело меня в чувство — лекарство или вызывающий вид недевичьих грудей, маячивших прямо перед глазами.

— Давай-ка сделаем так… Скажи, Маш, я могу считать тебя взрослым и самостоятельным человеком?

— Наверное, — замялась девчонка. Та все еще прикасалась ко мне, словно боялась, что я снова отключусь и она останется одна-одинешенька на этой пустынной лестничной площадке.

— У тебя нормальные отношения с отцом? Ты дружила с ним? Знала его привычки? Тебе знакомы вещи, которые находятся в квартире?

— М-м… Да! Мы именно дружили. Знаете, все эти отношения «дочка-папа» — они сейчас крайне несовременны. Мамка долго настраивала против него в детстве, но, похоже, получилось абсолютно обратное.

— Хорошо! Маш, ты могла бы немного помочь? Например, прийти сюда завтра после обеда и вместе хорошенько осмотреть квартиру. Часика в четыре, идет?

— Конечно! — Похоже, кобылка даже обрадовалась, что хоть разик в своей коротенькой жизни может оказаться кому-то полезной. — Придется пропустить физподготовку в спортклубе, но ничего страшного: я и так там самая первая! Кстати, а как вы угадали насчет тренировки?

Я пожал плечами… — «Пойдем, пообщаемся с мамой».

Мы вышли на улицу. На детских качелях возле кустов восседал несчастный священник. Он постанывал. Алина отпаивала его водой из канистры.

Отец Афанасий вяло поманил меня пальцем.

— Диавол там… Я видел! Никому, никому только не рассказывай, — молящим шепотом просипел он, уткнувшись мокрой бородой в мое ухо. — Первый раз воочию узрел! Верь мне, отрок!

Я безучастно кивнул и помог доковылять до машины.

— Ей-богу брошу! В завязку, клянусь — в завязку! — продолжал бормотать батюшка. Я помалкивал.

«Видишь, притомился малость твой шеф на работе! — сообщил я водиле приказным тоном. — Плохо ему с поджелудочной стало. Наверное, кагор оказался некачественным. Доставишь домой, да языком потом поменьше болтай!»

Тот рассыпался в заверениях и без промедления завел мотор. Машина стремглав вылетела со двора.

Ко мне подошла Алина. Она немного помялась, но потом, похоже, решилась:

— Скажите… А в случае… в случае исчезновения моего бывшего мужа, можем ли мы рассчитывать на эту квартиру? … Ну… наследство дочке и всякое прочее…

Я выпрямился во все сто восемьдесят четыре сантиметра и выдержал паузу. Чем дольше она длилась, тем неуютнее чувствовала себя женщина. Наконец, четко и медленно выговаривая каждое слово, я сухим и официальным тоном произнес:

— Первое. С чего вы вообще взяли, что он исчез? Второе. Задавая подобные вопросы, вполне можно попасть под подозрение: а не вы ли способствовали его исчезновению? Проще говоря, не вы ли сами «убрали» его из-за предполагаемого наследства? Поэтому очень прошу вас — выбирайте выражения! И третье. События сегодняшнего дня прошу держать в тайне. На всякий случай напоминаю — разглашению они не подлежат! — беззастенчиво соврал полковник. — Я ясно излагаю свои мысли?

Женщина покорно опустила голову.

Парочка ускорила шаг и дошла почти до соседнего подъезда, но дочка внезапно развернулась и подбежала ко мне. Когда нас разделяло всего сантиметров двадцать, Машка сбивчиво прошептала:

— Скажите, мой папка в самом деле исчез?

У кобылки были неплохие духи. Я мгновение помедлил, пристально разглядывая ее грудь, и потом твердо ответил:

— Судя по всему — да!

Глава 9. ДИРЕКТОР «ВОДОКАНАЛА»

Честно скажу вам — у меня попросту не было сил добираться до дома: вчерашняя пьянка в кафе, любовь под кустиками, жуткий недосып, опохмел с утра, встреча с генералом… Ну и последние события, которые напрочь подкосили нашего непутевого полковника.

Со стороны, наверное, он напоминал пьяного, оседлавшего ближайшую скамеечку во дворе. Ко мне уже начинали присматриваться соседские бабки, выползшие теплым летним вечером на улицу. Того и гляди, вызовут участкового или патрульный «бобик»! Успокаивало только одно: и участковые, и патрульно-постовая служба крайне неохотно реагировали на подобные сигналы.

Я покопался в нагрудном кармане… Вот он! Непослушные пальцы набрали спасительный номер.

— Коль! Ты еще на работе? … Трезвый? Слушай, такое тут дело: шел по улочке, что-то плохо стало, аж домой добраться не могу. Ты не подбросишь мое тело? Где сижу? — я назвал адрес— … Ну извини-извини — последний раз!

Из трубки доносилось что-то не вполне цензурное, поэтому я побыстрее нажал на кнопку «отбой». Увы: Коле нужно было добираться домой в абсолютно противоположную сторону, причем жил он за городом. Кроме того, кружить по нашим улицам в вечерний «час пик» — занятие не из приятных. Но я сидел, обмякнув в ожидании долгожданной помощи, и второй раз за день думал: «Как же хорошо, когда есть друзья!»

Наверное, я задремал; по ощущениям — минуток на десять-пятнадцать. Однако пробуждение не было сладким — кто-то требовательно постучал по моей спине длинным и достаточно увесистым предметом: «Гражданин, почему это вы здесь сидите?»

Я мысленно выругался: чертовы кусты сирени! Полковник, как последний дурак, размяк, расслабился и совсем утратил бдительность и осторожность. А ведь могли и огреть сзади чем-нибудь тяжелым! Слава богу, что это всего лишь ППС, рядовой и сержантик: они незаметно просочились сквозь заросли с соседнего двора. Один бдительно занял позицию за спинкой лавочки, второй встал прямо передо мною. Тупые деревенские рожи; у одного — однозначно неуставные туфли с длинными и слегка загнутыми носами, конечно же нечищенные. В кулаке зажат пакетик с семечками. Но на объяснения сил уже не хватало.

— Сижу, — вяло ответил я. — А в чем дело? Запрещено?

Старший открыл было рот, но рядышком загудел и затих знакомый двигатель. Коля! Спаситель! Сейчас он их точно «построит»…

Однако мой друг избрал иную тактику.

— Привет, парни! — бодро произнес он, вылезая в своем пижонском костюме из слишком дорогой даже для руководителя отдела машины. — Чего он там, придремал малость?

«Парни» подтянулись, задницами ощутив прибытие какого-то непонятного начальства.

— Да наш это, водоканальский, — продолжал глумиться над постовыми Коля, — сотрудник мой, из третьего цеха — тот, который по очистным и канализации. Сегодня «полтинник» ему стукнул, вот и отметил с нами на работе. Я лично разрешил, раз такое дело. Он вообще у нас детдомовец, с четырнадцати лет в ПТУ; потом сантехником всю жизнь вкалывал. Дослужился до начальника смены, а то гаечные ключи так и подавал бы до самой пенсии. Стаж большой, вот мы и решили ему к пятидесятилетию медальку подкинуть… «Ветеран труда» называется.

Тут мой друг полез в карман… и внезапно достал медаль. Настоящую, красивую! Она слабо поблескивала в весенней полутьме. Жестом умелого фокусника, а скорее — опытного гипнотизера, Коля покачал кругляшкой перед патрульными и молниеносно спрятал ее обратно.

— Извиняюсь, а сами кто будете? — недоверчиво и осторожно осведомился старший.

— Да директор «Водоканала» я. Фролов моя фамилия, слыхали? Мы недавно начальнику вашего Восточного РОВД в загородном доме сантехнику монтировали, а потом вместе с ним рыбу ловили. В Тимофеевке дачка его… может были там?

Оба деревенских олуха согласно и обрадованно закивали. Типа «сами конечно же не были, но наслышаны».

— Ну так вот… Именинника нашего пораньше отпустили — к жене и детям. А коробочку с медалькой-то он возьми, да и забудь на банкетном столе. Ну тут я вслед и поехал. А то что ж он супружнице покажет в оправдание? … Употребил на работе — понятное дело, а начнет объясняться, та первым делом спросит: «Награда-то твоя где? Небось заливаешь опять?» Жена у него человек серьезный — в районной поликлинике работает, медсестра по бешенству, прививки делает. Строгая только больно; у такой не сорвешься и не погуляешь!

— Ну так что, Федь, поехали? — обратился он ко мне. Два остолопа безропотно подхватили — о, блаженство! — обмякшего полковника и бережно усадили на переднее сиденье. Один заботливо поправил мою куртку и застегнул ремень безопасности. Затем оба вытянулись и отдали честь; конечно же не мне, а Коле. Его обманчиво добродушное лицо светилось в потемках нездешним загаром, сильно напоминавшим средиземноморский. Однако он мог ввести в заблуждение лишь олухов в униформе, но только не меня: я отлично знал, что все выходные Николай проторчал на стремянке, перестраивая летний нужник на участке в своем Полбышеве. Мой друг был мастером на все руки!

— Бывайте, ребята! Спасибо! — от души поблагодарил легковерных придурков «директор», еще раз открыто и доверительно улыбнувшись.

Мы благополучно покинули двор. Я тут же опустил стекло и закурил. Коля мгновенно последовал моему примеру. Более того, он залез в «бардачок» и щедрым жестом протянул почти что холодное пиво.

— Как ты свалил, так у молодежи опохмел в пьянку перешел, вот я и отнял пару-тройку баночек. И не вздумай их в одну харю прикончить! Чем я тогда в гараже догоняться буду?

Щелкнуло кольцо, и пена поползла вверх.

— Слушай! — обратился я к Николаю, проигнорировав напрашивавшееся в такой ситуации «спасибо». — Скажи, пожалуйста, где именно тебя обучили так омерзительно врать? И такому простонародному говору! Если честно — меня аж тошнило, когда наблюдал, как ты разливаешься соловьем перед этим крестьянскими детьми!

— Ну и что? — не смутился он. — Смотри: все остались довольны. Парни — тем, что помогли в щекотливой жизненной ситуации целому директору «Водоканала», да еще и личному знакомому начальника их убогого РОВД. Они ведь искренне надеются, что «директор» когда-нибудь и про них замолвит словечко. Например в баньке, типа: «Иван Иваныч, уважаемый, тут недавно с твоими парнями пересекся, любезность они мне оказали…» А надежда всегда помогает людям жить! Только вот ждать ответных благодарностей им долго придется — примерно как рак на горе свистнет. Ну а ты — целый и невредимый! С комфортом и бесплатно едешь в теплой машине к себе домой. И мне тоже хорошо — лишний раз рисоваться и мелькать удостоверением не пришлось.

Я икнул в знак согласия.

— А насчет вранья, — продолжил он, — так у меня были замечательные учителя! К слову пришлось: один из них икает сейчас на сиденье автомобиля и давится халявным пивом. Не далее как сегодня утром он так упоенно и прилюдно плел в приемной про «косую Варьку», бабку нашего генерала, что сейчас все управление только и судачит о бедной старушке!

— Понятно, уже разнесли. Ну а медаль? Медаль у тебя откуда взялась? — не отставал я.

— У соседского мальчишки по случаю скорого выпуска из детского садика состоится костюмированный вечер. Вот и понадобилась всякая парадная мишура. В том числе — пригодились и мои «песочные» награды за выслугу лет. Я все равно хотел их детишкам раздать либо в огороде закопать: правнуки через пару веков отроют — обрадуются. Так что в кармане у меня не одна, а целых три побрякушки, плюс — два памятных нагрудных знака… Но ты один фиг не догадаешься, кого пацан будет изображать на вечере!

— Нашего министра? — мрачно попытался схохмить я. — Только не говори, что это правда, а то я опять сблюю, причем прям в твоей роскошной машине!

— Хрен ты угадал, — жизнерадостно отозвался Коля. — Самогó «дорогого Леонида Ильича Брежнева»!

Глава 10. ДОГАДКА

Возле гастронома я попросил остановиться и чуть-чуть подождать. Николай выругался, но все же притормозил, припарковав машину аж во втором ряду — обочина была занята легковушками. Я стремглав проследовал через весь торговый зал в винно-водочный отдел и жадно схватил первую попавшуюся бутылку водки. Охранница с рожей надзирателя из Освенцима исподтишка посмотрела на подозрительного покупателя и незаметно двинулась следом. Ленивая и медлительная жирная кассирша с нескрываемым злорадством наблюдала свиными глазками, как очередной алкаш, жаждущий опохмела, судорожно собирал мелочь по всем карманам; ну а что мне еще оставалось делать — не лезть же за пачками с крупными купюрами, припрятанными в потайном месте! Я расплатился, клятвенно пообещав занести недостающие пятьдесят копеек «в следующий раз», и вскоре с облегчением откинулся на спинку сиденья в теплом салоне.

— Коль, а вот скажи: зачем ты купил новую машину? В чем преимущество? У тебя ж и старая была неплохая: длинная, большая, блестящая. В самый раз девок катать!

— Ты — не автомобилист, поэтому не поймешь, — сухо отрезал мой друг. Но потом смягчился. — «Преимуществ» со знаком минус — целых четыре! Во-первых, жрет больше бензина, ибо мощный двигатель. Во-вторых — дико дорогие запчасти. В-третьих — кредит придется выплачивать много лет подряд. В четвертых — офигительный налог и страховка. Так что со старой в любом случае не сравнить… Но зато: я — начальник отдела (сам знаешь, какого именно), то есть почти что третий человек после генерала, если учитывать еще заместителя по нашему направлению. А тут какие-то мальчишки из отдела ездят на машинах гораздо круче моей. Поэтому выходит, что такая положена мне по статусу. Тут же целое соревнование, Серый… — у кого толще и длиннее! Иерархия!

— А старую куда денешь?

— А никуда не дену. Смотри: я купил эту. Пару недель поездил на ней на работу, везде отметился. Все завистливые глаза ее повидали; из тех, кому нужно было повидать. Многие пустили слюну… Я сам — тоже наигрался и успокоился. Теперь поставлю ее в гараж и буду ездить на старой… Кстати, вот и твой подъезд. Выметайся!

Я бросил пустую банку с пивом обратно в бардачок, ибо не любил сорить на улице, и начал молча отстегивать ремень безопасности. Мне мешал живот. Внезапно Коля наклонился поближе и понизил голос:

— А ведь ты совсем не в отпуске.

— С чего взял? — не удивился я.

— Вчера, когда ты пьянствовал в кафе и развращал в кустах молоденьких подчиненных, я был на приеме у шефа.

— И что же? Ты, выходит, в курсе всего?

— Нет. Совсем не в курсе. Просто мне, в присутствии начальницы финансовой службы, была обещана большая сумма из «неофициального фонда» — на мои оперативные нужды. Могу даже прямо сказать, зачем: на подкуп одного чиновника. Нужно, чтобы он немного поработал на нас. Контора там нигде светиться не будет, а сам он уверен, что деньги эти — от бандитов. В принципе, разница невелика. Ну так вот, сегодня старая курица — начальница ФЭО, не вдаваясь в подробности, объявила мне, что денег нет, то есть фонд временно исчерпан. Кроме того, перед походом в их отдел я сделал звонок ее заместительнице; она сидит напротив, и дверь у нее всегда нараспашку, сам знаешь. Не хотелось маячить перед другими посетителями, и я выжидал, когда у начальницы никого не будет. И по телефону было доложено, что с самого раннего утра из нежданных и нехарактерных визитеров был только один — мой сильно пьющий друг. Учитывая, что ты только что похмелялся у меня, это выглядело странно.

Я согласно кивнул.

— Но и это еще не все. Я прошелся по коридорам, оценивая, так сказать, общую оперативную обстановку. Ну и заглянул в отдел кадров — там царил аврал, и все носились с выпученными глазами друг за дружкой. Я хорошо знаю наших работничков: простейшую бумажку составить правильно может только один сотрудник, но шаблон документа хранится на компьютере у другого, а единственный рабочий принтер вообще стоит у соседа за стенкой; ну а локальная сеть, естественно, как всегда не пашет. Угловой штамп лежит в столе у третьего, круглая печать — у четвертого, а расписывается на документе пятый. Именно поэтому-то у нас и числится столько никчемных уродов и бездельников… Мне осталось только адекватно сопоставить факты и сделать правильные выводы.

— Давай, Коль… Осторожней по дороге! — хитрый полковник не стал подтверждать его догадки и уже выбирался из машины.

— Бутылку не расколоти! — донеслась саркастическая реплика из салона. — Кстати, постой… Вот признайся мне, как другу, только не обижайся… Как вообще Дашка в постели?

Я не удивился вопросу, потому что мы с Николаем частенько приватно обсуждали знакомых девок. Между нами существовало полное доверие.

— Коль… если честно, но постели, как таковой, еще не было… Все произошло в кустиках. А вообще — офигеть! Давно такого не случалось!

— Вот же похотливый черт, — произнес он, о чем-то сожалея, но одновременно радуясь за старого друга. — А я ж было и сам хотел того… пристроиться. Веришь, она мне даже снилась! И не раз! А три дня назад — вообще у нее в кабинетике чай пил; заглянул ненароком, типа одна бумажка потребовалась…

— Фиг тебе, морщинистый кобель, — парировал я. — Тут же жене стукану! И Надьке-любовнице! Ты ж вон на прошлой неделе весь перемазанный женской помадой щеголял… Не отследил свой прокол, да?

Николай разочарованно вздохнул, притворно огорченно пробормотал: «с-сука!» — и рванул машину с места.

Глава 11. «БЕСПОКОЙНОЕ ХОЗЯЙСТВО»

Сразу признаюсь: я стараюсь никогда не держать алкоголь дома. Так ведь можно и спиться! Но сегодня… сегодня я просто-таки имел право на лишний стакан водки перед сном. Перед вечерним излиянием я отряхнул и аккуратно повесил куртку, почистил и протер кроссовки (утром этим заниматься некогда, да и лень), с наслаждением стянул остальную одежду и закинул получившуюся кучу в стиральную машинку. Она, словно соскучившись по хозяину, дружелюбно замурлыкала. Везде и повсюду должен был царить казарменный идеальный порядок — эта армейская привычка помогала мне жить в одиночестве уже многие годы!

Тем временем полковник залез под контрастный душ — смыть пот и иррациональный страх, который до сих пор прятался глубоко в животе и изредка ёкал «под ложечкой». Автоматически побрился. В голове было пусто-пусто: сегодня вечером я взял передышку и решил не подпускать к себе любые размышления об этом странном задании. А то, что дело было не из рядовых, понял бы любой зеленый стажер. Я отогнал и эти мысли, хорошенько вытерся, потом поочередно достал с полочки любимый дезодорант и одеколон. Спустя двадцать минут — развесил полусухое белье на веревочках. Мне полегчало.

На кухне закипал чайник, в небольшой кастрюльке неспешно разогревался позавчерашний суп. Кухня сияла чистотой. Я взял бутылку и внимательно рассмотрел этикетку — «бр-р, ну точно подделка!» — затем налил себе стопку, попутно нацепив на вилку кусочек сыра. Соленый огурец — умоляю, не смейтесь! — классическая закуска алкоголиков, лежал на отдельной тарелочке. Душа радовалась вечерней внеплановой выпивке, тем более, она происходила не в чьем-то захламленном гараже, а в привычном домашнем уюте. Подняв стопку, глубоко вздохнул и…

В прихожей тревожно зазвонил домофон. Еще одним моим железным правилом было не отвечать на такие внезапные звонки или стуки в дверь: без особого приглашения я никогда и никого не ждал. Ну а немногочисленные гости (а вернее — гостьи) проникали в квартиру лишь по предварительной телефонной договоренности. Поэтому я секунду-другую поразмыслил… и выпил. «Нет дома — и все тут!»

Домофон замолк, потом зазвонил снова. Меня однозначно хотели видеть, но кто именно — оставалось загадкой. Я сидел и курил, чего-то выжидая и прислушиваясь к звукам в подъезде. Вслед за домофоном, теперь уже из комнаты, стали доноситься телефонные звонки. По рингтону я понял: кто-то настойчиво требовал хозяина по личному номеру, а его знали немногие.

— Ты дома? Я ж знаю, что дома…

Че-е-ерт! Это была Дашка! Я перехватил трубку поудобнее и прижал ее к уху.

— Ребенок, это ты хулиганишь у подъезда? Я ж собрался спать, — ляпнул я несусветную чушь, которую вообще нельзя говорить влюбленным женщинам.

— Мне наплевать, куда ты там собрался! Может откроешь? Или так и будешь вести переговоры через порог? Сейчас обижусь и уйду!

Я покорно вышел в прихожую и нажал на кнопку с изображением замочка, а затем отодвинул засов. Через минуту две холодные руки нетерпеливо обхватили меня за шею…

— Во прикол, правда? — Дашка явно была в приподнятом настроении и тараторила, чтобы скрыть смущение. От нее вовсю пахло каким-то сладким алкоголем. — Кому рассказать, так не поверят: юная дама добивается благосклонности не очень молодого кавалера, да еще и поет ему серенады под окнами! … Да чего ты так уставился: лучше быстренько помоги любимой девушке раздеться и отправь под горячий душ; на улице еще не лето! Я продрогла и сопливлю (тут она ткнулась в щеку мокрым замерзшим носом), кроме того — четыре остановки шла пешком, потому что никакая маршрутка напрямую к тебе не ходит. А на улицах меня окружали одни маньяки и извращенцы! Оцени мой подвиг, да?!

Сумочку она швырнула прямо на пол. Кроссовки, не развязывая, нетерпеливо успела скинуть без моей помощи. Сначала я стащил легонький джемпер; далее последовали тугие черные джинсы. Потом — прикольные (большой палец — отдельно) полосатые носки. Я поочередно подержал в руках замерзшие ступни и осторожно помял их.

Дашка внезапно вырвалась, воскликнула: «Бр-р! Ведь заболею!» — и ринулась в ванную. Футболку, трусики и носки она по-хозяйски определила в маленький пластмассовый тазик, предварительно растворив стиральный порошок в горячей воде. «Не бойся, — хихикнула она, — я догадалась прихватить запасные, а это все барахло останется у тебя, ладно? Оно ж тебя не сильно скомпрометирует?»

Я аккуратно подхватил и перенес ее в ванну. Дарья, играясь, слегка повела плечиками, и острые грудки заколыхались из стороны в сторону… «Ну, теперь разрешаю разглядеть меня получше, а то возле кафе было совсем темно. Смотри и привыкай!»

Я включил душ, погладил сначала один напрягшийся сосок, другой. Потом, преодолевая краткое сопротивление, потянул ее вниз: горячая вода почти что набралась. Дашка легла и облегченно откинулась, призывно разведя коленки. Я выловил в воде распаренную мочалку, налил сверху побольше геля, но пока что отложил ее в сторону. Дотянулся до шампуня и стал намыливать мокрые волосы. От влаги они потемнели.

— Послушайте, Сергей Геннадьевич! — вредный хрипловатый голосок перекрывал звуки воды. — Я конечно не должна так запросто заявлять своему начальнику, но вы — редкостная свинья! Ты ж свалил с работы, не подумав зайти ко мне отпроситься. Ну или хотя бы поцеловать на дорожку…

Услыхав эту тираду, я взял и попытался поглубже засунуть в большой наглый рот вспененную мочалку. Раздался протестующий писк; меня пытались укусить за палец и одновременно пнуть ногою. Тогда я сменил тактику: сначала ловко поймал и ласково намылил одну из пяточек, потом вторую. Так я продвигался вверх, периодически натыкаясь ладонью на плохо сбритые колючие волоски на длинных голенях. Дашка ощутимо вздрагивала. Затем смыл шампунь с ее головы, мимоходом проведя тыльной стороной ладони по губам. Они благодарно раскрылись.

Я вытащил пробку из ванны, переключил регулятор распылителя на самую тугую струю и сначала попробовал на менее уязвимых участках беззащитного тела: не больно ли? Белый живот протестующе дернулся, но потом сразу расслабился. Прерывистое журчание воды превратилось в равномерное острое шипение. Дашка зажала в зубах мякоть указательного пальца, другой рукой — вцепилась в мое запястье. Она тихо постанывала, а иногда, в самые остро-постыдные мгновения, пыталась ускользнуть от струи и вжаться поглубже в ванну. Я безжалостно не давал ей передышек, и всего таких моментов, как показалось, было два или даже три.

Завернул обмякшее тело в огромное махровое полотенце шоколадного цвета и поднял на руки. Кто-то ласково трепыхался внутри этого свертка и пытался поймать мочку моего уха губами… Опустил ношу на диван, откинул полотенце и укутал ее одеялом. Из норки тут же выглянул любопытный и донельзя бесстыжий глаз.

— О, ну точно, как в казарме: чисто, безлико, кругом порядок! … И что — у тебя вообще нет телевизора? Чем же мы займемся ночью? — с притворным удивлением подначивала Дашуня. — Неужели ты будешь приставать ко мне?

— Нет, — твердо сказал я. — Увеселений сегодня не будет. Устал! А единственный телевизор покинул квартиру еще с первой женой. Похоже, что теперь мне и тебя хватит, если будешь так непрерывно тарахтеть.

Она тут же надула губки… «Слушай, а у тебя есть халат»? Я утвердительно кивнул в сторону шкафа — халат всегда хранился на своем законном месте. Мгновенно вынырнув из-под одеяла, голая Дашка протанцевала на цыпочках через всю комнату, распахнула дверцу и принялась бесцеремонно копаться в недрах шкафа: «Всем оставаться на своих местах! Ревизия!»

— «Зомбоящик» мне сто лет не нужен, — продолжал я назидательно. — Зато есть два компьютера. Так что на выбор у тебя будет либо коллекция черно-белых старых фильмов: сплошная классика, начиная с Чарли Чаплина, либо другая «классика» — качественное немецкое порно третьей четверти двадцатого века… Кстати, знаешь, за что я уважаю немцев в этом деле? — спросил я.

Дарья тут же навострила ушки.

— В фильмах тех времен — все натуральное, ребенок! Актрисы могут позволить себе быть толстыми, худыми, с обвисшей грудью… Как вариант — с нулевым размером или заросшим лобком — как у тебя. Ну и мужики, почти поголовно, — нормальные люди. Это тебе не американские качки-супермены! И не килограммы силикона, закачанные в бюст! Все просто, без изысков и извратов — на «айн-цвай-драй»! Кто-то — лысый очкарик, другой с бородой, третий — с пузом и весь покрыт волосами…

— Совсем как ты? — заржала Дашка… — Я невольно втянул в себя живот. — Любишь казарменный секс на «раз-два-три»? Ужас-с! — Она тут же нарезала два круга по паласу, постанывая «йа, йа-а-а» и изображая голой попкой замысловатые движения из фильмов для взрослых. А затем моя подчиненная мигом занырнула в халат.

Халат оказался больше размеров на восемь; утонув в нем, ребенок забрался было обратно на диван, но моментально потребовал вязаные носки — «обязательно толстые!»

— Ты никогда не смотрела советскую киноклассику, моя хорошая? — спросил я.

— А что такое? — сейчас же насторожилась Дашка. — Нет конечно! Зачем мне твой черно-белый отстой типа «Ленин в октябре»?

— У Ивана Пырьева был такой фильм, назывался «Беспокойное хозяйство». Так вот — он целиком про тебя! — сообщил я, натягивая ей свои любимые шерстяные носки.

— У-у, здорово! — восхитилась она. Внезапно Дарья, путаясь в халате, соскочила на пол, присела на корточки и… поцеловала обе мои коленки. Я по-прежнему был в одних трусах и смущенно отстранился.

— Это — тебе! За всё, завсё-завсё! Знаешь, только что поняла: я и в самом деле тебя очень люблю! И еще: у тебя волосатые даже коленки! … Что? — она задрала голову вверх, — не понравилось?

— М-м, — невнятно постарался выразить я нахлынувшие чувства, — наверное, просто стесняюсь, когда женщина целует меня в таком… таком интимном месте. К тому же, мои коленки — не самый привлекательный и сексуальный орган. Ну и слегка побаиваюсь тебя, — добавил я, рассматривая красные следы от чужих пальцев, оставшиеся на память об интенсивных водных процедурах.

От этого неожиданного признания она развеселилась еще больше:

— Ладно! У меня к тебе деловое предложение. Я мчусь в ванную и быстро стираю те тряпочки, что замочены в тазике. Ты — маршируешь к плите и создаешь видимость уюта, то есть готовишь нам что-нибудь пожрать и обязательно ищешь выпить. Шампанское у тебя имеется? Будем праздновать день нашего… нашего… одним словом — близкого знакомства, переросшего в беспорядочное соитие. — Дашуня рассмеялась, и на сердце сразу стало хорошо-хорошо. Даже алкоголь, странное дело, куда-то выветрился.

— Не-а, — огорчил я. — Шампанского точно нет. Есть водка. В холодильнике, если не ошибаюсь, три дня как стоит открытый сок, литра полтора. Поройся сама. Водку можно смешать с колой, хотя это жлобство… И давай-ка переиграем. У меня такой план: ты валишь на кухню и готовишь нам ужин. Но говорю сразу: кроме масла, колбасы, сыра, огурцов и начатой банки маслин что-то другое раздобыть трудно. Предупреждать же надо о ночных визитах! Хотя (я взглянул на часы) времени сейчас всего половина десятого. Ну а твой начальник идет в ванную и лично, заметь — лично! — стирает чье-то женское барахлишко, после чего аккуратно развешивает на сушилке. Я справлюсь гораздо быстрее, а на стол накрывать, честно говоря, мне лень. Идет?

— У-у, — восторженно отреагировало хитрое существо и бросилось ко мне на шею. — Ненавижу стирать! Знаешь, за мною ни один любовник так романтично не ухаживал. В смысле — никто и никогда из ухажеров не стирал мне трусики! — Она ехидно рассмеялась. — Это жутко трогательно, но давай я не буду при этом называть тебя «папой», ладно? Хоть ты меня и старше на… на целых двадцать лет.

࿇࿇࿇

Тихонько горел газ. Я включил маленький светильник над столиком. Дашка, уютно укутавшись в халат, восседала напротив. Ноги неожиданная гостья опустила на перекладину моей табуретки. Казалось, что она немножко угомонилась. Однако через пять секунд непоседливый ребенок воскликнул: «Ну дай я за тобою поухаживаю!» — и мужественно разлил по стопкам водку.

— Мой хороший, — ее голос внезапно стал серьезным. — Мне очень здорово здесь… и я, наверное, наконец-то перестала стесняться! — Не выставляй меня из дома хотя бы сегодня, обещаешь?

— Да! — так же серьезно ответил я и слегка сжал коленями ее лодыжки.

Выпив по первой, мы, преодолевая остатки неловкости, стали болтать обо всякой незначительной чепухе. Вполне естественно, что проклятая профессиональная деформация заставила нас завести разговоры о работе.

— Ну так куда ты пропал? — Дашка усердно налегала на маслины, попутно засовывая тонкими пальчиками жирные, хорошо просоленные плоды прямиком в мой рот. — Я ж и обидеться могла…

— Стой-стой, а то подавлюсь! Суй не все сразу! Если честно, то на встречу торопился. Меня люди ждали, Даш! Целых три человека… Ну а если еще честнее — не могу и не хочу тебе врать, поэтому просто промолчу, ладно?

— Ла-адно, — снисходительно протянула она. — Одни секреты! Небось эти «три человека» оказались голыми проститутками в частной бане, верно? Оттого и утомился так? Юрка вон мне как-то по пьяни хвастался вашими недавними подвигами! — добавила она полушутя-полуревниво… — Я даже знаю, как они друг дружку ублажали: аж у тебя потом сердечко прихватило, чуть «скорую» вызывать не пришлось…

Мое лицо слегка вытянулось.

— Ну хорошо-хорошо, не обижайся на меня, дурочку. Давай я лучше о себе расскажу?

Я не смог ответить, потому что рот был полон маслин. Пришлось наклонить голову в знак согласия.

— Я, как последняя ослица, поперлась вечером в секретариат — эти толстые дуры уломали меня прийти на день рождения Верки. Сам знаешь, унылые у них мероприятия, ибо в подразделении одни бабы. Как-то зарулила на Новый год, а они сидят за накрытым столом: без единого мужика, слегка теплые, и что-то хором горестно так поют… «Ой, мороз-мороз», наверное.

Дашка раскраснелась — и от водки, и от смеха. Я тоже не удержался и фыркнул, представив эту полную трагизма картину.

— А я тогда где был? Могла б ко мне зайти.

— Как донесла потом разведка — зажимал где-то в районе актового зала молоденькую стажерку — уже после праздничного концерта… Пьяным! Что, позабыл небось эту двадцатидвухлетнюю дурочку? Она тогда только-только после института пришла! Между прочим — ты сильно рисковал: ее папусик курирует службу участковых, да и дядя тоже «не из простых»… А еще у нее кривоватые ножки! Вот!

— Ну извини! — коротко ответил я.

— Хрен с нею, проехали! — на лету простила Дашка… — Ну вот, короче говоря… Треть баб в секретариате — несчастные разведенки, другая — «синие чулки», а остальные попросту дают, кому не попадя, — беззаботно выбалтывала она чужие тайны. — Выпили они, припомнили утренние новости и стали нам косточки перемывать. Говорят: «Дашка, пора тебя сватать — мужик он важный и давно без женского присмотру бродит. Потому и беспутный». Я их куда подальше послать хотела, да потом как-то грустно стало. Сижу, молчу, ликер попиваю; наверное, полбутылки на меня одну пришлось… Не-а, больше! Мерзкий, кстати, напиток, да и для желудка тяжелый. Подзадержались мы там; времени — около семи, а домой возвращаться не хочу. Веришь — ноги в пустую квартиру не идут. Кое-как себя уговорила. Пока добиралась, завелась и осмелела. Подумала: «Ну не выгонит же он меня на улицу?» Взяла с собой зубную щетку, трусики и прочее… И к тебе рванула, пока мужество внутри имелось. А как доехала — покинуло оно меня совсем! Стою у подъезда и размышляю: «Что ты сюда приперлась-то?»… Хорошо, что духу хватило на кнопку нажать! Вот…

Ресницы распахнулись. Два прозрачно-серых глаза доверчиво и вопросительно смотрели на меня. Я протянул руки, перенес ее обратно на диван и погасил свет. Мы бережно раздели друг друга, причем, пользуясь покровом темноты, Дашка умудрилась отнять и обернуть вокруг себя весь пододеяльник (у меня не было привычки заправлять в него одеяло). Мягкий и теплый сверток слегка покопошился, обустраиваясь на непривычном месте, потом нашел мою руку и требовательно засунул ее себе прямо между ног.

Глава 12. «ПОДСНЕЖНИКИ» И «ПОПЛАВКИ»

Сквозь сон я почувствовал, что под утро кто-то забрался на меня сверху: закинул ногу, бóльшую часть тела и уютно устроил голову под мышкой. Однако дальше того дело не пошло. Наступила суббота. Мы мирно дремали, ласково обнявшись и периодически дотрагиваясь друг до друга, словно проверяя — не исчезло ли куда-нибудь это невероятное и внезапное счастье.

Увы! Счастьице быстро улетучилось… Ровно в шесть тридцать (я тут же привычно посмотрел на часы) мерзейше завибрировал телефон. На этот раз звонили на «официальную» SIM-карту. Я, еще не успев осознать тот факт, что с сегодняшнего дня нахожусь в «отпуске», схватил трубку.

Голос в телефоне был бодр и весел. Казалось, его обладатель специально выжидал, когда наступит утро, чтобы оповестить меня о невероятно радостном событии. «Неужели я выиграл в лотерею?» — подумалось спросонья.

— Сергей Геннадьевич, — прокричали издалека. — Уже не спите? Не разбудил случайно? … Тут такое дело…

Я узнал голос. Сашка, недавний стажер. Мальчишка, полный энергии и глупостей, которые ему успешно внедрили в голову на юрфаке университета. В жопе у лейтенанта еще свербил юношеский задор и неуемное желание поиграть в сыщиков; именно они заставляли его дневать и ночевать на работе.

— Саша, э-э… доброе утро! — сказал я, тщательно подбирая слова. — Я рад тебя слышать. Однако девушка, которая лежит на мне сверху, похоже не разделяет восторгов от столь ранних звонков. Скажи быстрее: что там стряслось, но не забывай, что с сегодняшнего дня я в отпуске, поэтому ваши оперативные донесения и прочие игрушки мне глубоко пофигу!

— Сергей Геннадьевич, — продолжал орать в мобильном радостный голос. — Похоже что «вашего» наконец-то нашли!

Я резко сел. От таких внезапных движений сразу же схватило поясницу, а полусонная Дашка была невежливо отброшена на дальнюю сторону дивана. Она обиженно закуталась, показала мне вытянутый средний палец и опять заснула. Я пошел на кухню, попутно натягивая свежую футболку. Автоматически поставил кофейник и закурил первую сигарету, прижимая телефон к уху. Сна в голове как не бывало: я мгновенно и привычно включился в проклятую круговерть.

— Докладывай, Саш.

— На окраине города, на улице Лесной, 28, один пенсионер, судя по всему — наш отставник (я еще не проверял детально), постоянно страдает от бессонницы, ну и давление у него скачет. А тут погода вон какая — ясная, солнечная, да и светает рано. Пошел он выгуливать собачку: часов в пять она у него попросилась на улицу «по большому»…

— Как узнал? — перебил я. — Собачку тоже опрашивал?

— Нет, не успел, — восторженно орал в трубку Сашка, не чувствовавший моей иронии. — Но отставник утверждает, что когда ей хочется ссать, то она тявкает немного по-другому. Кличут пса Феликс, вот я и подумал, что дед — из органов. Крепкий такой, словно гриб-боровик. Шестьдесят три года ему всего, зовут Владимир Викторович…

— Марка… тьфу, блин, порода собачки какая? — я часто задавал ему подобные вопросы, воспитывая из мальчишки профессионала.

— Спаниелька, ласковый такой кобель… Но с помесью: мамаша погуливала!

— Ну ясный хрен, что раз «Феликс», значит кобель, а не сука. Спаниельки — те да, понятливые. Хорошие розыскники, и с нюхом у них получше, чем у овчарок… Ладно, молодец! Продолжай дальше, только не ори так, прошу. Девочку разбудишь, притомилась она вчера.

Я уже наливал себе кофе, попутно делая вторую порцию для Дашки. Сыр и колбаса немного подсохли. Водка была убрана в холодильник.

— У деда — хронический простатит, возрастной. Короче говоря, ссать ему постоянно хочется: не хуже, чем собачке! Наблюдается в 6-й больнице уже три года, из лекарств принимает…

— Потом, Саш, потом изложишь. Давай, переходи к главному!

— По такой хорошей погоде зашли они вдвоем дальше, чем обычно. Спаниелька без привязи по чаще шныряла (клещей в этом году пока мало), да и ошейник у нее специальный. Отставник со скидкой купил его на прошлой неделе в магазине «Шарик» возле рынка… Ах, да, виноват! … Одним словом, дед тоже с тропинки сошел и в кусты полез помочиться.

— А зачем ему в кусты понадобилось? Утро, нет же никого. Чаща!

— Фиг его знает, Сергей Геннадьевич! Стеснительный, значит… Ссыт, а сам за псиной присматривает. А та какой-то пакет в овраге нашла. Черный пластик, такие до пятидесяти килограммов выдерживают. Рычит на пакет, но тронуть боится! Отставник глянул и попутно чуть не обосрался — из пакета голова мертвая на него смотрит! Говорит, «как ширинку застегивал — не знаю!» Но любопытство сильнее страха оказалось, а может про службу вспомнил, поэтому он дальше в овражке еще пару пакетов разглядел, словно кто мусор собрал и выкинул. Но уж больно пакеты вздутые. А завязаны аккуратно-аккуратно, как заботливые хозяйки вещи на хранение убирают… Снег там еще не сошел, но запашок уже чувствуется: первый надорванным оказался. А голова, наверное, на солнышке лежала, вот и оттаяла раньше времени… Ваш это, Сергей Геннадьевич, больше некому! Уж больно пакеты похожи на тот, в котором руку нашли. Помните?

… «Мой»? … Пока Сашка продолжал доклад, поминутно сбиваясь на незначительные детали, в уме стремительно прокрутилась вся предыстория.

В одной из неприметных двухэтажек послевоенной постройки жила семья. Муж был бригадиром на стройке, на работе характеризовался крайне положительно как непьющий и исполнительный сотрудник. Жена числилась кастеляншей при общежитии. Детьми они не обзавелись. В один прекрасный день тупая баба подыскала себе любовника: недавно вышедшего на свободу уголовника по кличке «Дурной», здоровенного наглого громилу. От супруга их отношения практически не скрывались, и бедный мужик стоически терпел ночные похождения супруги. Но, пользуясь безнаказанностью, та вскоре привела и поселила «друга» в их небольшой двухкомнатной квартирке. Так и жили: муж спал в проходной комнате, а парочка облюбовала себе дальнюю.

Рано или поздно ситуация обязана была разрешиться трагедией. Утром, дождавшись, пока бригадир пойдет умываться, Дурной задушил бедолагу, внезапно напав сзади. Жена присутствовала при убийстве, она же, судя по всему, помогала любовнику расчленять тело в ванной. Ночью рецидивист угнал первый попавшийся древний «Москвич», прозябавший в ближайших дворах, и, находясь (по его утверждению) под воздействием «травы», вывез то, что осталось от несчастного строителя, за город. Части тела были раскиданы им где-то в лесополосах.

Убийство конечно же обнаружилось, и парочку взяли. Жену мы задержали дома, да она и не скрывалась. Но отвечала односложно: «Ну пропал и пропал — я-то откуда знаю, где он? Может, к мамочке укатил!» А вот с Дурным пришлось повозиться. Его взял один мой знакомец, Петя. Цепкая профессиональная память помогла майору по ориентировке опознать преступника на одной из остановок. Поскольку громила мог затеряться в толпе или улизнуть на любой маршрутке, Петр применил самый простой и эффективный метод. Он подошел к скучавшему на скамеечке детине и нокаутировал его внезапным хуком в челюсть. Нескольких мгновений «отключки» хватило на то, чтобы надеть наручники и вызвать подмогу. Через семь минут на оперативной машине принеслись мы с коллегами. Петя сломал себе правую руку и долго ходил в гипсе. Позже адвокат убийцы угрожал возбуждением уголовного дела за бесчеловечное обращение с клиентом (ему хорошенько «добавили» и после задержания, уже во время допросов), но от настырного законника удалось отбиться.

Дурной принял всю вину на себя: мол, «баба ничего не знала». Ему не впервой было чалиться на зоне. Однако предварительный сговор, похоже, был налицо. А вот трупа… трупа не было. «Не помню, ничего не помню, дурной я после "травы" был!» — выл Дурной на допросах, целиком оправдывая свою кликуху. — «Раскидал куски, а вот где — хрен знает!»

Через пару месяцев нашли только руку, по которой, к счастью, удалось провести успешную дактилоскопию — это окончательно подтвердило факт убийства и расчленения. Потом отыскалась и нога — на нее наткнулись оболтусы-четвероклассники. А вот новая информация об «аккуратно завязанных пакетах» ставила крест по крайней мере на одном из двух утверждений преступной парочки: либо их подготовила и завязала сама жена, что доказывало ее причастность к ликвидации останков, либо Дурной был не таким уж невменяемым, когда паковал расчлененный труп самостоятельно.

Итак, пропавший бригадир не давал мне покоя уже полгода. Однако грустный опыт подсказывал, что с приходом тепла и бурными вешними водами появится много интересных находок, которые мы в обиходе ласково-цинично называли «подснежниками» и «поплавками». Первые вытаивали из-под снега, вторые — всплывали со дна рек и прочих водоемов. В любом случае — зрелище было малоаппетитным.

— Саш, а ты сам где? — я отвлекся от размышлений и переключился на разговор.

— Я, Сергей Геннадьевич, уже там. Быстро прибыл: сегодня суббота, город почти пустой! Через дежурку вызвал всех, кого мог, но пока что торчу один. Дед нервно курит возле машины; похоже, что опять хочет ссать, но стесняется отпроситься. Выбросил (Сашка на миг замолчал) уже раз… два… шесть окурков. Собачка рядом с ним, на поводке. Вам последнему позвонил — очень уж будить не хотел!

— Отлично. Молодчина! Могу надеяться, что вы хотя бы в машине не замерзнете? Чем согреться — есть?

— Конечно есть, в «бардачке» валяется! Разрешаете? — Сашка оживился.

— Нет, не разрешаю. Сам не пей (боюсь, туда сейчас начальства привалит выше крыши), а свидетелю налей: у него и страх пройдет, и согреется. А главное — к моему приезду деда отпустит, и он разговорчивее станет. Теперь вот что: внимательно наблюдай, чтобы никто посторонний не просочился; особенно не подпускай прокурорских! Если заметишь — кидайся грудью, рычи, скаль зубы, ври, уговаривай, но без меня чтоб ничего не трогали! Выставишь минимальное оцепление… хотя нет, не выставляй, место там наверняка пустынное. Я примерно знаю его — три года назад, тебя еще и в проекте не было, выезжали туда на пьянку. Рядом проходит федеральная трасса, поэтому незачем попусту пугать народ. Вызови мне машину из гаража, пусть ожидает через полчаса. Криминалистов заказал?

— Издеваетесь, товарищ полковник? — обиделся сотрудник.

— Ну и отлично! Пока все соберутся, глядишь и я подъеду. Удачи!

Я затушил третью сигарету и прошел в комнату. Ребенок все еще дрых под одеялом и кучей подушек. Я присел на диван и засунул руку поглубже. Вначале мне попалась голая маленькая пятка (носки валялись на полу в двух метрах друг от друга). Несмотря на нежное поглаживание, пятка попыталась скрыться.

— Просыпайся, моя хорошая, — произнес я. — Меня опять ждут мертвецы.

Ребенок наконец-то показался из-под одеяла, разведывая обстановку. «И это вместо "люблю тебя"? Что, война началась?» — недовольно произнесла Дашуня. На лице виднелись следы от подушки.

— Нет. Сашка звонил. Судя по всему, моего бригадира наконец-то нашли, правда по частям. Помнишь это дело? … Сейчас придет машина. Кроме того, на вторую половину дня назначена одна важная встреча; не хотел просто огорчать тебя вчера этим известием.

— Да. Помню твоего бригадира. Так что — ты хочешь выставить меня за двери? Дай тогда хотя бы проснуться! Пять минуток, и я буду свежей и бодрой. И еще — ты со своими трупаками даже забыл поцеловать меня!

Я на секунду притянул ее к себе, а потом скомандовал:

— Иди умываться! Кофе и немножко пожрать ждут тебя на кухне. Свежевысохшие трусики, носки и прочие причиндалы, так и быть, разрешаю оставить в комоде на второй полке. По крайней мере, они будут возбуждать меня долгими зимними вечерами. Зубную щетку поставь в стаканчик.

— О-о, это чудесно! Спасибо за доверие! Я понеслась в душ! — она чмокнула меня еще раз.

Через шесть минут (вот же чудо-женщина!) Дашуня уже сидела на кухне. Косметику ребенок не использовал. Мокрые короткие волосы торчали в разные стороны, и она пыталась пригладить их рукой. После водных процедур Дашка была похожа на молодую арийскую жену немецкого офицера. Немного помявшись, она предложила:

— Тут у меня идея! А давай я поеду с тобой?! Мне ужасно любопытно взглянуть, чем вы там занимаетесь! А то бумажки-бумажки… День все равно пропал, а валяться дома без тебя грустно-о!

Я задумался. Мне тоже не хотелось расставаться, но то, с чем предстояло работать, не предназначалось для женских глаз.

— Даш! — твердо сказал я. Там же сплошная расчлененка, как в бандитских сериалах. Тебе это надо? … Если, конечно, сильно хочешь — сначала пообещай не сновать вокруг меня и не мешаться под ногами. Давай договоримся, что ты, как мышка, будешь тихонько сидеть в машине?

— Ура-а-а! Я с тобой! Я с тобо-ою! — пропела она, яростно домывая посуду. Вокруг летали брызги.

Глава 13. МЕРТВАЯ ГОЛОВА

У подъезда прижалась незаметная машина с потеками весенней грязи (видимо, гнала она ко мне изрядно). Мотор водитель не выключал. Я узнал его: Мишаня, хороший и безотказный парень. Раз сто доставлял меня, нетрезвого, домой. То, что он видел нас вдвоем, меня не смущало; Дашку, похоже, тоже, ну а сержанту было абсолютно безразличен тот факт, что незамужняя подчиненная ненароком заночевала у своего начальника: дело житейское, молодое.

— Привет, Мишкин! Не выспался?

— Доброе утро! Еще как! Ночь на удивление спокойная: тишь-благодать, как в раю! Всего два выезда: малолетку у бара трахнули, да кто-то на шило напоролся… Прикорнул на топчане в комнате отдыха. Все хорошо, только уж очень сильно у Борьки, он сегодня на дежурстве, носки воняли… Ох, Даш, прости! Куда едем, Геннадьевич?

— Помнишь смешанные посадки рядом с улицей Лесной? Почти у федеральной трассы. Где-то там… Увидим по приезду.

— Так я ж вас оттуда как-то вез, — ухмыльнулся он, — года три назад.

— Ну вот. Только тогда там пьянка была, шашлыки жарили. А сейчас в овражке «подснежник» валяется, да еще и на запчасти разобранный.

— Понял. — Мишка вздохнул, представив невеселую картину. — Не люблю их. Вернее — так и не смог привыкнуть… Нам самим собирать его руками не придется?

— Посмотрим! — бодро ответил я и захлопнул дверцу. Дашка замаскировалась на заднем сиденье и предусмотрительно помалкивала. Салон напрочь пропах табачищем и чьим-то кислым перегаром.

Спустя полчаса мы выехали на окружную трассу; так было быстрее, чем колесить по улочкам. Километра через четыре я неуверенно произнес:

— Мишань, ничего не понимаю. Взгляни на пробку спереди. Вроде бы для дачников сыро еще. Может авария какая?

Мы ползли со скоростью пять километров в час в потоке ранних грузовиков, развозящих продукты по окрестным базам и магазинам. Я начинал нервничать, ибо запаздывал. Мигалка и сирена здесь были бесполезны, ибо и однополосная «встречка» оказалась запруженной до предела. Оперативная машина находилась совсем близко к нужному перелеску, но мы по-прежнему двигались с удручающе черепашьей скоростью. И наконец я понял причину…

— Вот кретины! Заставь дурака молиться… Надеюсь, это не наш Сашка расстарался!

Половина трассы была перекрыта: кто-то все-таки решил расставить оцепление, но сдуру привлек к этой операции кучу народа в форме. Этот «кто-то» явно работал на показуху: «Раскрыто серьезное преступление! Вона как мы работаем!» … Я плюнул в окно и выкинул туда же очередной бычок. Машина нырнула с дороги и закачалась на разбитой колее. Судя по свежей грязи, здесь проехали как минимум пять легковушек и пара микроавтобусов. Раздолбай в зимней форме с натянутым на нее ярким жилетом уже бежал наперерез, вовсю размахивая палочкой: «Сюда нельзя! Немедленно остановитесь!» Мишка на сантиметр приоткрыл стекло и зло бросил: «Я тебе сейчас остановлюсь!» … Одновременно он сделал страшное лицо и скосил глаза в мою сторону, показывая служивому, что с высоким начальством лучше не связываться. Тот надулся и отдал честь багажнику нашего автомобиля.

Приехали!

Машина остановилась. Я специально выдерживал паузу. Во-первых, хотелось заставить понервничать всех этих лощеных «специалистов», в выходной день нашедших удобный повод улизнуть от опостылевших жен и одновременно заполучить свою толику славы от причастности к раскрытию резонансного убийства. Во-вторых — пристально рассматривал собравшихся сквозь тонированное стекло, пытаясь понять, с кем предстоит иметь дело.

Миша, обошедший машину спереди, услужливо открыл мне дверцу. Все, как по команде, развернулись в нашу сторону. Я высунул ноги, но выходить не спешил.

— Какой козел перекрыл половину трассы? — громко и начальственно произнес я.

Развязный молодой тип в дорогом демисезонном плаще выдвинулся чуть вперед. Я выбрался из машины и строго-вопросительно взглянул на него сверху вниз.

— Вы бы поосторожнее с такими вопросами, особенно когда они касаются сотрудников прокуратуры. А оцепить местность приказал я. Если вы еще не в курсе, здесь произошло жестокое преступление; производятся следственно-оперативные мероприятия, — официально оттарабанил он, словно по бумажке.

— «Если вы не в курсе», — передразнил я со всем имеющимся у меня сарказмом, ставя выскочку на место перед разношерстной толпою, — то это «жестокое преступление» произошло 6 месяцев и 26 дней назад в 7 часов 45 минут по совсем другому адресу: улица Новая, дом номер 35, квартира 11. И пока что этим делом занимался я. Вы в нем замечены не были.

Выпустив этот залп, я важно прошествовал мимо прокурорского, более не замечая. Чувак стоял и беззвучно глотал воздух. Но у него все же хватило сил выдавить что-то типа: «А кто это гражданский с вами?» Я бросил через плечо: «Это мой секретарь. Дарья Владимировна, покажите, если вас не затруднит, молодому человеку свое служебное удостоверение»… Дашка хихикнула и повиновалась моему приказу, но из машины вылезать не стала, поэтому дважды униженному лощеному типу пришлось протопать к ней по грязюке самостоятельно. Лицо его сильно покраснело.

Стараясь пробираться по старому ноздреватому льду меж размокшими кочками, я приветствовал знакомцев. Сначала обнялся и расцеловался со своим старым учителем — нашим медэкспертом. Судя по однотипным чемоданчикам, здесь присутствовал еще один криминалист, но с ним я никогда не пересекался. Медика-патологоанатома звали Семен Семенович; я был незрелым мальчишкой, а ему — уже лет за сорок, когда он взялся обучать меня своим премудростям. Кое-что, кстати, я накрепко усвоил.

Вторым знакомцем оказался Вячеслав, мой ровесник: подполковник с двумя высшими образованиями, самозабвенно любивший три вещи: работу «на земле», старомодные твидовые пиджаки и итальянскую обувь. Он охотно откликался на смешное имя «Сласик». За много лет нами было употреблено столько алкоголя, что при виде старого друга у меня инстинктивно зачесался нос. Несмотря на давнюю дружбу, наши объятия были сдержанными.

Затем я двумя руками ухватился за огромную длань кинолога Васи. Он был в сером замызганном комбезе, от которого тянуло псиной. Года четыре назад такая же массивная, как и хозяин, овчарка сильно тяпнула меня за ногу: скорее всего — обиделась, что во время пьянки в тесном оперативном фургончике я случайно наступил ей на хвост. Укус был полит водкой, а сучка получила заслуженный кусок сахара — за верную службу. Среди его «зоопарка» в вольере жил и мой любимец — смешной беспородный Том. Бедолага был законченным наркоманом (что поделать — издержки профессии), ибо «работал» только по наркотикам, и сегодня в числе приглашенных не значился… Толстая псина, завидев былого обидчика, дружелюбно завиляла хвостом, но быстро отвлеклась, ибо сзади, с явно развратными целями, невинно пристраивался втрое меньший кобелек, принадлежавший пенсионеру-отставнику.

Сам дед виднелся чуть поодаль. У него был радостный вид. Еще бы: во-первых, он находился в центре внимания стольких важных шишек; во-вторых — проявил бдительность и оказал помощь родным органам. Третье — будет о чем до конца жизни рассказывать друзьям и соседям. Ну и четвертое — в кои-то веки ему с раннего утра на халяву довелось пропустить рюмку-другую; причем при таком серьезном и официальном раскладе пенсионер был в полной безопасности от верной головомойки со стороны супружницы.

Я направился прямо к нему. Дед был одет в поношенный камуфляж с наших складов, на ногах сквозь слой брызг и грязи поблескивали новенькие берцы. Сашка что-то шепнул ему на ухо. «Товарищ полковник, — пенсионер попытался щелкнуть каблуками, но помешала прошлогодняя трава, — старший прапорщик в отставке Перебейносов. В 5:42 утра мною обнаружены человеческие останки. Все находится в целости и сохранности; к трупу никто не приближался и не прикасался».

Васькина псина оглушительно гавкнула и попыталась укусить наглого кобелька за причинное место.

— Здравия желаю! Благодарю за службу, товарищ старший прапорщик! Рад, что вы до сих пор в строю, и нам можно полагаться на квалифицированную помощь ветеранов, — ответил я на полном серьезе. Дед оценил похвалу, и его испитой нос зарделся от радости.

— Владимир Викторович, — обратился я менее официально и гораздо тише, — сами видите, какая ситуация и сколько начальства съехалось. Вы позволите, мы пока поработаем, а ваши показания зафиксируем в более теплой и… дружественной обстановке?

Мгновенно получив такое разрешение от польщенного старшего прапорщика, я подвел его к фургончику и предложил: «Посидите тут в комфорте вместе с нашей чудесной девочкой Дашей. Пообщаетесь, а она все детально запишет и оформит, хорошо?»

— Саш, — окликнул я подчиненного, — фото покойного взять догадался?

— Виноват, товарищ полковник, — откликнулся он. — Торопился сильно! Да и не было уверенности, что это он.

— Ну да ладно, я и так его отлично помню… Ну что, хлопцы, — я обращался к остальным. — Кто смелый — айда со мною?

«Хлопцы», особенно лощеные, переминались с ноги на ногу. Лица некоторых приняли отсутствующее выражение. Кто-то тихо болтал по мобильнику.

— Семен Семеныч, — позвал я медика уже обычным голосом, — пойдемте что ли, а то замерзнем.

Нас сопровождали всего три человека — Васька с верной овчаркой (они сразу же пошли работать в близлежащие кусты), незнакомый мне криминалист с чемоданом и оператор из группы документирования с видеокамерой на плече. В перелеске было сумрачно и он, нервничая, машинально включал и выключал мощный светодиодный осветитель, запитанный от отдельного аккумулятора, который болтался на шее.

Мы дошли до первого пакета, в котором виднелся абрис посеревшего распухшего человеческого лица. Собственно, человеческого там было уже мало… Да, это несомненно был он! Щелкнули сразу два чемоданчика: эксперты приступили к работе.

— Эх, насчет противогазов никто не догадался, — посетовал Семеныч. — Сереж, будь так добр: посыпь тальком на руки, а я перчатки натяну, так сподручнее будет. А потом — я тебе. Дайте-ка побольше света, да начинайте съемку.

Мы вдвоем надели также прозрачные одноразовые передники из легкого полиэтилена. Оператор отснял общие планы и панораму местности; потом — каждый пакет в отдельности и аккуратные узлы на них. Затем Семеныч взрезал скальпелем пластик.

То ужасное, что хранилось в них, практически не поддавалось описанию на страницах любой мало-мальски приличной книги или газеты. Еще хуже был отвратительный запах. Однако мы молча делали свою работу; под нос, обращаясь то ко мне, то к камере, удовлетворенно бубнил лишь медик, держа мертвую голову в руках:

— Смотри, Геннадьевич, какая чудесная картинка получается! Помнишь еще мои уроки? Часть повреждений на черепе прижизненного происхождения, другая — посмертного. То есть его, бедного, не просто душили, как утверждает этот Дурной, а еще и добивали чем-то острым, возможно топором. Видишь, какие тут явные следы витальных реакций? И потом били — уже после смерти. Топором же может вполне работать и женщина — они это любят…

— Семеныч, — я отвернулся и заглотил добрую порцию свежего воздуха, — какая фигня с ушами и носом! Нет их!

— Да-да, — добродушно подтвердил патологоанатом, развернув голову в обратную сторону. — Все правильно, Сереж! Эта парочка сдуру его «обезличить» хотела. Вот и обезобразили голову: нос отрезали, уши, да и глаза, похоже, выкололи. Пользовались тупым ножом с коротким лезвием; потом я тебе точнее опишу. А нам повезло однако: в прошлом году рано и резко похолодало, да и снег выпал где-то в октябре. Не все разложиться успело. Ну и отставник его вовремя нашел; пройди еще месяцок, нам было бы гораздо тяжелее. — Ва-ась! — крикнул он в сторону, обращаясь к кинологу. — Сделай круг пошире! Уши и нос ищите. Где-то здесь они рядышком, последний зуб отдам! Ну а теперь пойдем посмотрим — что за добро у нас в тех мешках… Ага: нога отдельно, торс отдельно. Одну руку мы раньше нашли, вторая отсутствует — значит, в другом месте где-то валяется. Смотри: члена тоже нет. Это уж точно женская повадка и бабья прихоть, тем более, бывалому зеку западло с мужским причиндалом возиться! Короче говоря, лень было этому сидельцу по всему району мотаться — схалтурил он и бóльшую часть здесь сгрузил. Хотя бы в лесок подальше догадался отъехать…

Семеныч с неожиданной силой сдвинул торс и показал пальцем куда-то вниз.

— Иди ближе, снимай! — скомандовал он оператору. — Сержик, смотри! Что это там виднеется?

Второй эксперт поднял что-то блестящее и поднес к камере.

— Видишь, брошечка! Судя по всему, и она, сучка, тоже здесь присутствовала, вот и обронила, пока вдвоем тяжеленные мешки тягали. Так что рушится-то ее версия, а? Вот это нам свезло!

Я хотел было ответить, но был прерван двумя длинными гудками. Несколько авто веселой раскраски съезжали с трассы и направлялись прямиком к нам.

Глава 14. НАШЕСТВИЕ ОБЕЗЬЯН

До наших машин было примерно метров тридцать. Руки в тонких перчатках я, как заправский хирург, старался держать как можно дальше от тела. За спиною раздались довольные возгласы, и мне пришлось обернуться. «Уши! Уши и нос нашел, Семеныч! Тут, под кустиками, они и валялись! Сча и член раскопаем!» — Кинолог победно потряс над головой прозрачным пакетом.

Я вернулся к остальной толпе.

— Это что еще за орда несется? — спросил я, пристально фокусируясь исключительно на прокурорском. Тот отодвинулся, ибо запашок от меня шел специфический, потом напыжился и принялся вещать официальным тоном:

— Час назад я оповестил представителей прессы. К нам едут журналисты из уважаемых изданий и местных телеканалов. У нас свободная страна, поэтому каждый гражданин имеет право знать о тяжелой повседневной работе сотрудников правоохранительных органов, о статистике преступлений и их раскрываемости. А профессиональный долг прессы — доносить до общественности подобную информацию. Гораздо лучше и эффективнее, если она получит ее из надежных источников, чем из непроверенных и недостоверных!

«Ясно, — думал я, — так ты еще и сливаешь сведения продажным каналам и газетенкам. И попутно выдаешь наши успехи за свои. Интересно, сколько тебе приплачивают, мразь?» … Но вслух произнес совсем другое:

— Ну и отлично! Их долг — писать и снимать, наш — выполнять свою работу. Устроим все в лучшем виде, только пусть побыстрее отстреляются и исчезнут.

— Да-да, конечно же, — милостиво кивнул лощеный хлыщ. — Вы пока идите и спокойно работайте. Я дам краткое интервью на камеры, потом вместе с прессой выдвинусь в вашу сторону, ну и по пути будем снимать. Близко их подпускать не станем, но пусть они запечатлеют там какие-нибудь улики, вещдоки, кустики…

— Птичек! — громко ляпнул выбравшийся из фургончика отставник-пенсионер. Судя по его довольному лицу, Дашка застенографировала все, что только можно, а Саша абсолютно противозаконно налил нашему свидетелю еще три-четыре стопки. Похоже, он малость переборщил.

Я удалился в лесополосу, бормоча под нос: «Сча, сука, обеспечим тебе улики!» … Подойдя к доктору, осведомился:

— Семен Семеныч, вы в молодости случайно не играли в театре? Справитесь?

— А что случилось? — поинтересовался он.

— Обезьяны! — коротко ответил я. — Пресса. И, что прискорбно, скорее всего — сплошь желтая. Приличные поглазеть на трупаков такой ордой не ездят. Приличные ходят исключительно на брифинги и пресс-конференции и пишут о заслугах местного руководства в повышении качества осеменения крупного рогатого скота.

— Разве это не одно и то же? — удивленно осведомился видеооператор. — Я раньше на местном телевидении работал, так не выдержал: уволился. Лучше уж я здесь расчлененку буду снимать!

Лицо Семен Семеныча озарилось:

— Конечно же играл! Я еще в садике участвовал в детской постановке «Доктор Айболит» и расхаживал по сцене с картонным шприцем и большой клизмой! Клизма, кстати, была настоящей.

— А я — мечтал быть иллюзионистом! — воскликнул мордоворот Васька.

— А я в шестом классе изображал предателя в спектакле «Хочу домой», поставленном по пьесе нашего героического поэта Сергея Михалкова, — признался хмурый криминалист, впервые раскрыв рот. — И это было маленьким шедевром!

— Это чудесно, друзья мои! Оказывается, у вас имеются скрытые таланты. А их, как известно, нельзя зарывать в землю! Ну а я буду вашим режиссером-постановщиком. Теперь слушайте внимательно… — меня так и распирало от идей и вдохновения. Заинтригованные коллеги тут же сгрудились вокруг.

࿇࿇࿇

Пока что на поляне перед лесочком разыгрывалось целое телешоу. В действующих лицах я опознал пару-тройку корреспондентов с говенного канала, принадлежащего одному из медиа-олигархов. На моей памяти они всегда, как мухи на навоз, слетались на подобные происшествия. Их окружали гламурные девочки-подростки с фотокамерами и диктофонами в руках — наверняка это были студенточки журфака, проходящие практику в самых мерзких и гнусных газетах города. Представитель прокуратуры приосанился; все камеры были тут же направлены на его самодовольное лицо… До нас доносилось:

— Работа прокуратуры области всегда отличалась эффективностью и полной прозрачностью перед простыми гражданами. Именно поэтому мы пригласили сегодня лучших представителей свободной и независимой прессы лично поучаствовать в завершающем акте трагедии, разыгравшейся примерно полгода назад. Тогда это резонансное убийство всколыхнуло весь город и получило широкую огласку в средствах массовой информации. Ну а сейчас в этом неприметном перелеске самые достойные профессионалы осуществляют заключительные действия, призванные поставить жирную точку в нашумевшем преступлении.

Он умолк. Стая обезьян потихоньку тронулась к «самым достойным профессионалам». Мы же специально отвернулись, делая вид, что копаемся в мешках. Два телеоператора медленно продвигались к нам спинами, держа камеры на плечах. Ухвативший большой радиомикрофон наглый и прожженый молодой парень, местная «звезда», надвигался прямо на них и обильно жестикулировал. Договаривая очередную фразу, он периодически качал рано облысевшей головой с идиотским жидким сальным чубчиком то влево, то вправо — словно расставлял в ней точки над «и». Я всегда называл этот нехитрый телевизионный прием подсознательного воздействия на зрителей не иначе как «торговля лицом», правда вслух это звучало менее цензурно. Гламурные стажерки восторженно следовали за ним гуськом. Чуть задыхаясь и посекундно переводя дух, чувак таинственно частил в микрофон тонким голосом:

 — Страшное преступление произошло буквально в пяти метрах от федеральной трассы. Секунду назад сотрудники правоохранительных органов обнаружили там страшную находку: куски расчлененного тела. Как именно была убита жертва? Кто является жестоким маньяком-убийцей, и кому принадлежали ужасные останки — предстоит выяснить в эксклюзивном расследовании, проводимом криминальным телеканалом…

Обе камеры, как по команде, повернулись в нашу сторону. Живописная группа находилась всего в трех метрах от первого пакета. Но больше чуваку комментировать не пришлось! Ибо я, держа в руках обезображенную голову, изо все щелей и отверстий которой вовсю сочилась вонючая зеленая слизь, резко развернулся к журналюгам и дико проорал на весь лес: «Опаньки!» — стараясь подсунуть находку как можно ближе под нос «телезвезде».

В то же время Семен Семеныч, меланхолично копавшийся до этого в мешке, вытащил, держа за лодыжку, серо-желто-зеленую распухшую ногу с ошметками мяса и решительно двинулся к доблестным представителям прессы. А довершили полную деморализацию противника наш видеооператор (тот включил камеру и направил на обезьян мощный свет прожектора) и эксперт-криминалист, воздевший над головой прозрачный пакет с отрезанными ушами.

Раздались дикие женские визги! Им вторили мужские вопли. «Звезда» от неожиданности упала на жопу, мигом извернулась и попыталась с выпученными от ужаса глазами на четвереньках выбраться из нашего жуткого перелеска. Микрофон он почему-то держал в зубах. Два телеоператора, спасаясь бегством, синхронно развернулись друг к другу, сильно долбанувшись камерами. У одной разбился и отлетел объектив. Девчушки, застигнутые врасплох моим зычным криком, от страха пару раз непроизвольно нажали на затворы фотоаппаратов, и издававший зловоние натюрморт (немецкое слово «натюрморт», то есть «мертвая природа», подошло здесь как нельзя кстати!) озарился вспышками «блицев». Потом они, попискивая от ужаса, порскнули из лесочка как стайка обоссавшихся воробьих. Во время панического бегства по пресеченной местности одна из них умудрилась таранить лбом толстое дерево и чуть не выколола глаз о ветку. Из незначительной ссадины обильно потекла кровь.

Не столь испуганная, сколь озадаченная данной батальной сценой, криками и общей сумятицей, овчарка оглушительно залаяла. С целью наведения порядка в этом бардаке и столпотворении она мощно рванулась вперед на всю длину десятиметрового поводка, причем Васька, как я понимаю, особо не придерживал свою любимицу: собачке тоже нужно было получить свою порцию удовольствия! Огромные зубы громко клацнули в каких-то миллиметрах от жирной задницы молоденькой корреспондентши, судорожно уползавшей после сокрушительного столкновения с деревом по смеси грязи и остатков снега. Под коротенькой юбочкой сквозь колготки призывно просвечивали красные трусики, а дорогущая фотокамера волочилась на ремешке прямо по серо-бурой жиже.

… Все! Победа осталась за нами.

Стая обезьян, постанывая от пережитого ужаса, разгрома и позора, поспешно ретировалась, судорожно пакуясь в машины. Следом за ними сорвался к своему черному блестящему авто и прокурорский. Беглецов яростно обгавкивал возбужденный спаниэль.

И тут на поляне грянул дикий хохот! Ржали все! Держался за живот прапор-отставник. Корчились от смеха опера, криминалисты и водители. Радостно смеялась вылезшая из машины Дашка, показывавшая неприятельским спинам малоприличные жесты. Пару раз вслед уносящимся автомобилям свистнул мой Сашка. По его сияющим восторженным глазам я понял, что в понедельник все управление будет с упоением судачить о том, как в очередной раз «зачудил» его шеф… Похоже, высоко с небес мне незримо улыбалась и беззвучно аплодировала даже измученная душа покойного бригадира! Ибо жизнь всегда смеется над мертвечиной, мерзостью и ее уродливыми приспешниками.

Я торжественно и медленно подошел к коллегам, держа в руках мертвую голову, словно Гамлет — череп бедного Йорика… Словно режиссер-постановщик, снискавший овации зала после успешной премьеры. Она была целиком моею!

Глава 15. ДВА ТРУПА В ПОСТЕЛИ И ПРОЧАЯ БОЛТОВНЯ

Сорвав аплодисменты почтеннейшей публики, я стоял в кругу друзей. Сласик неудержимо плакал: платок был насквозь мокр, но слезы все текли и текли. Наконец он прекратил смеяться. «Геннадьич, — выдавил подполковник сквозь одышку, — сто раз тебе советовали, что в цирке пора выступать»…

— Мда, — констатировал я ситуацию на поле боя, — шапито уехало, но клоуны остались. А насчет цирка я подумаю, если со службы выпрут.

— Мы, старики, — поддержал тему Семеныч, — частенько тебя вспоминаем за рюмкой чая. Ты ж и мальчишкой так же точно чудил. Только ты мог, будучи еще старлеем, заявиться на большое оперативное совещание, устроенное старым генералом, в джинсах и джинсовой же куртке! «Шо за турыст?» — раздраженно рявкнул тогда дед, а ты еще и огрызнулся. Правда следом из зала выгнали и начальника ХОЗО, который якобы не успел выдать новую форму… И тот, бедный, лично повел тебя на вещевой склад; причем такой персональный почет и уважение он проявил, наверное, единственный раз в жизни! Да и то — по пинку свыше… А ведь форма-то у тебя имелась, да?

— Было дело, — скромно признал я, не вдаваясь в детали и не отвечая на вопрос. И позвал отставника: «Владимир Викторович, с вами уже закончили?»

— Так точно! — бодро отозвался старший прапорщик.

— Отлично. Тогда мы поступим так. — Саша (я повернулся к коллеге), иди-ка сюда на минутку, посовещаемся.

Мы уединились за машинами. Он заботливо прикурил сигарету о свою и сунул ее мне меж зубов. Я с наслаждением дымил, попутно раздавая указания.

— Задание номер один: берешь машину, на переднее кресло сажаешь Владимира Викторовича, на заднее — Дашку с документацией. Лепишь мигалку на магните и рулишь на улицу Лесную — хочу, чтобы наш дед вернулся в родную хату с почетом и комфортом. Задание номер два — забираешь у Дарьи бумажки и отвозишь домой: хватит с нее на сегодня приключений. Эта часть — уже без мигалки, но быстро. Задание три — по дороге сюда берешь (я прикинул в голове) три… нет — четыре пузыря и закуску — на свое усмотрение… Отставить! Пять пузырей: один завезешь и презентуешь деду: он сильно нам сегодня помог. Передай на словах, мол, командование благодарит за отличную службу! Постарайся произнести эту фразу в присутствии его жены.

Учти, что копченое и вяленое мясо, жареные куры, а также колбаса нам сегодня противопоказаны. И хорошо, что ты почти не видел того, на что насмотрелись мы с Семенычем! Поэтому возьми-ка побольше плавленых сырков «Дружба» или «Волна», салатиков корейских, огурчиков, да буханку хлеба. Несколько банок кильки или бычков в томате — это обязательно! У него, по старости, зубы уже ни к черту, ну а мои — тем более! Поэтому захвати кабачковую икру, лечо, банки четыре пива… Одноразовая посуда, надеюсь, у тебя в машине найдется?

— Опять обижаете, товарищ полковник? — заулыбался Сашка от оказываемого доверия.

— Ну и молодец! Залезь ко мне в нагрудный карман (извини, руки все в трупном яде) и достань оттуда несколько тысяч. Да бери побольше — сегодня я банкую! На сдачу купи Даше коробку конфет, она это сегодня заработала… А лично мне привези шоколадку — надо обязательно поощрить нашу псину за доблестную и безупречную службу! Употреблять она пока что не научилась. А жаль!

Я помолчал, обдумывая самое главное. Мне не хотелось обижать исполнительного сотрудника, поэтому начинать пришлось издалека:

— Смотри, какое дело. Ты мне сегодня сильно помог, но выпивать я тебя не оставлю. С одной стороны, хорошо, чтобы ты посидел, разговоры стариков послушал, да опыта набрался. С другой — нам кое-что приватно обсудить придется, а бумажки-то доделать надо! Поэтому самое важное задание: вернешься в управление, поднимешь дело, закроешься в кабинете и оформишь сегодняшний день так, чтобы была видна твоя и только твоя работа. Я тебе это разрешаю. Тебе расти надо, а мне вся эта слава без разницы… Без обид?

— Конечно без обид, Сергей Геннадьевич! Кого надо — доставлю. И сделаю все в лучшем виде!

— Молодец! Действуй! … Дашка, мигом с бумажками в машину! Спасибо тебе за работу; свяжусь чуть попозже. Владимир Викторович, рад был с вами пообщаться. Считайте, что вы снова в строю! Возьмете у коллеги мой номер телефона: доведется гулять рядом с управлением — всегда заходите в гости. Чайку дернем, да вас с удовольствием послушаем: нам, молодежи, далеко до вашего опыта… Ну что же — по коням! А мы пока покойничка упакуем.

Я пошел к «буханке»-труповозке. В кабине сидела парочка угрюмых жлобов, не принимавших участия в общем действе и последующем веселье. Для них картина под  названием «Первый подснежник» была привычна и даже скучна. Один лениво приоткрыл стекло.

— Ребята, — сказал я, — готовьте контейнеры и прочие пакеты: сами все закидаем! Чего вам лишний раз руки пачкать. — Я показал им замызганные слизью хирургические перчатки. — Семен Семеныч, пособите своему ученику?

Мордовороты даже не поблагодарили. Мы поплелись в перелесок. Со всеми печальными делами было покончено примерно за полчаса. Настала пора с наслаждением сорвать с себя перчатки и закинуть их в кустарник; туда же последовали и передники (все это добро, по идее, нужно было утилизировать, но мы решили наплевать на такие условности). Второй эксперт обильно полил нам с патологоанатомом хлоргексидином на руки; им же мы протерли и лица, стараясь не попасть обеззараживающей жидкостью в глаза.

Я скомандовал: «Спасибо, все свободны», — попутно глазами указав Семенычу, Ваське и Сласику, чтобы те задержались возле нашего микроавтобуса.

Итак, весь остальной народ разъехался. Мы молча курили, греясь у небольшого костерка, который запалили, наломав сухостоя. Движение по трассе уже нормализовалось, а в ельничке одиноко пряталась лишь наша машина. Через сорок минут прибыл исполнительный запыхавшийся Сашка — с большим пакетом, который он, чтобы не разбить стеклотару, прижимал к животу… «Там сдача», — прошептал он мне на ухо.

— Спасибо, Саш! — поблагодарил я. — Увидимся нескоро, я ж в отпуске. Помнишь, о чем просил? Насчет документов?

Он рассыпался в заверениях и через пару мгновений унесся обратно.

Нас, как и пресловутых героев-танкистов, осталось четверо, не считая водителя. Пятой была собака.

Мы очень устали. Поэтому на следующие пару часов замызганный салон оперативной машины превратился для нашей компании в самое уютное место в мире. Я открыл первую, идеально ровно разлил в пластиковые стаканчики по сто граммов и сказал: «Ну что же, давайте за покойного! Не чокаясь… Отмучился».

Все на мгновение приподнялись; выпить стоя не позволяла низкая крыша. Каждый подумал о чем-то своем.

Очень быстро автобусик стал настоящей газовой камерой, ибо смолили мы нещадно. Собака, получив из моих рук заслуженную шоколадку, охраняла дверцу, послушно уложив огромную голову на мощные лапы. Роскошный хвост, пострадавший когда-то от моей ноги, умная псина предусмотрительно спрятала под себя. Она привычно провожала глазами каждый стакан, опрокинутый в могучую глотку хозяина-кинолога.

Сержант-водитель (Мишаня уже умотал на легковушке) ограничился всего одним стаканчиком, которую занюхал рукавом форменной куртки. Закусывать он не стал, а удобно разлегся на переднем сиденье, лаконично отметив: «Мне еще в гараж катиться. Потом добавлю». Через секунду рядом с ним зашипел и раздраженно забулькал радиотелефон. Водитель буркнул в трубку: «Пока работаем!» — выключил связь и сразу задремал.

— Да-а, — молвил молчавший до этого Вячеслав. — Разное в жизни бывает. Служил я как-то в другом городе, так случай был — не поверите!

Мы согласно закурили по третьей и приготовились слушать одну из очередных нескончаемых историй на тему «А вот у меня когда-то…»

— Точно так же, — продолжил Сласик, — жила в собственной квартире молодая парочка. А к девке любовник ходил, пока муж по командировкам мотался. Огромный такой мужик, на полцентнера больше нашего Васькá…

— Больше меня не бывает! — гордо вставил свои пять копеек кинолог.

— Заткнись и слушай старших! (Ваське было лет сорок)… Ну вот, однажды соседи запах почувствовали неприятный. Пару дней спустя кто-то догадался участкового вызвать. Им как раз я оказался. Вскрываем двери и видим жуткую картину! В дальней комнате постель расстелена, а на ней два трупа лежат. Уже вздулись: тепло в квартире было… Кстати, а почему бы нам не выпить?

Я налил и скомандовал: «Теперь — за живых!» Все чокнулись, и старый опер продолжил:

— Короче говоря, валяется сверху такая гора мяса, серо-желтая вся. Килограммов на сто тридцать! Под ним — с раскинутыми ногами — голая девка, хозяйка квартиры. Тоже мертвая. «Миссионерская поза» это называется, да? Тáк он вдавил ее в перины и прочие подушки, что не видно бедную почти, разве что коленки и ступни. А член покойного прямо в нее входит. Стали их разнимать: его втроем пришлось ворочать и вчетвером эвакуировать. Ну а она легонькая была, как перышко. Я ее потом завернул в простынку и в одиночку на улицу на руках вынес; только голенькие ножки с красным педикюром в разные стороны торчали. А признаков насильственной смерти ни-ка-ких не видно, разве что у хозяйки на лице — ну просто ужас написан! И подванивала, пока тащил, она сильно! … Давайте-ка еще выпьем, а то мне аж самому страшно рассказывать!

Мы выпили, закусили и опять закурили.

— Привезли в морг, начал их там судмедэксперт полосовать на части. Дотошный старичок попался, типа нашего Семеныча, старорежимного образца. Молодой — так тот бы ничего не заметил… Заявляет: «А вы знаете, батеньки, что их смерть наступила в разное время, причем мужик умер раньше где-то часов на пятнадцать?» Мы так на жопу и сели. Версий — никаких! Разве что самая бредовая: мужика раньше как-то хитро порешили, потом — ее, а затем его сверху кинули, словно котлету на бутерброд. Но как? Зачем? Да и никто в такую чепуху поверить не мог! … Стали мужа искать, а он пропал. Нет его — и все тут. Но прошли сутки (заключение патологоанатома к нам еще не поступало), и он сам внезапно нарисовался. Говорит: «Хочу показания дать»…

— Мурашки по коже от твоих баек. — Я привстал и открыл двери. Сизый дым начал потихоньку рассеиваться.

— Геннадьич, не поверишь, — у меня то же самое; а сколько лет прошло! Ну и муж нам всю картину восстановить помог, да и результаты вскрытий эту версию подтвердили. Короче говоря, драл любовник ее, судя по всему, нещадно: она только кончать успевала. И тут — внезапно разрыв сердца у него. Раз — и нет человека! Труп.

— Но сам-то хоть кончить успел? — полюбопытничал Васёк.

— Хрен его знает. Не спрашивал. А теперь прикиньте: и живую тушу тяжело с себя спихнуть — сами в борцовский зал на тренировки ходите и все знаете. А мертвый… он как бы раза в три тяжелее становится. Бревно! Вернее — колода бесчувственная. Не зря говорят: «дуба дал». Девчушка сначала думала, что уморился любовник и заснул. Потом неладное почуяла. Стала извиваться, ножками сучить (вся простыня внизу сбита-порвана была), аж ступни до мяса стерла! Ан все бестолку! Может даже на подмогу звала, а может и соседей стеснялась. Общий смысл — мучилась она примерно сутки после его смерти, ерзая и елозя под ним… Ну и потом сама померла — сердечко не выдержало от страха и безысходности! Еще бы, такой ужас, когда в тебя трупак мертвый член чуть не в матку всовывает! Но тут-то и начинается другая закавыка.

— Какая? — невежливо встрял я.

— Муж-то не в командировке в тот день был, а просто на работе, с восьми и до пяти. Отменили его поездку в последний момент. А вот что его в бега податься заставило — непонятно. Стали расспрашивать. Он говорит: якобы пришел домой, увидел их мертвыми, нехорошо мне стало, вот я и сбежал… Но мы время смерти сопоставили с его возвращением и поняли, что он двери в собственную квартиру открыл и живой супружницу под любовником увидал. Уж не знаю, что он ей сказал, или она — ему. Скорее всего — без слов обошлись. Запер двери тихонько и исчез.

Все молчали. «Жуть! — произнес я. — И что ему было?»

— Всем отделом ему сочувствовали. Даже в СИЗО передачки через нужных людей кидали. Один он был на этом свете, без родичей и наследников. Надеялись, что отделается. Но осудили его за оставление беспомощного человека в состоянии, угрожающем жизни. Обвинитель полной сукой оказался! И отправился он зону топтать, впрочем, ненадолго. Сейчас уже лет девять как на свободе.

Я вздохнул и выкинул третью из четырех бутылок в пакет с мусором. Настало время маленькой «перебивочки» — перерыва на пиво и очередную сигарету. Мы гуськом выбрались в ближайшие кустики.

— Ох, черт, — внезапно воскликнул я, застегивая ширинку, — сегодня ж на встрече должен быть! Позабудешь тут все с вашими пьянками!

— Так ты ее сам и организовал, — услужливо напомнил Васька.

— Ну ладно, хрен с ней! Не попрусь я подвыпившим. Сил не хватит!

Я взял телефон и набрал номер:

— Мария Сергеевна, добрый день! А-а, узнали… Это хорошо. Послушай, Маш, извини, не смогу сегодня. На работе! Кроме того, нахожусь на выезде, далеко за городом. Давай перенесем на завтра, на то же самое время, а? … Спасибо огромное! Еще раз извини и до связи!

— Опять по бабам бродишь, Сергей Геннадьевич? — невинно осведомился Сласик. — Сколько лет ты у нас в очередном разводе?

— Не твое собачье дело мои бабы… а вообще-то — скоро десять. Но здесь честно по работе: «хвосты» висят, а я в отпуск собрался. — Сейчас еще один звонок должен сделать, конфиденциальный. Отвали в сторону!

— Звони-звони, Дарья Владимировна, поди, уже испереживалась и соскучилась! — усмехнулся он. Мой коллега был очень проницательным человеком.

Я метко сплюнул в его сторону и сам отошел метров на двадцать.

— Моя хорошая, прости засранца! Ну какой был смысл оставлять тебя в прокуренной машине — в компании старого доктора, собаки и остальных алкашей? Ты у нас все равно малопьющая! Лучше скажи, как Сашка довез?

— Чудесно, — зазвенел в трубке ироничный голос. — Я уж хотела было на ночь его приютить, а то одиноко! Сашка тоже не против… А у тебя, похоже, только две подружки — бутылка, да компания мужиков в возрасте. Долго ты с ними будешь прохлаждаться?

Я что-то буркнул в оправдание. Она мгновенно сбавила тональность, и в голосе появились просящие нотки:

— Так может все-таки приедешь? Ждать? Или дальше по делам попрешься?

— Даш, — виновато сказал я. — Вымотались мы сильно. Вот скажи: тебе охота спать с человеком, который за три часа до этого на себе полусгнившие останки тягал? Мне даже переодеться у тебя не во что…

— Как знаешь, — голосочек обрел сухость и былую иронию (я почти физически видел ее поджатые губки). — Можешь ходить голым, если возжелаешь. Или нацепишь мои колготки, будет прикольно… Одним словом — приезжай. Это приказ!

В телефоне раздались короткие гудки. Я стоял с преглупейшим видом, разглядывая полустертые кнопки.

Глава 16. ДЕДУШКА ПО ИМЕНИ АДОЛЬФ

Меня довезли до ближайшего транспортного кольца. В машине было очень шумно.

— А помните Лешку? — орал подвыпивший Васёк.

— Какого? Их много…

— Леху Фанько!

Еще бы! Округлого, располагающего к себе Лешку, вернее — его героическо-безумный поступок, мы запомнили на всю жизнь. Как-то, будучи вызванным в генеральский кабинет, всегда спокойный и невозмутимый капитан внезапно уселся за начальственный стол (шеф на секунду-другую вышел по малой нужде) и принялся расшвыривать бумаги с криками: «Чем он здесь, сука, занимается?!»

— Определили психопатию. Принудительно лечат в «дурке»: галоперидолом и прочей дрянью… Может повезет, хоть получит инвалидность.

… Я не хотел афишировать свой визит к Даше, поэтому, попрощавшись с друзьями, пересел на попутную маршрутку. Адрес я помнил. Из-за собачьей усталости казалось, что пролетел целый день, хотя на самом деле наступило лишь время обеда. Но голода не чувствовалось: алкоголики вообще едят мало, ибо спирт обладает уникальной способностью придавать им ложное ощущение сытости. Что при этом происходило с моими желудком и печенью, я старался не представлять.

Дашка схватила трубку домофона после первого гудка, будто она дожидалась в прихожей. «Уж извини, сегодня — без цветов», — тускло произнес я и начал стягивать одежду прямо у входа. Мне казалось, что она навсегда впитала страшный трупный запах, немного перебитый въевшимся табачным дымом.

«О-о, наконец-то мужские вещички появились в квартире! Какая радость!» — констатировало мое худосочное чудо. Она сгребла в охапку рубашку, джинсы, влажную футболку и прочую фигню: «Придется стирать в два захода, но высохнет быстро»… Я не спорил. Дарья продолжала хлопотать в прихожей: заботливо обтерла чистой тряпочкой замызганную обувь и отставила в сторону: «Потом почищу!»

Пока набиралась ванна, я тщательно помыл руки и сидел голым на закрытом унитазе, безучастно наблюдая за струйкой горячей воды из крана. Комнатушка была светлой, чистенькой и полной всяких смешных парфюмерных прибамбасов. В ванну Дашка бросила игрушечную желтую утку; та важно поворачивалась слева направо. Я улыбнулся. Медленно набирала свои обороты стиральная машинка.

— Ну вот… теперь и ты у меня в гостях. Прости, но не смогу взять тебя на ручки, как это было вчера. Залезешь сам?

— Да… Слушай, а что это у тебя? — я указал на красивую большую коробку, покрытую броскими надписями и изображениями полуголых латиноамериканских мачо.

Дашка зарделась, причем покраснели не только лоб и щеки, но и шея. Она опять напомнила мне немецких девчушек тридцатых годов, только что закончивших тренировку где-нибудь на берлинском районном стадионе и нагло выставивших влажные соски, темнеющие сквозь ткань пропотевших маек, прямо в цейсовский объектив нескромного фотографа.

— Это… Одним словом — похоже, что до нашего… близкого знакомства это был мой лучший друг и утешитель…

Я поднял брови. Она смущенно открыла коробочку и достала оттуда нечто увесистое, черно-блестящее, покрытое кнопками и светодиодами. Больше всего замысловатый аппарат напоминал межзвездный космический корабль в миниатюре.

— Так это… — поперхнулся я…

— Именно! А чем еще развлечься одинокой женщине? Чудо техники: три скорости вращения, две независимые области вибрации! — В ее голосе слышалось плохо скрываемое восхищение. — Ты понимаешь, какое дело: хорошие и порядочные ребята — очень странные люди; когда они видят незнакомую красивую девушку, то почему-то робеют. Короче говоря, боятся знакомиться первыми! А вперед лезут самые наглые и гадкие. Но с такими я сама в постель не лягу! Вот и остается… — она грустно умолкла.

Я ободрительно взъерошил ее волосы.

— Ничего, мы поставим его в качестве элемента интерьера где-нибудь в спальне.

— Нет! — внезапно запротестовала она.

— А почему?

Дашка прыснула в ладошку:

— Боюсь, мой родной, что при его виде у тебя будет возникать комплекс неполноценности!

Я смеялся вместе с нею, но призадумался:

— А каким образом такой… такой большой размер…

— Ты просто не осведомлен о внутренних женских возможностях, дорогой! — Дарья прервала мою бестактную любознательность. — А теперь верни, а то сломаешь! И быстренько лезь в ванну!

Я послушно окунулся в пенную зеленую воду, томительно пахнущую хвоей. Из нее торчала лишь моя голова и возвышались мокрые волосатые коленки. Я стеснялся. Дашка метнулась на кухню и притащила два запотевших бокала с красным сухим, ткнув один прямо мне под нос и расплескав где-то с четверть. А сама опустилась на корточки. Минут через пять «беспокойное хозяйство» принялось намыливать мою голову.

— Ноги брить не будем? — деловито поинтересовалась она.

— Нет! — Я решительно высвободился, встал и начал обливаться из душа.

— Ой… — она внимательно оглядела меня с ног до головы. — Когда ты стоишь в ванне, ты… ты такой большой. Везде-везде большой! Я даже не могу дотянуться, чтобы поцеловать тебя… Хотя нет, — лицо опять порозовело, взгляд был направлен вниз, а голос становился все тише и приобретал странный тембр. — Наверное смогу… поцеловать…

Она медленно присела и прикрыла глаза. Ладошки цепко удерживали меня за бедра. Вода лилась прямо на ее голову и плечи. Белая футболка была уже вся мокрой, но Дашка этого не замечала.

࿇࿇࿇

После душа я страшно проголодался. Усталость отступила. Я валялся на широкой кровати с большой ярко-желтой тарелкой, на переносном столике рядышком стояли еще две. Наш полковник молниеносно поглощал еду, попутно стараясь вникать в смешную болтовню Дарьи: «… И когда он предложил руку и сердце после двухнедельной переписки в интернете и третьей встречи в кафе, то спросила себя: неужели я хочу, чтобы этот дебил жил под одной крышей и, как это принято говорить, счастливо умер со мною в один день? Я подумала обо всем этом и стала хохотать; прямо за столиком. Хотя мне было очень неудобно перед окружающими! А он глупо протягивал заготовленный букет цветов и колечко. То ли какой-то липовый ветеран-афганец, то ли герой-подводник…»

— … Дура я? — она постаралась поймать мой взгляд. На Дашке был минимум одежды; если быть точным — только длинная поношенная рубашка, которую она нацепила вместо насквозь промокшей футболки.

— Конечно дура, — ответил я в той же тональности. — Сейчас возлежала бы в постели с законным мужем. Он бы любил тебя и обхаживал всю оставшуюся жизнь, не то что я…

— Фу-у, — Дашуня тут же сморщила нос. — Нет, дурак ты сам! Понимаешь, я, наверное, все-таки несовременная женщина. Мне не нужны эти глупости, о которых мечтает одинокая офисная кукла за тридцать: «любил бы всю жизнь», колечко на пальце, пожизненные гарантии — «буду всегда заботиться» и прибаутки свекрови — «за мужем, как за каменной стеной» и «чай, не чужие»! Я терпеть не могу три типа: умельцев, выпиливающих лобзиком и вечно благоустраивающих свой домик; мачо, катающих девушек на автомобилях и дарящих им шубы в обмен на определенные услуги, и третьих — «массовиков-затейников»… На, почитай, — она сунула глянцевый женский журнал, — какой-то умный человек постарался их всех описать.

Я пробежался по одному из абзацев:

«Постоянно окружен каким-то количеством женщин, которые находят сверхобщительные свойства характера скорее достоинством, нежели недостатком. Часто является душой неформальной компании. По окончании работы в офисе способен организовать развлекательно-алкогольное мероприятие, после которого вы очутитесь у него в холостяцкой квартире. В результате чего он даже сможет уболтать вас на кратковременные отношения, причем в постели будет продолжать рассказывать анекдоты и веселые истории».

Я перевернул страницу… и внезапно рассмеялся!

— Во-во, — не поддержав веселья, продолжала Дашка. — А нужен совсем другой: с кем бы мне было ин-те-рес-но! И чтобы при этом я всегда оставалась сама собой, но и он — тоже. Чтобы не возникали эти дурацкие: «ты должен» и «я обязана»… Постой-постой, ты куда смотришь? Опять на голых баб?

— Дашкин, — последний раз фыркнув от смеха, попросил я. — Меня уже сутки преследует одна и та же глупая мысль. Будь добра: подвинься поближе к свету!

— И при этом раздеться? — заинтересованно осведомилась моя подчиненная и картинно погладила себя промеж ног. Потом она бесцеремонно закинула на меня левое бедро, чуть не свалив тарелку. Ее живот обнажился.

— Нет, пока обойдемся. — Я невежливо столкнул длинную ногу, свернул развлекательное чтиво пополам и приложил страницу со старыми архивными фотографиями к ее лицу. Журнальная статья называлось броско и с претензией на сенсацию: «Тайны немецких жен». — Ты ничего не замечаешь? Двойники! Ведь с такой внешностью тебя в «истинные арийки» пора записывать!

— Ха! Надо же: сделал открытие! Просто есть в кого… Плохо вы, Сергей Геннадьевич, десять лет назад мое личное дело изучали. Дед у меня родной — из Пенемюнде, чистокровный немец. Ракетно-испытательный полигон! Он был подчиненным доктора Вальтера Тиля: служил такой молодой гений у нацистов, занимался реактивными двигателями и погиб в тридцать три года при налете англичан… Может слышал что-нибудь из истории: Вернер фон Браун, ракеты «Фау-2» и прочая фигня? Ну так вот, когда Пенемюнде завоевали, одну часть ученых американцы захватили, а вторую — русские. Всем одинаково и позарез немецкие ракетные секреты требовались!

Так мой дед в Россию попал, в секретную «шарашку». Как выжил — не знаю, а сам он никогда не рассказывал. Да и я маленькой была. Помню только: рождество наступит, так он меня возле елочки обязательно усадит, кулек с конфетами подарит, а сам «Таннебаум» поет… Когда посвободнее стало, осел в Поволжье, где целые колонии немцев до войны проживали, пока их в лагеря не согнали. На родину деда все равно не выпускали… Там и влюбился. Так совпало, что бабушка наполовину полька была, наполовину немка, из Щецина. Кто виноват, что у меня такое личико? … Ой, слушай, — она опять засмеялась, — то-то ты про немецкую порнуху битых полдня мне толковал?!

Я ласково обвел ладонью овал ее арийского лица и пригладил светлые волосы…

— А как дедушку-то звали?

— Как сам думаешь? — засмущалась она. — Тяжело потом маме в школе пришлось. «Деда Адик»… Адольф, одним словом.

Глава 17. КРАТКИЙ ИНСТРУКТАЖ

После очередных ночных объятий она вдруг затрепыхалась: «Во я бестолковая… Не хочу пока что от тебя залетать! Мне ж нужны малопьющие, талантливые и красивые дети!» — и умотала в душ. Сильный напор воды загрохотал по ванне, потом звук сменился на мягкое шипение. Так продолжалось минут пять; Дашка, похоже, совмещала полезное с приятным. Я зажег ночник, оглядел разгром, оставленный на постели. Спать мне совсем не хотелось, особенно после сопоставления многообещающих слов «пока что», «залетать» и «дети».

Дверца хлопнула, и мокрое раскрасневшееся чудо принеслось обратно и быстренько закуталось в пододеяльник. Я уложил голову на ее влажный расслабившийся живот и спросил:

— Тебе можно доверять?

— Ну, началось… — попыталась обидеться она. — Это вместо «спасибо» и после того, что между нами случилось?

— Нет, дело не в этом, — поморщился я. — Просто хочу сказать тебе кое-что и заодно попросить о помощи. Подставь-ка поближе ухо…

— М-м… это довольно затруднительно… — Дашка совсем не слушала меня. Она завладела моей рукой и, играясь, водила ею где-то в области груди. Я вновь стал возбуждаться.

— Во-первых, моя хорошая, я конечно же не в отпуске…

— Нужно быть последней дурой, чтобы не догадаться, — отозвалась она.

— Во-вторых, скоро мне и в самом деле придется исчезнуть.

Она вздохнула, ее лицо слегка задрожало в полутьме.

— Ну вот, я так и думала. Как же быстро все заканчивается…

— Да нет, погоди сопливить… У нас, похоже, все только начинается! И, наоборот, понадобится твоя поддержка, а на работе, хоть убей, светиться нельзя! Сейчас мне нужны три вещи: информация, связь с некоторыми людьми и кое-какая спецтехника. Я могу рассчитывать на тебя и твое молчание?

— Да. — ее краткий ответ прозвучал мгновенно.

— Тогда слушай. Для начала запиши вот этот телефон. Со мною он не связан. Симку по моей просьбе покупал один бомж — где-то с лотка возле рынка. Сам бомж недавно помер — убили.

— Надеюсь, не ты?

— Нет. Это была пьяная драка. А бомж просто изредка поставлял мне сведения. И попутно продавал меня самого… Постой-постой, не так… Когда записываешь подобные номера, хренов конспиратор, меняй группы местами и переставляй сами цифры: эта сюда, а эта — туда. Предосторожность слабенькая, но от дурака сработает. Главное в подобных случаях — выиграть хоть немного времени!

— У тебя точно профдеформация, —  хихикнула Дашка, но послушно перезаписала цифры на бумажку. Я откинул одеяло, встал и открыл сумку.

— Теперь… Дарю дополнительный телефон; смотри, какой симпатичный малыш! Вставляем туда еще одну левую симку; запасливый бомж купил мне аж целых пять… И не фыркай, что он дешевый, зато с перепрошитым идентификатором. Ты ж не красоваться с ним собираешься. Понятно?

— Приблизительно.

— Следующее: звонить голосом я тебе не буду; станем общаться только смсками. На всякий случай запомни: отсутствие точки в последнем предложении будет свидетельствовать, что со мною что-то не то. То есть верить такой смске нельзя. Отвечать мне нужно только в том случае, если я буду задавать прямой вопрос. При ответах избегай подробностей: только «да» или «нет»… Запомнишь?

— Яволь! — грустно отрапортовала она.

— Отлично. Всего мы предусмотреть не можем, но если на тебя кто-то будет давить или случится что-то непредвиденное, отправишь сообщение, текст которого будет содержать двоеточие. Запоминай!

И последнее. Возможно, я буду назначать тебе встречи в определенное время и в фиксированном месте. В смсках писать открыто не стану, поэтому поступим так… Ты знаешь, что такое «Unix Epoch»?

Дашка смущенно захлопала глазами…

— Если вкратце, то Юникс — одна из самых старых и сверхнадежных компьютерных операционных систем в мире. Для нее когда-то понадобилась изначальная точка отсчета, записываемая не стандартным гражданским временем и датой (так их неудобно хранить и обрабатывать), а компактным машинным способом. За чистый ноль, за начало «Эпохи Юникс» приняли полночь (00:00) 1 января 1970 года. Далее любое текущее время отсчитывается от нее в секундах. Вот смотри (я достал свой смартфон): здесь установлено специальное приложение — конвертер из «обычного» времени в машинное. К примеру, тебе приходит смска со следующей цифрой: «1111111111.» — обрати внимание, что на конце стоит точка; если помнишь, это означает, что со мною все в порядке. Попробуй сама переконвертировать эту цифру, введя ее в пустое поле. И ты поймешь, когда и во сколько я назначил тебе свидание.

Дашка набрала число и нажала на кнопку… «18 марта 2005 года в 01:58:31», — неуверенно сообщила она.

— Умница, моя родная! Я тобою горжусь! — Дашка заметно повеселела. —Теперь нам осталось определить места для встреч, самые людные. Там легче затеряться. Запоминай:

Цифра «1» перед временем в Юникс-формате будет означать парковку под новым универсамом возле твоего дома. Просто сделаешь вид, что идешь за покупками. А еще лучше — сначала купи что-нибудь наверху, а потом выходи через цокольный этаж, типа так короче. Не спеша двигайся к шлагбауму, и я сам тебя перехвачу.

Цифра «2» означает маленькую парикмахерскую «Снежана» через квартал. Помнишь? Дурацкое имечко!

— И когда ты успел все разведать?

— Держу в памяти весь город… Ты мимо нее ходишь с работы и обратно; заглянешь, а я там уже буду сидеть. Можешь заодно для отвода глаз поболтать с администраторшей: когда, мол, посвободнее у вас бывает?

Цифра «3» — мини-рынок возле парка. Берешь пакет повместительнее, насыпаешь какую-нибудь картошку и лениво бродишь между киосками. Там есть места, где можно затеряться.

Ну а теперь давай еще раз проверим твою сообразительность. Я присылаю тебе смску с таким содержанием: «21234567890». Когда и где мы встречаемся?

Дашка резво набрала цифирьки на экране смартфона. «Мы встречаемся 13 февраля 2009 года, в 23:31:30 — в парикмахерской… Но только это очень позднее время для свиданий; она уже закрыта будет! Да и год давно позади», — облегченно засмеялась она.

— Нет! — ответил я. —  Мы с тобой не встречаемся! Обрати внимание: точка-то пропущена; нет ее! А это — знак опасности.

— Ой, забыла!

— А если я пришлю в смске только одну точку — что это означает? — внезапно спросил я.

— Это… это значит, что у тебя все в порядке… и ты меня любишь!

— Правильно! Догадалась! Утром я установлю на твоем смартфоне такое же приложение. Если окажешься без него, ищи в интернете онлайн-конвертер на специальном сайте — их много…

Мы помолчали.

— А на завтра к тебе имеется конкретная просьба. Ты помнишь Игоря из экспертно-криминалистического?

— Ага. Худой такой, аж высох весь. Обстоятельный, молчаливый, похоже — очень надежный. Специалист! И седой, как лунь.

— Да. Так оно и есть, особенно насчет «обстоятельный» и «специалист». Во время одной из войнушек на африканском континенте обучал местных «особистов», как на допросах правильно пленным в уши карандаш вставлять… и проворачивать. Но это между нами! В понедельник утром сделаешь следующее: когда все начальство угомонится и попрется на еженедельное совещание, сходишь к их девкам, попьешь там чайку. Ну и папку с бумажками какую-нибудь прихватишь, для конспирации… Отловишь Игорька и наедине тихонько скажешь: «Бродяжка ждет Тóлстого послезавтра в шесть. В том же месте и с полным чемоданом»… Не бойся, все поймет с полуслова! Мы с ним и не такие делишки обтяпывали! «Толстый» — это его конспиративное прозвище. А сейчас я без Игоря, как без рук.

— К чему такие предосторожности? — спросила она. — Неужели все так плохо или опасно?

— Знаешь, — помедлив, ответил я, — пока нет никаких конкретных предположений, но опыт, а еще вернее — моя жопа! — подсказывает, что дело архидерьмовое! А теперь — давай спатеньки.

С этим словами я выключил ночник и прижался к ее спине, нежно целуя в шею. А потом прижался еще и еще ближе.

Глава 18. ХОЛОДИЛЬНИК

Утром мы быстро и скомкано расстались. Я привычно взглянул через глазок: «нет ли кого на лестнице?» — выбрался из подъезда и сразу растворился меж домами.

Несколько часов я посвятил походам по магазинам: нужно было убить время и привести в порядок домашнее хозяйство. Притащив домой туго набитые пакеты, сразу же взялся за пылесос и тряпку. Вынес мусор, немного постоял под душем, перекусил; полтора часа потратил на сон, зато был полностью готов к дальнейшим приключениям.

В четыре часа дня наш полковник прибыл в назначенное место. Исполнительная кобылка заявилась туда пораньше. Я поздоровался и протянул Маше руку; ее ладошка, на удивление, оказалась вся в мозолях. «Мяч», — коротко пояснила она.

Мы поднялись на третий этаж. Я отпер оба замка и, стараясь не вспоминать о позавчерашнем первобытном страхе, ободряюще улыбнулся: «Обожди здесь». И вошел в прихожую.

Все оказалось проще и не так страшно, как ожидалось. Свет даже не потребовался: сторона, на которую выходили окна, была южной; легкие занавески на окнах колыхал ветер, и квартира была залита весенним солнцем. Далее наш полковник, человек вежливый и аккуратный, снял кроссовки и надел чистенькие пластиковые шлепанцы большого размера; еще две гостевые пары хранились на обувной полочке. Поднял перевернутую табуреточку — единственный след эпической битвы отца Афанасия с призраками… «Машуня, — позвал я громко, — входи!»

Затем положил ключи на полочку, наклонился и помог ей снять туфельки. Ноги оказались холодными. «Не форси, еще не лето!» — по-отечески предупредил я и повесил ее мини-курточку на вешалку, а рядом водрузил свою. Кобылка сразу нацепила тапочки размером поменьше и ломанулась на кухню — греть чайник; дочка и в самом деле озябла. «Тут все в порядке», — донеслось до меня.

Я же осматривал квартиру. Она выглядела почти пустой и потому просторной. Умело сделанный недавний ремонт и небольшое количество со вкусом подобранной, но простенькой мебели производили приятное впечатление. Светлые однотонные обои, короткошерстный кремовый палас. В углу, абсолютно неприметный, — новый большой шкаф с вещами. На компьютерном столе стояли ноутбук, принтер и роутер, рядом — вращающееся кресло. Раскладной двуспальный диванчик, светильник над ним; много полок, до предела забитых книгами. Еще одна высокая книжная полка высилась на светлом комоде, находившемся напротив дивана. Маленький прикроватный столик с телефоном-автоответчиком, записной книжкой, вазой для цветов (в ней стояли сухие метелки камыша), электронным будильником с огромными зелеными цифрами. Какая-то жутковатая маска с оскаленными клыками вполне доброжелательно взирала со стены на незваного гостя.

На кухне тоже царил полный порядок. Едва слышно гудел новенький холодильник. Газовая плита асфальтового цвета матово поблескивала на солнце; его лучи тускло отражались и от девственно чистой стальной мойки. Я провел рукой по столешницам — ни крошки. В совмещенном санузле стояла стиральная машина без единого намека на скопившееся грязное белье. Ванна и туалет сияли.

— Кхм… — прокашлялся я, — не так уж плохо для одинокого холостяка. Я б и сам здесь с удовольствием жил.

— Папа любит порядок, — с гордостью отметила Машка и приоткрыла холодильник. — Сделать вам бутерброды к кофе?

— Конечно сделай, — покладисто отозвался я, поглощенный размышлениями, — но только и себе тоже… О че-е-рт! — я чуть не выругался матом, но вовремя прикусил язык!

Кобылка присела от неожиданности. Я решительно отстранил ее от холодильника и дернул дверцу. И внутри сразу же вспыхнула лампочка! На полках стояло молоко, лежали яйца, сыр, колбаса в вакуумной упаковке, масло и пару пачек с творогом. Отворил морозильник и потрогал его стенки: они были покрыты легоньким упругим инеем!

Я внимательно изучил пакет с молоком, затем подверг аналогичной инспекции пачки масла и творога. Продукты были изготовлены всего три-четыре дня назад, но я не стал сообщать об этом дочке. Потом машинально нажал на клавишу выключателя. И на кухне загорелся свет!

Мое сердце колотилось ударов под двести в минуту. Я опустился на табурет, водрузил локти на стол и обхватил голову руками.

— Маш, ты все поняла?

— Нет! — честно призналась блондинка.

Я расхохотался… — «прости, это не над тобой».

— Вспомни, был ли в квартире свет, когда мы пришли в первый раз?!

— …! — радостно произнесла кобылка не вполне приличное словечко. — Конечно нет! Поп потому и налетел впотьмах на табуретку. Ну и ты… и вы, когда вышли, тоже об этом сказали. Ага?

— Ладно, называй на «ты», так проще, — разрешил я. — Абсолютно правильно: в квартире света не было, но во всем доме его не выключали. На лестнице-то лампочка горела! Теперь открой еще раз морозильную камеру и приложи руку к стенке.

— Судя по изморози, холодильник работает давно. Это хорошая модель, она хоть полгода будет включена, иней нарастает от силы на миллиметр. У нас с мамой почти такой же. Очень удобно! — доложила Мария результаты своих наблюдений.

— Вот именно! — подтвердил я. — А теперь вспомни, что я произнес, когда вышел из квартиры?

— Вы… ты (она совсем запуталась в местоимениях) сказал, что тебе стало плохо из-за духоты.

— Да-а! — подчеркнул я свой ответ. — А здесь душно?

— Нет, — удивленно ответила она. — Вон как занавески развеваются!

— Ага. Они вообще раздвинуты в разные стороны, окна же — полуоткрыты. А это значит, что при таком раскладе в прихожей должно было быть не так уж темно. И не так уж душно.

Мы молча смотрели друг на друга. Я припомнил слова генерала: «Окна были закрыты».

— Ладно, — предложил я, — давай пока попьем кофейку, а ты мне кое-что расскажешь. Ну а потом прогуляемся по квартире.

Когда стопка бутербродов уменьшилась, а чашки опустели, я спросил:

— Машунь, признайся… Вот я — полковник (она подняла бровки, но воздержалась от комментариев). И твой отец — тоже. Офицеры в таком чине — весьма спесивые и надутые мудаки: без чувства юмора, без фантазии, то есть, грубо говоря, без отклонений. Служаки! … Скажи, как он вел себя вне работы? Например, как общался с тобой лично?

— Хм… — Мария обдумывала ответ. — Папка не был похож на остальных сослуживцев, да и вообще — на тех людей, которых я знаю. Он был малоэмоциональным, но очень добрым… и смешным. Ну а чувство юмора у него было потрясающим! Он постоянно шутил (иногда — достаточно едко), хотя по голосу или выражению лица это было сложно понять. Смеялись только глаза. Он очень открытый, и с ним я могла делиться всем подряд, например, обсуждать парней, свои залеты, прочие проблемы. И всегда у него находился какой-нибудь дельный совет. С мамкой так не пообщаешься!

— Допустим. Тогда поставлю вопрос более конкретно: а мог ли твой папа (я подбирал максимально точную формулировку) учудить какой-нибудь фокус? И имелись ли, на твой взгляд, для этого какие-то предпосылки? В первую очередь, спрашиваю о личной жизни… Ну, влюбился в кого-то до беспамятства (а она, допустим, в другом городе живет). Или, как вариант, кто-то из женщин его преследовал, может он просто от алиментов слинял? А вдруг и иные проблемы были? Это конечно я в качестве бреда несу; мне просто оттолкнуться от чего-то надо… Зацепку ищу!

Машка засмеялась. Смех звучал громко, немного вульгарно, но так весело и раскрепощенно, что я ему тут же поверил… Обычный девчачий смех.

— Дядь Сереж, да ты что! Насчет алиментов ты загну-ул! Во-первых, мой папка в этом отношении был очень осторожен… Веришь, когда он тут порезвиться разрешал, то всегда брал за руку, тащил вот к этому шкафчику и напоминал: «Доча, презервативы всегда хранятся в одном и том же месте!»

Кобылка приподняла круглый джинсовый зад и растворила дверку: за ней обнаружилась аптечка. Сбоку стояла фирменная коробка. Она достала оттуда несколько пачек с презервативами, одна из них оказалась почти израсходованной.

— Что интересно, — отметила дочка, — скорее всего, держал специально для меня. Заботливый!

— Ну что же, верю, — сказал я. — А чем ты сейчас озадачена?

Машка вытащила из шкафчика всю аптечку (обычный пластиковый полупрозрачный контейнер) и потрясла им передо мною.

— Она пустая, — произнесла она. — А такого быть не должно.

Еще одна загадка? Я пожал плечами.

— Так может он порядок наводил перед отъездом? Ну и все просроченные и ненужные лекарства выкинул?

Машка замотала головой:

— Не, не было у него никогда просроченных! К тому же, у папки операция была из-за грыжи, спина болела постоянно. Тут всегда пара тюбиков геля лежала, ну и ампулы для уколов всякие, если прижмет сильно. Шприцы одноразовые тоже исчезли. Не мог он без них совсем остаться! — Она встревоженно замолкла.

— Ладно, не бери пока в голову, может забрал с собой, — успокоил я. — Сначала осмотрись на кухне: нет ли чего еще необычного?

Мария открывала каждый ящик и шкафчик и удовлетворенно отмечала: «порядок» или «все на месте». Я наблюдал за каждым ее действием. Обычная кухонная утварь: сахар-соль и крупы в баночках, запасы растительного масла, макароны и спагетти, чашки-кружки-ложки и прочее. Ни малейших следов беспорядка или намеков, что в ящичках и на полках кто-то копался.

Мы вышли из кухни.

— Маш, — неуверенно сказал я. — Извини, но хочу предупредить об одной неприятной вещи, которую обязан сделать.

Кобылка молча распахнула свеженакрашенные ресницы.

— Я ставлю тебя в известность, что после твоего ухода буду вынужден… одним словом, собираюсь осмотреть квартиру более… тщательно. Не бойся: все останется в полном порядке, и ни одна вещь не пропадет! Возможно, я могу захватить ненадолго лишь какие-нибудь бумаги или записные книжки, но обязательно верну их на место… Сейчас же я хочу, чтобы ты сама прошлась по всем полкам и ящикам — мне интересно твое впечатление и мнение.

Глава 19. ГУРУ РИНПОЧЕ И ДРУГИЕ НАХОДКИ

Эта неприятная процедура заняла у нас почти два часа. Аккуратно расставленные книги. Квитанции, чеки и платежки за квартиру — в отдельной папке. Выстиранное и выглаженное постельное белье в комоде. Рубашки, пара костюмов, стопка сложенных джинсов, футболок и водолазок в шкафу. В нижнем ящике — новая обувь: летняя, осенняя и зимняя. Две отдельные полки — с чисто женским барахлом. Я удивленно растянул на пальцах миниатюрные женские трусики — явно не дочкиных размеров — и попытался представить габариты их хозяйки, однако оставил свои вопросы на потом. В соседнем отсеке — набор инструментов и технической мелочи: ключи-отвертки, компьютерные детали и прочие железяки… И снова книги-тексты-книги, распечатки, тетрадки, ксерокопии… В них я пока не лез.

Собственно говоря, вещей было очень мало. И везде царил полный порядок. В квартире не обнаружилось только личных документов и денег.

Присев передохнуть на диванчик, дочка отрицательно покачала головой: «Нет, вроде бы все о’кей». И тогда я задал вопрос в лоб:

— Маш, скажи, пожалуйста, с кем он жил?

Она не смутилась, но постаралась предельно четко сформулировать свой ответ:

— Мы расстались с папкой очень давно. Потом он жил… жил с новой женой, но они тоже развелись. Сейчас она, похоже, в Москве, снова замужем… Скажем так: я знала, что у папы периодически случались разные женщины, но надолго в квартире никто не задерживался. Хотя, как правило, он встречался с подругами либо здесь, либо на их территории… Иногда шутил: «Знаешь, доча, если я пущу сюда кого-нибудь жить, то вскоре мне придется сбежать или повеситься». — Машуня улыбнулась и тут же нахмурила лоб, пытаясь припомнить как можно больше подробностей. — Ну вот. А несколько лет назад, похоже, появилась постоянная… постоянная… — дочка запнулась.

— Постоянная женщина? — подсказал я.

— Да вот в том-то и дело, что вовсе не «женщина»! Совсем девчонка, меня чуть постарше. И вот она могла жить у него; не все время, но периодами. Ты ж сам видел тряпочки в шкафу, так это — не мои!

Я навострил уши: «Давай-ка поподробнее, Маш». Но она мало чем могла помочь:

— Да девчонка и девчонка. Я ж не любопытная! У меня сейчас второй курс физкультурного; у нее, похоже, последний курс универа. Наверное, филолог или историк: умная такая вся из себя. Я ее выше на две головы!

Машка гордо расправила плечи и непроизвольно выставила бюст. Я незаметно сглотнул слюну.

— Ты с ней встречалась? Здесь? Твоя мама утверждает, что отец разрешал приходить только после телефонного звонка, так? — засыпал я дочку нетерпеливыми вопросами.

— Чушь мамка мелет, больше слушай ее! — огрызнулась кобылка. — Это ж мои ключи лежат сейчас на полочке! Приходила, когда хотела, правда редко это случалось в последнее время. Я ж не совсем дура: зачем мне своему отцу в личной жизни мешать? Могла, конечно, и позвонить сначала, пошутить: «Па, ты там ни с кем сейчас сексом не занимаешься?» «Опять бабы?» … Ну и много раз без звонка заявлялась! С девчонкой этой нормальные у меня отношения были! Не ревновала я к ней, ясно? Даже по магазинам ходили. Пару раз вместе на кухне ужин готовили, да как-то Новый год встречали. Я со своим парнем тогда разосралась; настроение — говно, папке звоню, а он обрадовался даже: «Вали сюда быстренько! Втроем веселее будет!»

— А-а, — догадался я, — это с того праздника фотографии так твою мамочку напугали?

— Да-а! Конечно! Чудесный Новый год был! Это папкина подруга нас наснимала: и в обнимку, и он под елочкой на четвереньках прячется и рычит, как тигр, а я на нем сверху сижу. Еще и мои голые пятки кусал! Весело! Мы потом в полночь на улицу вышли: в снежки играли. Он за нами по темному парку гонялся и ловил, а мы в сугробах прятались… Снеговика слепили! Но постоянно она все равно здесь не торчала: и свой дом есть, и родители нормальные, не то что моя мамка!

— Ну так и что в тех фото страшного? — поинтересовался я. Мы опять сидели на кухне и пили кофе.

— Пойдем, покажу! — она повела меня в комнату. — Вот, смотри внимательно!

Кобылка взяла висящий на стене тканевый свиток размером примерно метр на сорок сантиметров и стала осторожно наматывать его на вшитую снизу горизонтальную палочку, одновременно поднимая образовавшийся рулон вверх.

На втором (нижнем) полотне прогрунтованной ткани обнаружилось неизвестное существо, похожее на птицу: огромные крылья и мощный клюв! Его окружали языки пламени — совсем как в моем видéнии! Я присвистнул!

— Что это такое, Маш? Папа тебе не говорил?

— Рассказывал конечно, года два назад. Это такой тибетский вид живописи. Картина, одним словом. Очень и очень древняя! А верхнее полотно для сохранности закрывает основное изображение. Его нужно закатать вверх и вот так прикрепить, за петельку.

— И что же здесь изображено?

— Тут нарисован этот… (она наморщила лоб), короче говоря, какой-то буддийский охранитель. Папа сказал, что он очень гневный и устрашающий, но гнев его чистый. Он направлен не на людей, а на то, что мешает им жить: зависть, злобу, ненависть… Вот, как-то так… Именно поэтому его и зовут «защитником».

— Понятно. Можешь опустить. А на соседнем кто?

Машка подняла верхнее полотно, исписанное непонятными закорючками и скрывающее второе изображение. Я вгляделся… и почувствовал внезапный укол в самое сердце, будто туда с размаху вонзили булавку! Голову сжал невидимый обруч, она закружилась. В ушах послышался шум… Да и шум ли? Пение?! Я еле-еле удержался на ногах, а глаза непроизвольно увлажнились.

Картина изображала молодого человека ослепительной красоты, сидящего, слегка скрестив ноги, причем правая была выдвинута немного вперед. Лицо с небольшими усиками и едва наметившейся остроконечной бородкой белозубо улыбалось, но в то же самое время — пылало от гнева. Во лбу, горле и сердце светились три символа: белый, красный и синий; они были тщательно обведены золотом.

— Что с вами, дядь Сереж? — встревоженно спросила Машка.

— Все в порядке! Наверное, простыл вчера в лесу. — Мне не хотелось, чтобы дочка видела мои мокрые глаза, поэтому я попытался скрыть слезы чиханием. — А это кто?

Девчонка призадумалась… «Папа ж называл его как-то, — неуверенно пробормотала она. — … Это гуру, какой-то там гуру…»

— Гуру Ринпоче?! — внезапно подсказал я.

Машка подскочила, словно ее ущипнули, и подозрительно уставилась на меня!

— Правильно! Откуда ты знаешь?! — воскликнула она.

Я растерянно посмотрел по сторонам, словно ища подсказку. Меня прошиб внезапный пот, а все волоски на теле стояли дыбом.

— Маш… Я не знаю, с чего я так решил. Может, смотрел очень давно какую-то передачу по «Дискавери» или «Би-Би-Си»… Или когда-нибудь что-то читал, вот и всплыло в голове. Такое бывает…

Она недоверчиво пожала плечами и осторожно прикрыла изображение. Мы двинулись дальше. «Это Будда», — сказала дочка, протянув руку к небольшой потемневшей бронзовой статуэтке. Будда сидел на возвышении, устланном бордовой тканью; поодаль стоял матерчатый цилиндрический чехол. Машка приоткрыла его, и мы увидели старинный колокольчик с длинной ручкой, исписанный непонятными символами. Рядом покоился странный витой жезл.

— Откуда это все у папы? — Я осторожно приподнял железный предмет, наподобие острия огромного копья, лежавший в сторонке. Он оказался непривычно тяжелым, и я опасливо положил находку обратно.

— Он же историк по образованию. Ездил по раскопкам, в командировки. Когда ушел в органы, все равно в отпусках туда-сюда мотался… Много чего занятного привозил, но практически все раздаривал. Ничего ценного, конечно, среди таких вещей не было, разве что все очень древнее: черепки, монетки… Какие-то тексты странные. — Маша указала на полки. — Вон они лежат.

— Ага, хорошо. А там что? — я постучал пальцем по ящичку, на котором восседал Будда.

— Не знаю. Давай посмотрим, мне ж самой интересно!

Я аккуратно снял Будду. Внутри изящного ящичка, клеенного из узорчатого картона, находились два бордовых тканевых свертка. Я выложил их на компьютерный стол и развернул. Первый скрывал большой камень, вернее — плоский скол твердой породы, напоминающей базальт. Овальная плоскость была размером примерно со среднее блюдце. На ней виднелся глубокий отпечаток чьей-то ладони. Создавалось впечатление, что кто-то, очень сильный, с размаху приложился так, что камень расплавился, на века сохранив отчетливый контур человеческой кисти.

Я хмыкнул и поднял глаза на Машу. Она еще раз пожала плечами.

Второй сверток был гораздо меньше. Из него выскользнула маленькая глиняная фигурка, сантиметров восьми-десяти в высоту. Она была покрыта какой-то бронзовой краской или тончайшей фольгою и выглядела очень древней. Изящными, но немного размытыми чертами лица статуэтка неуловимо напоминала изображение на втором тканевом свитке. Мне почему-то показалось, что изваяние сразу же стало излучать едва ощутимое тепло. «Это ж глина», — мысленно успокоил я себя.

— Маш, ну-ка открой еще раз второй портрет! — попросил я. И поставил статуэтку на стол. Девчонка тщательно закатала первый слой ткани и закрепила его специальной петелькой. Мы отошли на метр… и невольно взяли друг друга за руки. Да, сходство было полным!

Почему-то мне снова захотелось чихнуть, а глаза моментально наполнились слезами. Чертова простуда!

Продолжая тискать мою руку, кобылка прошептала:

— Ты знаешь, Сереж, у меня очень странное впечатление… И только не думай, что дочурка слегка сбрендила! Я слышала, что изображение это невероятно древнее, но кажется, Гуру Ринпоче хорошо знает, где сейчас находится мой папка!

࿇࿇࿇

Я закрыл окна и тщательно завесил шторы. Двери запирала Машка. Выходя из дома, она уцепилась за мой локоть. Соседские бабки тут же с негодованием оглядели потасканного кобеля, подхватившего где-то «молодую». Дойдя до торговых павильончиков на ближайшей остановке, я попросил: «Подожди меня!» — и занырнул в один из них. Оттуда я выбрался с букетом роз. Машуня зарделась:

— Ой, Олег заревнует!

— Пусть подергается, ему полезно, — усмехнулся я. — Научится дорожить такой классной девушкой! И заодно поймет, что на нем свет клином не сошелся… Спасибо тебе, доча!

— Вам… тебе спасибо, — прошептала Машка и протянула жесткую ладошку. В ней была связка ключей. Затем, уже собираясь забраться в автобус, девчонка внезапно склонилась и прижалась влажными губами к моей небритой щеке:

— Знаешь, я сообразила почти сразу: ты ведь папку совсем не знаешь и никогда с ним не служил… Но, прошу: найди его, пожалуйста! Ладно?

Пять минут спустя я осознал, что допустил грубейшую промашку: не узнал имени «папкиной подруги»… «Ладно, — лениво подумал я, — еще успеется».

Так закончилось воскресенье… Вернее, оно закончилось чуть позже, часа через четыре — в гаражах, куда я ушел бухать с друзьями. Когда в мощных колонках нашего джипа покойный Аркадий Северный надтреснутым голосом разухабисто завел свое «Гоп-стоп, Зоя, зачем давала стоя — в чулочках, что тебе я подарил?» — я пьяно встрепенулся и попытался объяснить собутыльникам, что песня повествовала о моей последней жене. Но меня почему-то никто не слушал… Вот же засранцы!

Глава 20. О ПОЛЬЗЕ ПАУКОВ-КВАРТИРАНТОВ

Встреча с Игорем была назначена после рабочего дня, и я загодя зарулил в неприметную забегаловку. Она и служила нам «тем самым» местом для конфиденциальных бесед. Влажные стены, покрытые масляной краской отталкивающего вида, деревянные лавки и столы, оккупированные подвыпившим народом, вечно орущий полуразбитый телевизор. Вход в пьяный шалман можно было легко контролировать с последнего столика, примостившегося за прямоугольной колонной, — практически идеальной площадки для подобных встреч. Рядом находился вонючий туалет, и за столик избегали садиться даже последние пьянчужки.

По внешнему виду наш полковник нисколько не отличался от местных завсегдатаев. Я заказал себе пару кружек пива и отнес их на любимый стол. Вежливый пенсионер, в одиночестве созерцающий телик, подвинулся и приподнял поношенный картуз. «Что там в мире творится?» — в знак приветствия спросил я и услужливо пододвинул к нему пакетик с орешками. Вот почему все последующее время я терпеливо выслушивал тщательный анализ внешнеполитической обстановки вперемешку с обсуждением футбольных новостей.

Ровно в шесть на пороге возник седой тощий Игорь, осторожно обведший зал глазами. Для участия в маленьком представлении эксперт избрал маску спившегося интеллигента-технаря, и она идеально совпадала с действительностью. Завидев меня, коллега не подал виду и подошел к барной стойке, за которой развязная брюнетка лет сорока выставляла напоказ всем желающим свой четвертый номер. Буфетчица вычурно звалась Элеонорой и была слегка навеселе. Через минутку-другую Игорь, успевший перекинуться с ней шуточкой относительно малых размеров современных бюстгальтеров, аккуратно присел рядышком и водрузил на картонную подставку пенящуюся кружку. Когда же пенсионер отлучился в туалет, мой друг, сосредоточенно рассматривая телеэкран, спросил: «Ну что, ты готов? Все пиво вылакал?»

Я еле заметно кивнул и, сделав последний глоток, отставил опустевшую тару на край стола. Затем удовлетворенно вытер губы тыльной стороной ладони и вышел на улицу.

Около восьми лет назад сын Игоря, сопливый мальчишка, погорел на наркотиках. Мне (абсолютно случайно) пришлось плечом выбивать двери в одном наркопритоне, и, перебирая изъятые документы, я был крайне удивлен, опознав в молодом идиоте единственного отпрыска одного из коллег.

Карьера и сама служба моего тогдашнего шапочного знакомца висели практически на волоске, поэтому не спрашивайте, каким образом удалось замять это дело. Еще большего труда стоило выбить (в прямом смысле этого слова!) из дебила-старшекласника его смертельное увлечение: к счастью, втянуться в гиблое дело он не успел. Затем благополучно подоспела армия. Мальчишке удалось «соскочить» с иглы. Дембельнувшись, он устроился работать в какую-то компьютерную фирму, а со временем женился. Я не ожидал никаких благодарностей, но с тех пор Игорь стал моим послушным и молчаливым рабом.

Через семь минут эксперт подошел к своей машине. «Игорек, — сказал я, — надо потихоньку покопаться на одном объекте. Квартира. Я уже побывал там; провел, так сказать, официальную часть. А сейчас нам предстоит более тщательная и серьезная работа. Как войдем, сразу же достанешь «жужжалку» и запустишь ее на всех диапазонах. Потом объясню остальные задачи».

Произнеся последнюю фразу, я приложил раскрытую ладонь к виску, словно предупреждая: «возможно прослушивание». Впрочем, этот жест был излишним.

࿇࿇࿇

Добираться пришлось недолго. Оставив машину за три дома, мы разделились: два человека неизбежно привлекли бы большее внимание. Поэтому первым в квартиру шел я. Мне предстояло открыть подъезд электронным ключом, заботливо оставленным Машкой, и входные двери. И лишь через пять-десять минут в домофон должен был позвонить Игорь, вооруженный своим знаменитым чемоданом, — здоровенным кейсом, содержащим разнообразные достижения научно-технического прогресса. Кстати, первым прозвищем эксперта было «Электроник — мальчик из чемодана». «Толстым» звали его только самые близкие друзья.

В прихожей я молча указал ему на тапочки. Потом подал второй знак: «включай!» — Игорь достал из чемодана небольшую коробочку и воткнул ее в розетку. Это и была знаменитая «жужжалка»: широкодиапазонный подавитель радиозакладок: микрофонов, мини-камер и прочих мобильных средств связи. Наш умелец смастерил ее сам (фабричные поделки Игорь презирал); работала железяка в радиусе десяти метров, зато ставила такие мощные помехи, что все вышеперечисленные блага цивилизации просто слепли или тупо затыкались. Начальство о ней не знало.

— Игорек, — сказал я на кухне, вытянув ноги и дожидаясь, пока сварится кофе, — конкретизирую твою задачу. — Затем кратко и четко доложил ему о результатах предыдущего осмотра, не забыв упомянуть о внезапно выключившемся, а потом включившемся электропитании, а также об открытых окнах. — Сейчас мы попьем кофейку, помочимся во благе, а потом для начала ты просто пройдешься по квартире: окинешь взглядом шкафы, полки, их содержимое и сформулируешь свое мнение, но только, чур, молчком! Когда же закончим основную работу, то обменяемся впечатлениями. Разделимся так: я работаю с конкретными предметами: извлекаю, описываю, просматриваю, аккуратно и в том же порядке складываю обратно. То, что меня заинтересует, — снимаю на свою маленькую камеру: документы, книги, какие-нибудь тексты и прочее барахло. Ты же действуешь более глобально…

Игорь был не против. Он вторично распахнул недра своего чемодана и начал вынимать из него разнообразные причиндалы: штатив, цифровую камеру, портативные светодиодные осветители, лазерный дальномер, ультрафиолетовый фонарь, маленький пылесосик и резиновые груши с длинными наконечниками. В отдельном боксе находились реактивы в пузырьках, пинцеты, куча одноразовых прозрачных пакетов и емкостей.

Два аппарата были выложены отдельно. Один представлял собой миниатюрный сканер с плоской «подошвой» на роликах, подключавшийся к порту нетбука трехметровым кабелем. Сканером нужно было тщательно и утомительно водить по любым поверхностям — стенам, полу и мебели; картинка, отображавшаяся на десятидюймовом мониторе, должна была показать нам возможные неоднородности, пустоты и прочие тайники. Второй девайс предназначался для поиска скрытых видеокамер и микрофонов. «Немецкая штучка!» — похвастался мой друг. Он явно гордился своим инструментарием.

Через сорок пять минут Игорь указал мне на фальшпанель над дверью в ванную. «Там неоднородность», — тихо сказал он. Фальшпанель была привинчена на четырех декоративных шурупах с шестигранными головками. Нижний правый поддался очень легко, и вскоре Игорь протянул мне большую пластиковую папку со множеством документов. «Судя по всему, личные, — отметил он, — но я нос совать не буду: это твоя забота!»

Я последовательно разложил их на столе. Передо мною оказался паспорт, загранпаспорт, военный билет, диплом, второй диплом, карточка медстрахования, банковские карты и прочее… «Похоже, что он сейчас вообще без документов, исключая, конечно, служебное удостоверение! Впрочем, как и я сам».

Еще через три часа молчаливой и монотонной работы нас можно было выжимать. Мы разделись до маек, но это мало помогло. Наконец я скомандовал: «Перерыв, проветривание!» — и погасил яркие осветители. Затем отдернул шторы и приоткрыл окна. На плите в четвертый или пятый раз закипал кофе.

— Серег, уже можно? — спросил Игорек и отложил в сторону кисточку, которой он припорашивал отпечатки пальцев.

— Валяй, делись, — разрешил я.

— Ты считаешь меня специалистом? — вопрос повис в воздухе, ибо он не требовал стороннего подтверждения. — Ну так вот, — продолжил он, — как специалист, говорю тебе: с этой квартирой все чисто. Тут не было ни убийств, ни насилия… Будто человек утром запер двери и преспокойно отправился куда-нибудь на работу. Я сделал все возможное… Поверь мне, тайников здесь никаких нет и не было. Не считая того, который мы обнаружили над дверью, но он рассчитан на тех случайных уркаганов, которые могут залезть в квартиру; им, бедным, всегда не хватает времени: хапают, что в руки упало, да деру дают! Нет здесь и никаких скрытых «закладок»: камер или микрофонов. Ну или моя хитрая техника просто не может их обнаружить, что вряд ли…

— Это глобально, — перебил его я. — А по деталям что скажешь?

— Я зафиксировал много отпечатков. Не присматриваясь к ним тщательно, могу сказать, что они, возможно, принадлежат трем-четырем людям. Больше всего наследил хозяин, что вполне естественно. Вторые — маленькие пальчики, почти детские. Тоже много. Наверняка тут оставлена еще и куча твоих собственных; потом по ним отчитаюсь, когда разберусь детально. Ведь и ты у нас в картотеке числишься.

— Срисуй еще отсюда, — я протянул ему кружку, из которой пила Машуня. — Пометь как «дочка» и исключи из списка.

— Слушаюсь! Еще я поработал с постельным бельем. Обычное белье, достаточно свежее. Кое-где обрисовались капли спермы. Задокументировал. Взял на пробу и анализ несколько волосков: с головы и лобковые, разных типов. Кое-что из материалов подобрал с паласа и пола. Вон они — упакованы уже. Позаимствовал образцы пыли. Полный отчет ты получишь чуть позже, ибо мне нужен микроскоп, разные зелья и спокойная обстановка.

— Молодец, продолжай! — Игоря следовало хоть изредка хвалить.

— На компьютерном столе обнаружились какие-то малозаметные несмытые оранжево-желтые следы. Похоже, что это глина; я провел ваткой и взял на анализ. Ну а теперь, Геннадьич, давай поработаем на кухне.

С этими словами Игорь открыл холодильник и принялся доставать оттуда продукты и нижние выдвижные лотки. В последних находилось что-то тяжелое. Я же отворил дверку под мойкой и извлек самый бесценный источник информации — мусорное ведро. И тут же позвал своего напарника: «Игорь, Игорь, смотри!»

Мы молча уставились в ведро, устланное свежим черным пакетом. Коллега чертыхнулся, сходил в комнату и принес оттуда большой кусок белой рулонной бумаги. Эксперт расстелил его на полу и аккуратно, руками в перчатках, стал извлекать из ведра «культурные слои».

Сверху лежали остриженные темные волосы. Много волос. Меж ними попадались ногти. А еще ниже — валялась беспорядочная груда лекарств, неизрасходованных шприцев, тюбиков с мазями, короче говоря, — вся пропавшая аптечка. Больше в ведре ничего не было.

Я начал фотографировать. Игорь пинцетом подхватил несколько волосинок и уложил в пакет. Пронумеровал и сделал какую-то пометку на бумажке. Затем он продолжил копаться в холодильнике. Через некоторое время криминалист спросил: «Как думаешь — что там?»

— Фиг его знает, — сказал я, разглядывая плотные увесистые пакеты. — Позапрошлогодняя картошка? Героин?

— Смотри внимательнее! — Он вынул нечто, завернутое во влажное старенькое полотенце. — Это глина! Целых три брикета весом примерно по килограмму. Между прочим, отличная глина! Я ж сам иногда леплю из нее трубки.

— Странно, а я полагал, что ты их только вырезаешь из дерева. Кстати, твоя подарочная хранится у меня на самом почетном месте. Уже обкурил!

На кухню мы угробили еще час, но больше ничего подозрительного не обнаружили. Игорь немного поколдовал в прихожей, вооружившись лупой, кисточкой и осветителем. Больше всего его интересовал электросчетчик и два выключателя-«автомата».

— Ты трогал их? — спросил он.

— При мне к ним никто не прикасался. Когда я пришел во второй раз, электричество чудесным образом появилось, поэтому дергать их туда-сюда тоже не было нужды.

— Хороший мальчик! — восхитился Игорек. — А теперь иди сюда и взгляни! Что видишь? — подпрыгивал он в нетерпении, суя мне в ладонь лупу с подсветкой.

— О, блин! Я наблюдаю сразу несколько неоспоримых вещей! Судя по пыли, на «автоматах» нет свежих следов пальцев или признаков, что их чем-то вообще касались. По паутине, которая там наросла, можно сделать вывод: этими двойными тумблерами не пользовались по-крайней мере месяца три-четыре (в зависимости от активности паука-квартиранта)… А это говорит о том…

— … что электричество в квартире было отключено не общим рубильником. Более того (он взгромоздился на табуретку), по ма-а-хоньким паутинкам, прицепившимся к обеим лампочкам-галогенкам, я вижу, что свет в прихожей не был выключен путем их вывинчивания. Остается малозначительный шанс что-то напортить в выключателе, но по запыленным шурупам я вижу, что их тоже давно никто не трогал.

— И это, в совокупности с работающим холодильником, наморозившим на миллиметр инея, вообще не дает нам права утверждать, что свет выключался на длительное время. А нашего хозяина не было дома, как я полагаю, дней пятнадцать… Но тогда получается, что твой друг слегка рехнулся! — откликнулся я. — А продукты в холодильнике?! Они ж совсем свежие! Кто ж тут побывал?

— Послушай, а ты в первый раз вообще пытался зажечь свет в прихожей выключателем?

— Конечно! Я пару раз щелкнул им туда-сюда. Сплошная темнота, как в жопе у шестидесятилетней негритянки! … Да ты и сам можешь убедиться: он абсолютно исправен.

— Хорошо, — сказал Игорь. — Пойдем-ка взглянем на телефон.

Он снял трубку с базы; что-то записал и начал нажимать на кнопки, просматривая и фиксируя входящие и исходящие звонки. Память автоответчика пустовала. Потом эксперт уделил внимание жидкокристаллическому табло на телефонной базе. Затем разобрал трубку и вытащил оттуда два пальчиковых аккумулятора; дотянулся до тестера, лежавшего в чемодане, и померил каждый. Наконец мой друг удовлетворенно прокашлялся и отметил: «Все в порядке; оказывается, ты пока не свихнулся!»

— Чудесно! — воскликнул я. — А как ты пришел к такому сомнительному выводу?

— Современные люди все реже и реже пользуются стационарными телефонами, предпочитая мобильную связь. Как результат, аккумуляторы в радиотрубках чаще всего находятся в безобразном, говоря проще — в издыхающем состоянии. Так и здесь. Я проверил: срок их годности истек пару лет назад, поэтому трубка постоянно стояла в базовой станции на подзарядке, а в автономном режиме работала не более десяти минут. Когда кто-то отключил напряжение, она некоторое время держала заряд, а также (обрати особое внимание!) дату и время; кстати, абсолютно не важно, какие именно. Пусть даже и неправильные! И потом аккумуляторы окончательно сели. Это происходит достаточно быстро, потому что трубка лихорадочно пытается поймать связь с базой, но у нее ничего не получается: ведь сама база тоже обесточена. Дата и время сбросились на «заводской ноль», вернее — на их начальную точку отсчета. Когда электричество появилось, отсчет времени запустился вновь — с нуля часов. Прошедшие сутки-двое-трое нас не волнуют — мы смотрим только на время! Хотя я конечно же вижу, сколько суток прошло с момента последнего подключения телефона к питанию. Таким образом, делаем вывод: подача напряжения возобновилась (он взглянул на собственный хронометр)… ровно в восемнадцать сорок две! И именно в тот день, когда ты побывал здесь впервые. Я рассчитал это время, исходя из разницы текущих показаний на табло и моих наручных часиков.

Я засунул оба больших пальца в рот и прикусил их. Со стороны это, наверное, смотрелось весьма глупо.

— А я вышел из этой квартиры в восемнадцать сорок! Знаю точно, потому что, сидя на лавочке у подъезда, взглянул на часы и позвонил нашему другу Коле. И он может подтвердить мои слова.

— Ну что же, — спокойно подытожил Игорь. — Это свидетельствует, что кто-то неизвестный странным способом обесточил электричество в квартире перед вашим визитом и сразу же включил, как только за твоею спиной захлопнулась входная дверь!

Глава 21. РАДИОАКТИВНОСТЬ

— Игорь, я тебе полностью доверяю, но во многое пока не врубаюсь. Давай теперь займемся самым главным!

— Этим? — он указал на два рулона на стене и коробку под Буддой. — Да… презанятные вещи! Я их специально не трогал без разрешения. Оставил на сладкое.

Мы установили обе фотокамеры и отсняли два полотна с закорючками, закрывавшие холсты. Затем, закатав и закрепив их, сфотографировали сами изображения. В них я старался не вглядываться, хотя мои глаза опять увлажнились. Пришлось достать платок.

— Простыл малость? Или конъюнктивит подхватил? — заботливо спросил Игорь.

— Скорее первое. Не обращай внимания, пройдет! Слушай, вот что хотел спросить: зачем человеку выкидывать домашнюю аптечку на помойку?

— Ну… — засмеялся Игорь, — тут несколько вариантов. Первый: просроченные лекарства. Но я таковых не обнаружил: все свежее. Второй вариант — оптимистичный и маловероятный: человек пообещал себе, что больше никогда в жизни не будет болеть… Есть и третий, однако это слишком печальное предположение… — криминалист пожал плечами.

— Что он собрался в скором времени помирать или покончить жизнь самоубийством? Я думал об этом! Но, согласись, нафига при этом выкидывать целую аптечку?! Слишком уж мрачная шутка… А если уж слыл таким педантом и аккуратистом, то обязательно вынес бы пакет на помойку. Смотри, какая чистота вокруг!

— Так и я об этом же… Но вот тебе мой обратный вопрос. Зачем человеку стричься наголо? Я мимоходом замерил длину волос — она практически полностью соответствует нашей уставной прическе. Так что свои волосы он сбрил, что называется, «под самый корешок». Машинка, кстати, лежит в комоде, и ею недавно пользовались. Либо он хотел изменить внешность, ну или второе предположение: может он немного «того»?

— Исключено, Игорек, исключено. Сам знаешь, мы раз в год по этой части аж двух врачей проходим: психолога и психиатра; плюс на компьютерах тесты всякие дебильные решаем. А мимо старой бабки-врачихи в поликлинике мышь не проскочит! Помнишь такую: сухонькая, крашеная в рыжий цвет? Лет под восемьдесят ей! Да она любого в обоз спишет за две секунды, если чего заподозрит! У нее ж на психов чутье… Или хотя бы телегу накатает руководству и нашим местным психологам.

— Угу, — мрачно буркнул Игорь, доставая из чемодана очередные инструменты, — но ты же мимо нее каким-то чудом прорвался!

— Не наговаривай на друга. Я не псих, а клоун! А это — абсолютно разные вещи… Нет-нет, не трогай; с нетбуком я сам потом повожусь. Сними с него только отпечатки пальцев. И вообще — закончи пока с изображениями.

Игорек взял маленький пинцет. «Уж извините, Сергей Геннадьевич, но по одной ниточке отовсюду вытащить придется!» Он аккуратно извлек по незаметной ворсинке сначала из защитных полотен, потом — из основных. Каждую упаковал в отдельный пакетик. Потом сделал микроскопические соскобы краски с разных участков тканей… «Готово!»

Эксперт принялся разглядывать отпечаток ладони на каменном сколе. Через пять минут он задумчиво сказал:

— Чертовщина, Сереж, полная чертовщина. Чтобы расплавить базальт, нужна вулканическая температура. А тут просто взяли, приложили ладошку… и на тебе! — Он измерил штангенциркулем глубину в разных местах. — От сантиметра в районе пальцев — и до четырех у запястья: аккурат толщина нормальной мужской ладони. Ладонь, кстати, не очень большая, я бы сказал — деликатная.

— Может выдолбили чем-то?

— Исключено! Были бы видны грубые сколы, попытки отшлифовать, наконец — сама внутренняя структура камня, его слои. А здесь именно плавили… Да ты приложи руку-то, не ссы!

— Боюсь! Веришь — боюсь! — Я на всякий случай отодвинулся подальше.

Эксперт взял маленький сверкающий надфиль и пару раз черканул по камню с тыльной стороны, держа его над очередным прозрачным пакетом. Потом спрятал в него сам инструмент и заклеил пакет липким бумажным клапаном, сделав на нем пометку… Затем Игорь достал из чемоданчика большой кусок мягкой пластичной массы, немного подержал ее под горячей водой. Прыснув на ватку из баллончика с надписью «силикон», он протер отпечаток изнутри, затем вложил туда размягчившийся материал, постаравшись заполнить им все полости. Вытащив получившийся объемный след от ладони, он аккуратно и досуха вытер каменный скол сухой ворсистой тряпочкой.

— Что на очереди? — поинтересовался Игорь.

— Да вон же, лежит прям перед тобою… Второй сверток. Скульптура какая-то, типа японской нэцке, только побольше.

Мы снова защелкали камерами. Неизвестный краситель, наложенный толстым бронзовеющим слоем, поблескивал под яркой лампой… Внезапно Игорек схватил со стола статуэтку:

— Знаешь что, друг мой? Похоже, это не обычная краска, а кое-что поинтереснее! Позволишь маленький эксперимент?

Он извлек из закромов пузырек с концентрированной кислотой, окунул туда тоненькую пластмассовую зубочистку и нанес капельку в самом незаметном месте, какое только мог выбрать, — на низ основания скульптуры. Подождал, протер место ваткой, а потом нетерпеливо взял в свободную руку лупу.

— Золото, мой дорогой… Золото! Или какая-то хитрая смесь. И еще (он взвесил статуэтку в руке): я знаю примерную удельную плотность глины. Похоже, что эта фигурка с маленьким секретом. Внутри достаточно пустого пространства, плюс — что-то перекатывается… Ты сам-то не слышишь? Потряси хорошенько возле уха!

Одним словом, если позволишь и если доверяешь старому другу, возьму-ка я ее на более тщательную экспертизу? Идет? Обещаю, что ковырять-ломать не буду, разве что проанализирую материал и хорошенько просвечу внутри.

— Ладушки, — согласился я, — но отвечаешь головой!

— Есть, товарищ полковник! Даже яйцами! — Игорь был явно рад необычной задаче. — Идем дальше по плану?

Я мотнул головой в сторону необычных металлических предметов. Мы начали с колокольчика и странного жезла. Последовала привычная процедура: Игорь измерил, отснял их со всех сторон и внес в общую опись.

— Сам понимаешь: что понаписано на твоих дерюжках и колокольчике я не разберу: языкам не обучен! Так что специалистов ищи где хочешь… Дай-ка тоже захвачу эти две железки на работу? Разберемся…

— Бери, только не потеряй в нетрезвом виде-то…

Теперь Игорь взвешивал в руке громоздкий предмет, похожий одновременно и на кинжал-трехгранник, и на наконечник копья.

— Серьезная штука… Хотя вряд ли боевое оружие. Скорее всего — ритуальный предмет, но я б пару лет жизни отдал за информацию — что им делали и кого именно пронзали… — задумчиво сказал я.

— А мы посмотрим… — Игорь вытащил очередной надфиль и с силой провел им по предмету над свежим пакетом. — Ты взгляни, какой материал странный: основа, судя по всему, железо, но смешанное с кучей добавок. И окислов нет никаких.

Он уложил надфиль в пакетик. И тут у меня возникла неожиданная идея!

— Игорь! — воскликнул я. — У тебя есть дозиметр?

Эксперт понял с полуслова. Он вытащил прибор, похожий на калькулятор, и воткнул туда маленький наушник. Громоздкий кинжал перекочевал на кухню. «Для чистоты эксперимента, — пояснил мой друг, — а то порою даже камни могут фонить!» Он вышел в комнату, воткнув наушник в ухо. «Сначала замеряем общий фон в квартире». Потом Игорь стал придвигаться все ближе и ближе к обеденному столу. Его лицо вытянулось. Наконец прибор завис над железякой…

— На, слушай сам, — он сунул дозиметр мне. — И за показаниями наблюдай!

Я вышел в комнату и нажал на большую красную кнопку. Прибор снова ожил. «Так… так-так… Так… так», — раздавалось в наушнике. Я двинулся на кухню, следя за электронным табло. «35… 40… 45» — росли цифры. «Так-так-так… ТАК-ТАК… ТАК!» — прерывисто зачастило в ухе…

Глава 22. ЦВЕТНОЙ СОН

— Это много? — опасливо спросил я и выключил прибор.

— Максимально было 60. Не смертельно! Чуть меньше покажет, если ты вздумаешь прогуляться с ним по гранитной набережной или включить в самолете на высоте десять километров. Но факт остается фактом: радиационный уровень объекта выше, чем общий усредненный фон… Даешь мне на экспертизу?

— Нет! — решительно сказал я. — Не жадничай! Ты уже отпилил от него пару микрон, хватит с тебя! — Я с глухим стуком водрузил наконечник обратно на полку. — Время позднее — пора заканчивать!

Мы еще раз прошлись по помещению, собирая аппаратуру и наводя порядок. Все следы нашего пребывания были уничтожены, и квартира вновь выглядела уютно.

— Геннадьич, — произнес мой друг. — Заметь, я всего лишь джинн — раб лампы: безропотно выполняю приказания хозяина, поэтому даже не расспрашиваю о подробностях. Мне глубоко безразлично: кто этот офицер, где служит и при каких обстоятельствах пропал. К тому же — я человек нелюбопытный… Результаты экспертиз получишь завтра вечером (давай встретимся на том же месте), благо на работе временно нет серьезных дел и авралов. Но я еще раз хочу подчеркнуть очень смешную вещь: в моей голове сложилось полное впечатление, что тут все в порядке. Чисто! Понимаешь, любой человек имеет законное право держать в квартире в качестве элементов интерьера любые восточные побрякушки, если они, конечно, добыты праведным путем…

— Он бывший историк и археолог, — подтвердил я.

— Вот-вот. Поэтому заметь: нам, простым посторонним людям, зашедшим с улицы, может лишь казаться, что здесь хранится что-то необычное или тайное. А на самом деле — это сувениры, привезенные им в молодости с очередных раскопок… Ну, как вариант, коллеги подарили. Или приобрел в антикварном магазине. Ты вспомни старый французский фильм с Пьером Ришаром — про похождения «высокого блондина в черном ботинке» — и вывод, который там сделан: «Обыденная жизнь любого человека, наугад выбранного в толпе, может выглядеть подозрительной, окажись он вдруг под пристальным наблюдением спецслужб». А твои россказни про фокусы со светом можно легко списать на неисправность проводки… И что же нам теперь: стены долбить, ее разыскивая?

Я ничего не сообщал другу про свое огненное видение, поэтому лишь утвердительно кивнул.

— Но… — продолжал он, — зная тебя много лет, зная твою профессиональную репутацию, я не могу поверить, чтобы целого полковника послали копаться с подобной туфтой, если, конечно, не принимать во внимание сам факт исчезновения. И здесь следует третье, самое главное. Я много чего повидал в этой жизни, наверное потому так рано и поседел. Учти, что каша, которая потихоньку заваривается, может оказаться самой грандиозной подставой в жизни. И направлена она лично против тебя! … Вопросы есть?

Он залез в боковой карман чемодана и достал оттуда дешевый мобильник с зарядным устройством.

— Держи, — протянул он телефон. — Будем считать моим подарочком на прошедший день рождения! Это портативный вариант постановщика помех; внешне не отличается от обычной трубки. На досуге смастерил. Радиус действия — не более пяти метров, зато качество гарантировано: перекрывает все распространенные диапазоны частот. Потом трижды еще вспомнишь мою доброту! … Кто знает, что в эту квартиру могут напихать после нашего ухода; да и дома иногда включать полезно, особенно, когда молодых девок в гости водишь! — Он едва заметно подмигнул. — Главное — подзаряжать не забывай.

— Спасибо, старая сволочь, — вежливо поблагодарил я. — Я тебя тоже люблю! И вовек не забуду!

Мой друг вытащил «жужжалку» из розетки. Я закрыл входную дверь и приклеил к косяку в незаметном месте пару липких искусственных ворсинок, внешне напоминавших паутинку (коробочка с ними болталась в моем внутреннем кармане). Игорь вышел из подъезда и побрел, устало волоча тяжеленный кейс, к автомобилю. Через восемь минут к нему присоединился я.

࿇࿇࿇

… Было уже очень поздно, когда я добрался домой. Привычно скинул всю одежду в прихожей и немного постоял под душем. Хорошенько растерся грубым полотенцем и голым пошел на кухню. В холодильнике нащупал недопитую замерзшую бутылку; тут же налил и осушил почти целый стакан водки, запив его отстоявшимся несвежим соком. Затем зажег плиту, поставил на огонь кастрюльку, нарезал хлеб и потянулся за стационарным городским телефоном.

— Дашка-какашка! — быстро выпалил я, когда на том конце сняли трубку. Это примерно означало: «У меня все в порядке. Люблю тебя! Спокойной ночи, моя хорошая!» … Из динамика доносилось восторженно-радостное «у-у», но я, улыбаясь, уже нажал на кнопку отбоя.

После ужина улегся на диванчике и включил нетбук; набрал в поисковой строке «Гуру Ринпоче» и наугад открыл несколько ссылок. Листая веб-страницы, я периодически дотягивался до стакана с водкой.

«Влияние Падмакары на бесчисленных существ происходит посредством учений Ваджраяны и, особенно, через действие глубоких учений — сокровищ термá. Этот великий учитель был не обычным человеком, находящимся на пути, или просто благородным существом, пребывающим на одной из бхуми бодхисаттв, но эманацией Будды Амитабхи и Будды Шакьямуни, явившимся, чтобы усмирить людей и непокорных духов».

Изображение Гуру Ринпоче, приведенное тут же, на страничке, соответствовало увиденному мною в чужой квартире. Разнились лишь детали.

Далее я законспектировал в блокноте следующие строки:

«Много столетий прошло с момента появления Лотосорожденного. Но из-за своего величайшего сострадания он сокрыл для нас, его последователей, бесчисленные сокровища-терма: в водоемах, скалах или каменных глыбах и даже в самом пространстве! Его безмерное милосердие вызывает трепет у всех последователей».

«Предметы, извлеченные из терма, бывают раскаленными. Некоторые, будучи положенными на ткань, прожигали ее. Я сам лицезрел такие красные и желтые куски парчи с подпаленными местами и дырами. Собравшиеся на извлечении терма (их бывало и около тысячи) плакали от благоговения, и их рыдания сотрясали сам воздух. Даже если б там оказался упрямец-интеллектуал, его скепсис мгновенно бы улетучился».

Я сглотнул слюну и перевернулся на спину. Картинка отчетливо стояла передо мною даже после того, как я прикрыл глаза. «Нужен специалист. Мне обязательно потребуется специалист, — размышлял я. — Падмакара… Гуру Ринпоче… Гуру…»

Повторяя непривычное имя, чтобы оно запечатлелось в памяти, я незаметно погрузился в глубокий и спокойный цветной сон. Однако само его содержание так и не запомнил.

Или пока не мог вспомнить.

Глава 23. СУЧЬИ РОЖИ

Наступило утро. Я отлично выспался. По идее, следовало наведаться в управление, где служил мой тезка, но я решил повременить. Во-первых, если в кабинете и осталась какая-то информация, способная навести на верный след или подсказать, где именно продолжить поиски, она никуда не денется. Хотя определенные соображения наводили на мысль, что там уже все «зачищено» добела. Ну а его контакты: сослуживцы, друзья и прочие знакомые — вполне могли подождать. Во-вторых, я никогда в жизни не кидался очертя голову выполнять распоряжения начальства, ибо руководствовался собственной интуицией и опытом. Как правило, именно они в конечном итоге и выводили на правильный путь; хотя иногда срабатывал и элемент везения. Ну и третье: мне хотелось заставить подергаться тех неизвестных людей, которые и были заинтересованы в конечных результатах поисков. Нервничая и предпринимая ответные шаги, они могли невольно выдать свои истинные намерения.

Я оказался абсолютно прав. Стоило мне усесться на кухне за стандартным завтраком дня, свободного от служебных забот: два яйца и грубые зерна овсянки (на воде и без масла), как зазвонил телефон. Я неторопливо взял трубку. Знакомый женский голос тихо и безэмоционально произнес: «Сергей Геннадьевич, с вами хочет поговорить начальник». Я удовлетворенно ответил: «Просит — примем!» — и проглотил очередную ложку любимой кашки.

Генерал подключился буквально через секунду. Судя по всему, он сгорал от любопытства и желания дать очередные ценные указания. «Товарищ полковник, — забурчало в трубке, — какие у вас успехи? И почему до сих пор не съездили в управление? Иван Александрович — помните, я уже называл это имя, — совсем заждался!»

— Докладываю, товарищ генерал (я отхлебнул глоток горчайшего чая — с молоком и без сахара): все проходит по намеченному вами плану! Встретился с родственниками. Ничего конкретного они не сообщили. Осуществлен тщательный осмотр квартиры; в ней все чисто. В настоящее время работаю «на земле». Основная версия: исчезновение связано с профессиональной деятельностью, вполне возможно — наш коллега случайно повстречался на узенькой дорожке с кем-либо из бывших «клиентов». Как вариант — не докладываясь своему руководству, был вынужден срочно переключиться на какое-то старое дело. Обстоятельства заставили! Такое тоже случается, — изобретательно врал я.

— А в управление, в их управление когда пойдете? Почему затягиваете? — нервничал шеф. Но я отнюдь не собирался делиться планами.

— Товарищ генерал, как вам, наверное, известно, за много лет службы я пока что не провалил ни одного задания. И если вы обратились ко мне, то есть — именно как к специалисту, прошу разрешения лично выбирать как стратегию, так и тактику…

Похоже, мое наглое и самоуверенное заявление поставило шефа на место. На него определенно давили сверху, но он всецело зависел только от меня. Секунд тридцать он молчал, давясь пилюлей, а я тем временем решил еще раз невзначай щелкнуть по генеральскому носу, заодно проверив обратную реакцию:

— Если кого-то не устраивает моя манера вести дело, или вы сомневаетесь в профессиональных навыках, то в нашем отделе найдется немало высококлассных специалистов, которые выполнят ваше ответственное задание гораздо качественнее, чем я. Например — тот же Александр Петрович (я упомянул имя Сашки)… Вам успели доложить, как он отличился на выходных с «подснежником»?

— Да-да, — растерянно прозвучало в телефоне… — Вернее нет-нет: продолжайте заниматься самостоятельно. Но не затягивайте. Я вам всецело доверяю!

— Ну вот и отлично, товарищ генерал, — мой голос был словно мед, — всего вам самого хорошего!

Это тоже было маленькой наглостью: подчиненные не должны прерывать телефонный разговор первыми. В трубке прозвучали короткие гудки. Вспомнив про мед, я закончил завтрак двумя его большими ложками и улыбнулся. Мои предположения подтверждались: дело действительно было важным, иначе бы шеф так не нервничал. И еще — от него требовали немедленных результатов.

Через пятнадцать минут я уже шел к остановке, а еще через сорок — очутился в ведомственной поликлинике. Сегодня мне пришлось приодеться поприличнее: строгий костюм, галстук, рубашка. Сдав свою «парадную» куртку в гардероб, я важно и нахально прошествовал в кабинет начальника, оставив за дверью возмущенную очередь.

— Валерий Константинович, извините за беспокойство, — вежливо поздоровался я, махнув издалека липовым удостоверением. Тот указал на кресло. — Я — старший инспектор отдела кадров полковник Албунько. К вам полуофициальная просьбочка от руководства: необходимо без лишней огласки ознакомиться с больничной картой одного из сотрудников. У него была серьезная операция по поводу позвоночной грыжи, вот мы и решили проверить: в состоянии ли он служить дальше… Возраст уже приличный, дела — ответственные, а пост наш коллега занимает серьезный; кто знает — как он дальше будет справляться с возможными психофизическими нагрузками! Вы не волнуйтесь: мне лишь полистать, прямо в вашей приемной; возможно — понадобится сделать пару-тройку ксерокопий. Вся врачебная тайна целиком останется при мне. Ну а я — глух и нем!

— Всегда рад оказать любезность, — произнес начальник. Судя по всему, ему было глубоко наплевать на врачебную тайну. Он нажал селекторную кнопку и, словно произнося слова в пустоту, распорядился: «Галина Андреевна, зайдите… Нужно помочь коллегам». И пояснил, уже мне: «Это зам».

Вежливая женщина средних лет, облаченная в белый халат и шлепанцы на толстой пробковой подошве, проводила меня сначала в регистратуру, где бойкие девчонки быстренько разыскали карточку; на это потребовалось не более минуты. Затем мы засели в приемной. Я листал карту: сначала быстро, потом все медленнее и медленнее. Поднялся, сделал шесть ксерокопий. Врач, ожидая, пока я закончу возиться, раскладывала пасьянсик на древнем компьютере.

— Галина Андреевна, — обратился я. — В последних назначениях невролог часто прописывал нашему сотруднику какие-то лекарства на букву «м»… Уж извините, разобрать не могу.

Она открыла карточку на предпоследней странице и уверенно и быстро прочитала: «Мильгамма, мовалис, мидокалм».

— Что это?

— У вас болела когда-нибудь спина? — ответила она вопросом на вопрос. — Эти три «м» — обычный набор при обострениях неврологических болей, связанных, допустим, с позвоночными грыжами, протрузиями и их последствиями. Обезболивает, успокаивает, снимает воспаление и мышечный тонус.

— Скажите, а человек, которому периодически выписывают такой коктейль, в самом деле должен испытывать сильные и постоянные боли?

— Да, несомненно. Да вы взгляните, — она указала на последнюю подклеенную бумажку, — это заключение врача о необходимости санаторного-курортного лечения. Она совсем свежая. Как вы, наверное, знаете, сейчас ваш сотрудник находится в подмосковном министерском санатории «Озерный край». Хорошее, кстати, место: там как раз специализируются на лечении опорно-двигательного аппарата. Срок пребывания — двадцать один день. Рекомендую!

Информация была неожиданной. Сделав копии двух последних документов, я поблагодарил Галину Андреевну и вернул ей карту.

На улице меня сразу потянуло закурить. «Надо же, — думал я, рассматривая ксерокопию, — какая роскошная операция прикрытия: не только подделали от его имени рапорт о дополнительном отпуске по состоянию здоровья, но и заботливо "отправили" в санаторий. И все это — абсолютно официально! Интересно, этим занимался сам начальник или Галина Андреевна? Любопытно было заглянуть — неужели и впрямь там кто-то лечится?»

Я закурил вторую сигарету. «Скорее всего, главврач поликлиники и в самом деле не в курсе; иначе б он мог послать меня куда подальше. Или нет? … Галина Андреевна? Значит, она? Выходит, специально обратила мое внимание на эту липу?» Я почему-то тут же представил ее без халатика и колготок, но быстро переключился обратно на работу.

На следующей ксерокопии отчетливо виднелись штамп, печать областной больницы, телефон нейрохирургического отделения и фамилия лечащего врача. Я набрал номер.

— Алексей Николаевич, извините за беспокойство! Можете сейчас говорить? Только с операции? Вдвойне прошу прощения! Старший инспектор полковник Албунько (я решил следовать уже придуманной легенде) у телефона. К вам можно подъехать в течение дня? … Зачем? Да есть один незначительный вопрос по поводу нашего сотрудника, вы его оперировали как-то. Нет-нет… никаких рекламаций, только благодарности! Все в порядке с ним, сейчас в санатории. А разговор пустяковый, от силы минут пять займет. Кабинет 902? Хорошо, огромное вам спасибо!

Поразмыслив, я зашел в ближайший винно-водочный. Кассиром оказалась славная молодая девчонка: черноволосая, миниатюрная, кругленькая. Я нависал над кассой, протягивая коньячную фляжку и деньги. Форменная вишневая курточка на ней была расстегнута; из-под футболки зазывающе выглядывала черная бретелька. «Лера, — разобрав имя на бейджике, негромко сказал я, — судя по всему, руководство специально выдает такие маечки, чтобы вокруг вас толпились все мужчины-покупатели? Угадал?»

Девчушка довольно хихикнула, окинула меня быстрым взглядом из-под косой челки и протянула сдачу и чек. В качестве дополнительной услуги — аккуратно упаковала коньяк в фирменный пакетик. Похоже, я поднял ей настроение на всю оставшуюся смену.

Фляжку я опустил в боковой карман куртки и тут же поймал первое попавшееся такси: областная больница находилась далеко за городом.

࿇࿇࿇

Первыми на меня наорали в регистратуре… «Тут вам не справочный стол, вона они, указатели, висят», — вопила толстая тетка в замызганном халате, восседающая за толстым плексигласом, заляпанным пальцами многочисленных посетителей. «Заткнись, старая калоша», — беззлобно бросил я, ослабил дорогой галстук и направился к центральной лестнице.

Здесь меня поджидал еще один цербер… «Куды без бахил? Ходють тут, пачкають целый день!» — уборщица изображала сложные возвратно-поступательные движения шваброй, целясь мне где-то между ног. «Ну так выдайте их! Вы обязаны это делать. Бесплатно!» — вежливо парировал я. Утверждение, что она обязана что-то делать, да еще и бесплатно, окончательно деморализовало мерзкую бабку. Мне удалось проскользнуть мимо.

Третьим рубежом обороны был старый потертый стол, за которым уютно умостился дедок в черной форме с надписью «Охрана». Нос стража порядка и спокойствия украшали очки в старомодной роговой оправе. «Гражданин, сюда нельзя. У пациентов скоро обед, потом — тихий час. И вообще — посещения больных запрещены по карантину». Я молча сунул ему удостоверение, прятавшееся в ладони, и прошел как мимо пустого места.

Лифты, естественно, не работали: обычное дело. Пришлось топать на своих двоих. Я, задыхаясь, добрался до девятого этажа и нырнул в нейрохирургическое отделение. В нос мне сразу же шибануло родной армией: отвратительнейшим запахом перлового рассольника и тушеной квашеной капусты вперемешку с дешевым комбижиром. Сам-то я по старой армейской памяти обожал перловку и кислую капусту, однако никогда не переставлял удивляться, как в заведениях подобного типа умудрялись испортить исходные продукты настолько, чтобы в тарелках пациентов они превращались в неудобоваримое месиво.

Проходившая мимо нянечка тащила в служебное помещение серый алюминиевый поднос с хлебом и сиротливыми микроскопическими кусочками масла, сэкономленными после скудного завтрака. Ее товарки, рассевшиеся за казенным больничным столиком, оживленно разливали коричневую бурду из огромного чайника с многочисленными вмятинами. Мысленно я подсчитал, что экономия лишь десяти граммов масла на одном пациенте в перерасчете на двухтысячный контингент больных приносит пищеблоку весьма ощутимые двадцать килограммов ежедневно… Но, судя по всему, экономили здесь не только на нем.

Мне повезло: кабинет Алексея Николаевича находился в самом начале коридора, и заходить в отделение не было нужды. «Заведующий?» — удивился я, дернув на себя ручку. Навстречу поднялся высокий моложавый и худой мужчина с черной косичкой, свисавшей из-под зеленого колпака. Халат и легкие «операционные» брюки были аналогичного колора. Заведующий выглядел замотанным и уставшим; на лице виднелась двухдневная щетина.

— Полковник Албунько, — весомо и официально отрапортовал я, протянув руку и одновременно приоткрыв липовое удостоверение.

— Доктор Хренков, — без тени улыбки отозвался хирург, энергично и твердо пожимая ладонь и глядя прямо в глаза.

Невероятно, но подобным приемом док буквально за две секунды умудрился поставить на место заявившегося в кабинет фраера в полковничьих погонах! Мы продолжали держаться за руки и внимательно разглядывали друг друга. И, наконец, синхронно заржали!

— Я рад, что у вас хорошее чувство юмора, полковник, — произнес он. — Но Хренков — и в самом деле моя настоящая фамилия. Хоть и смешная, но родная. И извините — не успел переодеться…

Я замялся. Внешность доктора и оказанный прием располагали к доверию. Попросту говоря, мне отчаянно не хотелось врать уставшему хозяину кабинета. И я решился:

— Алексей Николаевич, простите, дружище! Вы меня абсолютно обезоружили прямо с порога, поэтому честно признаюсь: не могу сказать то же самое про собственную фамилию. Хотя удостоверение — самое настоящее: прошу убедиться.

Он поморщился… «Тайны мадридского двора… Мне это, поверьте, неинтересно. На сегодня плановые операции закончены, я аж мокрый весь. Присаживайтесь поудобнее и рассказывайте».

Я опустился на топчан.

— Доктор, — начал я издалека. — Разговор наш неофициальный, дальше меня он не пойдет. Я уважаю врачебную тайну, поэтому даже не буду называть вам фамилию пациента, нашего сотрудника, которого вы оперировали. У вас таких сотни, всех не упомнишь; тем более — прошло столько времени… Но на всякий случай покажу фотографию и назову диагноз: «позвоночная грыжа L5-S1, 14 на 16 миллиметров», — авось вы что-нибудь да припомните.

С этими словами я достал небольшой фотоснимок из бумажника и протянул его врачу. Через мгновение он присвистнул… «Помню ли я его? — протянул хирург. — Еще бы! … Но здесь мы пятью минутами не отделаемся». — Он набрал на телефоне четыре цифры: «Юра, ты в ординаторской? Освободился уже? Вымой руки и заходи!»

Спустя пару минут в дверь проскользнул Юра — неприметный плотный и лысеющий молодой человек. Умный и интеллигентный вид, очки без оправы.

Хозяин кабинета немного помялся и произнес:

— Вы знаете… день был трудный; три операции на двоих. Короче говоря — будете с нами?

— Да! — твердо и четко отозвался я, доставая из кармана заветную фляжку.

Двери были тут же заперты. Рядом с моей бутылкой появилась еще одна; стол украсила коробка уже начатых конфет, два апельсина и немного подсохший «хот-дог», заботливо разрезанный Юрием на шесть частей.

— Юра, — произнес заведующий отделением, поднимая пластиковый стаканчик (мне досталась стеклянная мензурка с делениями; скорее всего — из-под анализов мочи), — это мой гость. Как его зовут, признаться, я уже подзабыл. Но он откликается на прозвище «полковник», и у него имеется к нам один вопрос…

Мы выпили и занюхали коньяк апельсинчиком. Хирург протянул коллеге фотографию. «Помню, — мгновенно отреагировал тот, — здоровенная грыжа в области L5-S1. Повозиться пришлось… И не только! А что, собственно, вас интересует?»

— Мне очень трудно сформулировать первый вопрос, — замялся я. — Ну, для начала спрошу: серьезной ли была операция, и какие последствия могли возникнуть или остаться после нее — например боли и прочее?

— Хорошо. Но будет гораздо интереснее, если я расскажу все с самого начала, — предложил доктор. — Кстати, меня зовут Леша. Так проще общаться!

— Сергей. — я еще раз пожал руку каждому из собеседников.

— Я постараюсь обойтись без сложных медицинских терминов… Итак, вашего коллегу сильно прихватило примерно перед Новым годом. Грыжа (такой размер у нас называют гигантским) давила на спинной мозг; как результат — пострадал «конский хвост», то есть пучок нервов, расходящихся вот отсюда, из района крестца. Результат — сильные непрекращающиеся боли, жжение, плюс — онемение тазовой области. В таких случаях, кстати, пациент может запросто ходить под себя, но в нашем случае обошлось без проблем. Поступить в областную больницу достаточно трудно; ваш сотрудник промучился все новогодние праздники. Направление на операцию ему посчастливилось получить лишь спустя две недели; под нож мы положили практически сразу же…

— И каковы были прогнозы? — не удержался я.

— Трудно сказать, слишком уж место серьезное. Что-нибудь ненароком заденешь — человек запросто может остаться инвалидом. Короче говоря, пятьдесят на пятьдесят. К тому же, нервы слишком долго были пережаты грыжей, и некоторые из них после операции в любом случае утратили свою функциональность.

— Да, он жаловался потом на полностью утративший чувствительность участок кожи на ягодице, частично переходивший в паховую область, — подтвердил Юра. — Я ж его наблюдал после операции.

— Ну вот, — продолжил Леша… — Итак, больной уже лежит на операционном столе, рядом — мы с Юркой и остальная бригада, плюс анестезиолог — молодая девка, не наша. Я ей, помню, пистон тогда вставил за опоздание. Несмотря на боль, настроение у вашего коллеги чудесное: то ли радуется, что сейчас вылечат, то ли сила духа такая. И вот тут-то начала твориться чертовщина… Да посмотри сам…

Он повернулся спиною, вытащил из-под халата косичку и приблизился к свету. Та была наполовину седой.

— Это с того дня, — мрачно отметил он. — Наверное, скоро придется подкрашивать, чтобы практикантки из мединститута по-прежнему любили!

Мы выпили еще. «Чертовщины не бывает, — внезапно продолжил мысль его напарник, — просто случаются сильно пьющие хирурги»… Леша выдохнул и продолжил:

— И вот представь себе такую веселую картину. Лежит наш пациент, голый весь, вернее — в одних трусах. Анестезиолог ему внутривенно раствор вводит, операционная медсестра в другом месте уколы делает. Через минутку должен наступить полный сон: снадобья-то убойные. А он, судя по всему, в полном сознании. Молчит, но на нас посматривает. Я девке шепчу: «Слышь, дура, ты все правильно сделала? Не попала что ли?» … Потом сам смотрю — все пусто. А тот не спит! То ли у него устойчивость такая была, то ли составы неправильно подобрали. Я ору: «Овца, вводи еще!» — а сам внимательно за ее действиями наблюдаю. Та сразу в слезы (случается такое), но взяла и свою мудреную химию заменила — решила, что новая поможет.

Он разлил по стаканчикам остатки первой бутылки и задумался…

— Вроде бы уснул он. Аппарат для искусственного дыхания уже готов. Мы должны были его на живот перевернуть и к операции приступить: время-то идет. Но в это мгновение (никогда не забуду!) наш пациент начинает руки поднимать, потом привстал он. Все опешили, никто среагировать не успел. Трубочки везде свисают, проводки от датчиков, а он с открытыми глазами садится на столе… И это с такими-то болями!

— Как именно? — поинтересовался я.

Юра, до этого не вмешивавшийся в разговор, скинул туфли и уселся рядом со мною на кушетке — прямо с ногами. Он не стал до конца скрещивать их «по-турецки», но лишь отставил правую немного дальше. Одну руку положил на колено, ближе к паху и ладонью вверх, другую же кисть Юрий держал у груди. Вытянув указательный палец, он произнес: «Вот так. Я на всю жизнь запомнил!»

— Мы оцепенели, — продолжил Алексей. — Я в глаза пытаюсь заглянуть: они открыты, но зрачки закатились резко вверх; такое впечатление, что пациент что-то необычное над головой разглядывает. Короче говоря — одни белки виднеются! Жуткое зрелище! Делать нечего: аккуратно его за руки-ноги взяли и укладывать начали. А он опять пытается в ту же позу сесть. Я вопль издаю: «Пристегните его!» … Уложили на живот и кое-как справились. Смотрю на показания приборов. Пульс, давление, дыхание — все в норме. Намечаю первый разрез. В этот момент происходит нечто совсем непонятное: приборы, хоть и включены, перестают давать показания! Все сразу! Если б они отрубились, можно было бы на отсутствие электропитания списать, хотя у нас конечно же и резервные аккумуляторы имеются, да и целая дизель-станция где-то стоит. А тут коню понятно: не дышит, и сердце не бьется. Умер человек или при смерти… Ну я конечно же и сам присмотрелся — ни пульса, ни дыхания. Мы потихоньку офигеваем! Реаниматолог готовится в дело вступить. Вот-вот он примется его с того света доставать.

— И в это время, — нетерпеливо перебил Юра, — раздается жуткий хлопок! Как будто в операционной кто-то выпалил холостым из пистолета. Но это не пистолет был, а одна из ламп рванула, которая аккурат над столом висит — прямо над его головой. То ли скачок напряжения был сильный, то ли еще что… Хорошо, она за линзой-стеклом в обойме прячется, осколки не посыпались. Девки от неожиданности визг подняли. Реаниматологу чуть самому реанимация не понадобилась… Второй взрыв — вторая лампа вдребезги.

— В этой суматохе, — возбужденно прервал его Леша, — прошло еще минуты четыре! Все приборы стояли — могу тебе в этом поклясться. Признаков жизни нет! И тут звук раздался странный: как от комара, но только еще тоньше и интенсивнее. Все его, похоже, слышали. Высокочастотный, как будто мы в плотном электромагнитном поле находились. Только вскоре заглох он, а если быть точным — оборвался. И тут же заработала наша техника! Вся заработала. Смотрим: давление — как у космонавта, сто двадцать на восемьдесят, пульс — шестьдесят ударов в минуту. Раньше тело напряжено было, сейчас — обмякло. Ожившая медсестра со лба мой пот тампончиком услужливо стирает: а я к операции еще и не приступал! И мой пульс — точно под двести!

… В бога я не верю, в чертей тоже, поэтому решил, что совпадения это: анестезиолог — курица криворукая, скачок напряжения и прочее. Короче говоря — закончили операцию. Вечером, вспоминая, мы с Юркой сильно здесь нажрались!

— Сколько в общей сложности не было показаний у приборов?

— Больше пяти минут… Точно!

— А вот если они не врали… За это время мозг во время кислородного голодания вполне мог…

— Да-да, несомненно! Более того — он обязан был пострадать…

— Леш, ты еще одной вещи не знаешь, наверное, — перебил его друг. — От такой лошадиной дозы наркоза люди очень плохо отходят. А тут вывозят его после операции на каталке; медсестра проверяет — в сознании он или нет — и зовет тихонько по имени-отчеству… Если вы не в курсе — принято у нас так. А он глаза резко открывает, улыбается и спрашивает: «А вас как зовут, девушка?»… Людка чуть на жопу не хлопнулась.

— Ну, это без меня было. Я в это время, наверное, мокрый от пота халат стаскивал. Или опять на овцу-анестезиолога орал.

— Ее, кстати, Славка недавно отодрал во время ночного дежурства! Прикинь, прям в ординаторской: на той же самой кушетке, где за день до того один дедок внезапно представился! Та только повизгивала…

— Я б не стал, — поморщился заведующий. — Да и для нашего гостя это не столь важные подробности.

— И еще одна вещь, — выпив, Юра оживился. — Я же обходы делаю каждый день. Все остальные пациенты лежат и постанывают: у кого черепно-мозговая, у кого позвоночник… А твой коллега приподнимется с постели (хоть и худо ему сильно после такой операции), на стул показывает и улыбается: «Доброе утро, доктор! Заходите, присаживайтесь. Как вы себя чувствуете?» — Будто не он, а я у него на приеме или в гостях. Поэтому выходило, что больше он меня о здоровье расспрашивал.

Мы уже допивали вторую бутылку. Общение заглохло.

— Леш, Юр, вот я о чем спросить хотел. После такой операции боли остаются? Вы ж грыжу-то всю удалили?

— Удалить-то удалили, — вяло отозвался нейрохирург. Но только сам представь: грыжа образуется от того, что, грубо говоря, диск травмируется и выдавливается. Чем больше «вытечет», тем меньше внутри остается. Исчезает естественная амортизация, костяшки начинают друг по другу елозить-притираться, да и нервы там сплошные. Куда ж без болей…

Я торопился на вечернюю встречу с Игорем, поэтому опять поймал такси, упаковав в него этих славных мужиков. До города мы ехали в полном молчании. Мне пришлось вылезать первым, и Леша встрепенулся: «Обожди, я тоже выйду!»

Мы стояли у машины и курили. Юра безучастно ждал в такси; похоже, его окончательно сморила вечерняя усталость.

— Хороший ты парень, Серег. Я это сразу понял. Поэтому хочу предупредить: месяцев пять тому назад еще кое-кто этим интересовался.

— Кто именно? — я почти не удивился.

— Фиг его знает, — туманно сказал он; дыхнул на меня коньячным перегаром, и поправил седеющую косичку. — Уж точно не журналисты. Мелькнули перед рожей солидными красными «корочками». Фамилии — самые простые, что-то типа «Николаев», «Петров»… Понял мой намек? Больше я ничего не успел разглядеть, да и не пытался.

— И чего хотели?

— Наверное, кто-то из медперсонала трепался. Вот только о чем именно? Но ты не бойся — я им ничего не рассказал. Нахрапом собирались взять и цéлую подписку с меня хотели стребовать… о неразглашении. Но только не угадали: послал я их куда подальше!

— А как выглядели?

— Лиц я конечно же не запомнил, но вот выражения у них были — крысиные. Сучьи рожи!

Глава 24. ГЕРОЙ БУЛЬВАРНОЙ ХРОНИКИ

Я чуть не опоздал на встречу с Игорем. Мне пришлось заскочить домой, скинуть опостылевший костюм и быстренько переодеться во что-то более затрапезное.

Когда я подошел к пивной, было примерно шесть. Народу сегодня оказалось поменьше. Я проскользнул за дальний столик, и пенсионер-завсегдатай кивнул мне, словно своему. Передо мною возвышались две кружки пива; я поздоровался и жадно отхлебнул первый глоток, ибо коньяк из меня давным-давно испарился.

Игорь, как всегда, был точен. Он приземлился за столиком, держа в руках бокал и иссохшую тарань, — аккурат в тот момент, когда мой сосед собирался откланяться. Вот теперь в пивной становилось по-настоящему шумно — у стойки выстроились многочисленные работяги с близлежащих предприятий. Минут пять эксперт, не обращавший на меня никакого внимания, был всецело поглощен кружкой. Однако я отлично знал друга: даже по внешнему виду было ясно, что его распирают невероятно хорошее настроение и желание побыстрее поделиться новостями.

Игорек покопался в сумке; оттуда была извлечена свежая газета, которой он застелил замызганную сальную столешницу. На газету — водружена вяленая рыба и выставлена бутылка водки. Прицениваясь к рыбе, Игорь, судя по всему, так успел обаять Элеонору, что та даже не завопила привычное: «Со своим — нельзя!»

— Угощайтесь, — эксперт так церемонно протянул рыбий хвост, словно видел меня впервые. — Местный «брехунок» еще не читали? Ужас, что творится в городе! — с ехидцей добавил он и указал на первую полосу.

Сдвинув рыбью чешую, я чуть было не привстал от неожиданности. Страницу украшало огромное фото… и какое! Всю полосу занимал мой  снимок, да еще и в полный рост! Глаза и часть лица осторожный автор, наверняка — та самая девочка-фотокорреспондентка, которая судорожно улепетывала с поляны на четвереньках, предусмотрительно размыл в графическом редакторе. Двумя руками я протягивал читателям обезображенную мертвую голову. На заднем же плане (снимок был на редкость четким) посреди мрачного перелеска мои разгулявшиеся коллеги победно размахивали остальными частями тела: полуразложившейся ногой, а также отрезанным носом и ушами, заботливо упакованными в пакетики. Глаза остальных членов банды также оказались прикрыты ретушью, но было отлично видно, как старенький Семеныч зверски скалит желтые корешки зубов под прокуренными усами, а Васька корчит жуткие рожи и приплясывает.

— Геннадьич, — сдавленно прошептал коллега, — все управление ржет, не переставая! Сегодня на оперативке народ молчал, но переглядывался и глаза прятал друг от друга — боялись ненароком прыснуть! И газетенку по рядам исподтишка передавали! Я еле-еле дотерпел, пока к тебе ехал. Извини, нырну сейчас в туалет, а то ведь обосраться могу!

Игорек молниеносно исчез за неприметной заляпанной дверкой. Я же разглядывал кричащие надписи:

«СТРАШНАЯ НАХОДКА!»

«ВАКХАНАЛИЯ УЖАСА НА ФЕДЕРАЛЬНОЙ ТРАССЕ»

«ЧТО ЕЩЕ ТАЯТ В СЕБЕ ПРИГОРОДНЫЕ ЛЕСА?»

Но больше всего мне понравился аршинный заголовок:

«ПЫТКА СТРАХОМ: РАСЧЛЕНЕННЫЙ ТРУП ДО СМЕРТИ НАПУГАЛ ЗВЕЗДУ ИЗВЕСТНОГО ТЕЛЕКАНАЛА!»

Криминалист вернулся за столик. Его обычно бледное невыразительное лицо побагровело, а глаза были влажными. Он продолжил:

— Эта тварь обделала дерьмом всю поляну. Ибо дальше, на второй-третьей полосе написано, что он слег дома с сильнейшим нервным расстройством. Тяжелая болезнь, кстати, не помешала заявить, что он будет через суд требовать возмещения морального ущерба…

— Мы ему еще и оральный вред обязательно возместим, — пообещал я. — Он, бедный, поди своим оралом дорогущий микрофон от ужаса прокусил, пока на карачках полз… В любом случае, пусть подает в суд на ту мразь, которая ему инфу сливала и в лес вызвонила. Мы его туда под ручки не тащили! Это вся наша толпа, надеюсь, подтвердить сможет.

— Судя по оперативной информации, которая гуляла по управлению после обеда, генерал хотел заставить главного редактора выступить с опровержением. Дед так по телефону вопил, что аж через две двери в приемной было слышно. А что опровергать-то? Совсем с катушек съехал старый идиот! «Подснежник» — был, сучки-корреспондентши — были, да и «звезда экрана» обдристалась однозначно! Это факты. Против них, как говорится, не попрешь…

Он достал второй пластмассовый стаканчик.

— Так что, Геннадьич, бутылка эта — не просто так. Наши эксперты-криминалисты ее официально подносят: за доставленное, значит, удовольствие и… успехи по службе! Зачудил ты на все управление и на весь город, Серег, в очередной раз. И как качественно зачудил! За это и выпьем! — Игорь, не в силах более сдерживаться, заржал на всю пивную. Впрочем, никто не обратил на нас ни малейшего внимания: здесь привыкли и не к такому.

Мы вышли покурить. Я обернулся и тихонько спросил: «Как я понимаю, это была присказка, а сама сказка еще впереди?»

— Именно что сказка, — он затянулся дымом. — Я сегодня с твоими игрушками целый день провозился. Не копался я никогда в таких занятных вещах, поэтому второй пузырь будет от меня лично — тоже за удовольствие. Он у меня в сумке лежит.

— Да нафиг твой пузырь! — нетерпеливо сказал я. — Давай быстрее к делу, хотя и второй, конечно, тоже усосем. Зуб даю!

— Не-е, — грустно протянул Игорь, — быстро здесь не получится…

Глава 25. СПЛОШНЫЕ ЗАГАДКИ

Мы вернулись за столик. В кафе так шумели, что без опаски можно было общаться практически во весь голос.

— Давай с самого начала и по списку. Итак, пункт номер один: то полотно или свиток (я сам не знаю, как обозвать его правильно), что висело ближе ко входу. Условно выражаясь, на нем нарисовано что-то типа птицы. Странное, правда, это пернатое — у него имеются рога и целых три глаза! Материал защитной ткани — плотный двойной шелк, красный с узорами сверху, ярко-оранжевый внутри. Если ты помнишь, на него нанесено несколько надписей; язык нам пока что неизвестен. Возраст защитного полотна (сейчас ты точно сядешь на жопу!) — примерно тысяча триста лет! … Ну, могу ненароком и ошибиться, немножко. Символы, которые его покрывают, сделаны специальными чернилами с добавлением золота…

— Ошибки нет? — смог вымолвить я, переведя дух.

— Исключено. Более того, сохранность ткани и красителя — великолепные! Такое впечатление, что много веков они хранились где-то почти в идеальных условиях, что-то типа сухой, проветриваемой и прохладной камеры. Не исключена пещера с вентилируемым входом, расположенная в высокогорье; там холодно и очень-очень сухо. Воздействие окружающей атмосферы — минимальное. В любом случае — свиток не болтался где-то под солнечными лучами или дождиком.

— Хорошо, давай дальше… — попросил я.

— А сейчас ты сядешь на жопу второй раз. Дело в том, что шелковая ткань с самим изображением — еще древнее! Она старше первого слоя примерно лет на сто, от силы — двести. Точнее сказать не могу, ибо велика вероятность ошибки. Короче говоря, вначале нарисовали изображение, а спустя пару сотен лет — решили защитить его при помощи второго полотна. Возможно, в связи с тем, что собрались где-то основательно припрятать. Краски — чистые минералы — того же возраста. Вначале шелк был идеально подготовлен, обработан, обшит, прогрунтован; на нем и нарисована наша «птица».

Обрати внимание, что в качестве орнамента по всему изображению раскиданы змеи. А еще наша птичка попирает их «ногами», рвет клювом или душит «руками»-крыльями. Одним словом — изничтожает гадов! Я не искусствовед, но могу утверждать, что основной мотив этого сюжета — огонь. Огонь и уничтожение! Смотри: сам шелк — красный и оранжевый, пернатое существо — багрово-алого цвета; вокруг изображены сполохи пламени и дым. Ад, да и только!

— То есть выходит, что первая «картина с птичкой» — примерно 500-600-х годов нашей эры? — с сомнением спросил я.

— Именно! — выдохнул Игорь. — И еще. Ты, может, не заметил, но желтое пятно внизу второго слоя — это вовсе не пятно и не потёк. К ткани явно приложен отпечаток чьей-то руки, словно автограф неизвестного художника. Или некоего «удостоверителя». И свою ладонь этот «кто-то» обмакнул в те же самые, условно говоря, «золотые чернила». Но к данному факту мы еще вернемся.

— А что с другим? — спросил я, осушив полный стакан и занюхав его кусочком рыбы.

— Чтобы не повторяться, скажу, что со вторым полотном — практически та же самая ситуация: верхний слой с надписью, сделанной золотыми чернилами, — моложе, нижний — слегка постарше; на этот раз — лет на пятьдесят. Обрати внимание, что возраст основного изображения поменьше, чем в первом случае; он отличается лет на сто пятьдесят-двести. Более детально прочитаешь в моем отчете. И не бойся — на рабочем компьютере следов не осталось, все тексты набирал и сохранял прямо на флэш-карте. Там же — снимки и прочие материалы. — Игорь аккуратно и незаметно выложил на газету кусочек черного пластика размером с ноготь ребенка. Я тут же спрятал его в кулак и, спустя минуту, словно выискивая что-то в куртке, переложил карту в потайной карман.

— Скажи, а на втором полотне тоже…

Мой друг понимал меня с полуслова.

— Да, — подтвердил он. — аналогичный золотой отпечаток: точь в точь! И логика подсказывает, что его оставил не неизвестный художник или художники, а человек, которого мы, условно говоря, можем назвать «заверитель»… Как я уже сказал, из меня плохой искусствовед, но там отличаются стили рисунков, более того — трудно предположить, чтобы живописец, изображавший войну птиц и змей, жил бы аж два века… Вот, смотри, чтобы тебе стало понятно…

Он быстро набросал что-то на клочке бумаги и положил его на стол. Я незаметно скосил глаза.

Первое изображение: «птица» (пернатое существо с рогами)

1) возраст верхней защитной ткани: примерно 1 300 лет;

2) возраст нижнего полотна и красителей: примерно 1 400 — 1 500 лет;

3) возраст «золотого» отпечатка ладони: примерно 1 300 лет.

Второе изображение: «молодой человек»

1) возраст верхней защитной ткани: примерно 1 300 лет;

2) возраст нижнего полотна и красителей: примерно 1 350 лет;

3) возраст «золотого» отпечатка ладони: примерно 1 300 лет.

Мы отпили еще по доброму глотку и снова вышли перекурить, уединясь в кустиках. Бумажку, пользуясь случаем, я перепрятал в блокнот. Игорь же не рискнул оставить в шалмане свою драгоценную сумку.

— Сереж, — криминалист подошел совсем близко и крепко схватил меня за предплечье. Сигарета дымила ему прямо в глаз, но он этого не замечал. — Догадываешься, о чем я собираюсь поведать далее?

— Если уж речь зашла о ладони, то на очереди у нас — камень, вернее — каменный скол?

— Именно! Итак, пункт три — камень размером с блюдце. Если помнишь, я снял с него копию отпечатка, используя самоотверждающийся пластификатор-гель, схожий по плотности и упругости с человеческими тканями. На выходе у меня получилась «лапа», почти полностью имитирующая человеческую ладонь. Она, кстати, упакована в сумке. Так вот — я намазал ее поверхность красителем, используемым в дактилоскопии, и приложил к листу прозрачного тонкого пластика. Затем сфотографировал в рентгене оба «золотых» оттиска, ибо они действительно содержат этот металл (кстати, отпечатки хоть и достаточно незаметные, зато четкие, хоть линию жизни на них читай); сканировал негативы и вывел результаты на принтере — не на бумагу, а на молочную полимерную кальку, она часто используется в полиграфии. И последнее телодвижение — сравнил все полученное.

— И? — я застыл в ожидании…

— Похоже, что наш «заверитель» изображений приложился и к камню. На, взгляни сам на результаты…

Я взял распечатки и поднял так, чтобы сквозь них прошел свет ближайшего фонаря. Затем совместил все три слоя.

— Мда-а!

— Я начал копать дальше, — продолжил Игорь, — и выяснил одну интересную деталь. Когда этот «кто-то» прикладывал свою ладонь к тканевым основам, то он в обоих случаях немного подпалил верхние слои волокон. И это хорошо видно, если использовать специальные методы. А золотые чернила, вернее — золотой порошок, — в тех местах практически вплавлен в носитель. У меня нет никаких предположений, кроме уверенности, что здороваться за руку я бы с нашим «удостоверителем» категорически отказался — слишком высокая у него температура тела!

— Чепуху городишь, Игорек, — раздраженно сказал я. — Я не верю в сказки! Возьми кусок сырой глины, оставь в ней отпечаток своей ладони. Глину — обожги, потом залей в полученные углубления металл. Когда остынет — вот тебе замечательная «печать»! Приделай ручку, затем хорошенько накали «ладонь» на огне, обмакни на мгновение в золотой порошок, да и прикладывай ко всяким холстам. А еще проще — предварительно насыпать состав прямо на изображение, а остатки — стряхнуть.

— Ой ли? — скептически усмехнулся он. — Во-первых, никакой кусок раскаленного металла, имитирующий ладонь, не даст тебе на плоскости такого мягкого отпечатка, как натуральная человеческая плоть. А подушечки, суставы на фалангах пальцев и прочие выступающие места, отлитые из него, будут жестко торчать впереди и попросту прожгут полотно в нескольких точках. Здесь же мы явно видим на ткани, что была приложена вся плоскость ладони… А во-вторых, очнись, мой дорогой: ни одна раскаленная чушка (здесь мы возвращаемся к камню) размером с ладонь не прожжет подобную вулканическую породу. Температура плавления стали — примерно полторы тысячи градусов, базальта — всего на двести меньше. Да, совсем забыл — это действительно базальт; в сумке лежит очередная бумажка с моим заключением… И, чтобы ты поверил, вот последний факт: в древности вообще не умели толком плавить железо и прочий чугуний — температурки-то не хватало! Металлы получали лишь в виде крицы, смеси металла со шлаком; еще точнее — громадного количества шлака с вкраплениями металла. А доменные печи появились лишь в четырнадцатом веке, да и то — в Европе; насчет Востока, впрочем, ничего не скажу, ибо не в курсе.

— Стой-стой! А если вот так: обмакни руку в золотой порошок, приложи ее к ткани, а отпечаток закрепи чем-нибудь горячим, например, раскаленным утюгом или какой-то железной пластиной!

— В данном случае — не прокатит! Тогда твой средневековый «утюг» опалил бы ткань по всей своей площади. Ты что, никогда форменные брюки в спешке не сжигал? А здесь — вплавлен только отпечаток.

Мне пришлось наступить на горло собственному скептицизму. Собственно, это был не скептицизм, а здоровое профессиональное желание докопаться до истины. Выкурив по третьей сигарете, мы зашли обратно в пивную. По «ящику» началась трансляция футбольного матча; это было на руку. Игорь достал вторую бутылку.

— Пункт четыре. Статуэтка. Наверное, ты уже не удивишься, если скажу, что это своего рода шкатулка с секретом… Поэтому я сделал несколько вещей. Во-первых, взял небольшую пробу глины на анализ. Чтобы ориентировочно определить место ее происхождения, зайдешь с результатами исследований на геологический факультет в универе: у них должны быть специальные атласы или справочники. Во-вторых, просветил наше «японское нэцке» (хотя таких нэцке не бывает) на одном аппаратике… Магнитно-резонансную томограмму когда-нибудь делал? Вот-вот, это очень похоже. Короче говоря, внутри — пустота. В пустоте находится трубочка, примерно с большой палец руки. Вполне возможно, что это — кусочек бамбука: сужу опосредованно, по двум кольцеобразным утолщениям на концах. А вот в трубочке болтается нечто очень похожее на миниатюрный свиток; скорее всего — какая-то важная записка… Может это своего рода талисман, амулет или что-то подобное.

— Возраст?

— М-м… примерно столько же. Да, если тебе интересно, то этот деревянный контейнер-трубочку не всовывали в готовую необожженную скульптуру, а лишь потом заделали отверстие и определили в кустарную печь. Скорее наоборот! Такое впечатление, что сначала взяли запечатанный с обеих сторон кусочек бамбука, а потом каким-то искусным движением «обернули» вокруг него кусок сырой глины. И лишь тогда придали ему конечный вид. Химический состав краски, содержащей золото, практически идентичен тому, что встречается на ткани. Из загадок — скульптура не подвергалась традиционному обжигу: следы огня, костра, сжигаемой органики или угля отсутствуют. К тому же, от нашей тайной записки тогда не осталось бы и следа. Тем не менее, статуэтка обожжена! И весьма интенсивно… Да и золотой состав достаточно сильно вплавлен в глину.

— На солнце подсушили? — предположил я.

— Молчи и не пугай своей необразованностью! — перебил Игорь.

Игроки в белых футболках, облепленных множественной рекламой, наконец-то бездарно затолкали мячик в створ ворот, и вся пивная завопила «Го-о-ол!»… Громче всех орал мой друг.

— Маскировка, — ухмыльнулся он, — но давай продолжим. На этом наши открытия не заканчиваются. Пункт пять: два предмета, которые находились вместе в одном цилиндрообразном чехле из плотной тисненой ткани. Один из них, если помнишь, напоминает колокольчик с ручкой. Другой… я даже затрудняюсь сказать, с чем его можно сравнить. Я описал его как небольшой металлический жезл с шариком посредине, причем оба конца разветвляются на несколько частей. Странная конструкция… И, похоже, его удобнее всего держать в руке вот так… — Игорь сделал неопределенный жест, сжав ладонь в полукулак и выставив в мою сторону указательный палец. — Короче говоря, я провел анализ. Это бронза с небольшим количеством серебра. Если интересуют остальные добавки, то они тоже описаны в моих отчетах. Ориентировочный возраст — примерно 80-100 лет: явный «новодел», но работа изумительная и очень тонкая. Предметы часто использовались, хранились явно не в тепличных условиях: об этом свидетельствуют царапины и потертости. Кстати, у колокольчика, судя по сплаву, должен быть чудесный звук — проверь на досуге… Сам я почему-то не решился в него позвонить.

— Во-во, — мрачно отозвался я. — А помнишь, мою руку куда хотел засунуть? В камень!

— Ну а самое интересное, как ты прекрасно понимаешь, я приберег напоследок: уж очень хотелось попить из тебя кровь и, заодно, полюбоваться реакцией.

— Изверг! Истинный изверг, — прокомментировал я.

Мой друг явно наслаждался ситуацией. Он сходил к стойке и заказал еще два пива.

— Пункт шесть — увесистый кусок грубого железа, одновременно напоминающий и кинжал, и наконечник копья, который начал «стучать» под дозиметром… Так вот: это железо и никель, плюс — еще добрая толика таблицы Менделеева! Серег, я боюсь, что ты примешь меня за некомпетентного идиота, но кажется (а эксперт вообще не должен произносить слово «кажется»), что данный сплав — внеземного происхождения. Этим можно объяснить и радиационное излучение. Возможно, это метеорит! По всей видимости, из свалившегося на землю осколка долго удаляли всякие сторонние неметаллические примеси: нагревали, ковали, опять нагревали — как и в случае с крицей. Ну и в конце концов неизвестные нам металлурги соорудили вот этот… артефакт; у меня попросту нет другого слова.

Короче говоря, картишки снова предсказывают тебе дальнюю дорогу. Сначала — к специалистам-геологам; топай туда с моим заключением в руках, только запомни — предмет почему-то не окисляется. А потом, глядишь, придется и к историкам зайти.

— А возраст? — я не узнал собственный голос…

— Ну… как можно сказать, какой именно «возраст» был у того метеорита? Скорее всего — сотни миллионов лет. Или пару миллиардов — какая разница! И еще: мы с тобой сфотографировали все эти железки, а вот рассматривать особо не стали. Я хорошенько изучил снимки. И, знаешь, что там обнаружилось?

— Не тяни!

— У основания рукоятки «кинжала» изображен наш пернатый друг, правда очень маленький! Крылья, рога, три глаза…

Глава 26. «ТАБАКЕРКА»

Наверное, с открытым ртом у меня был вид полнейшего дебила. Хорошо хоть посетители за соседними столиками не обращали на нас внимания либо думали, что я просто перебрал.

— И еще… — продолжил криминалист…

— Не пугай, — попросил я. — И так уже достаточно!

— Пока ты рылся в остальных вещах, я обнаружил на полочке рядом со всем этим старинным железом маленькую металлическую шкатулку. Она была припрятана за книгами. Вернее — не шкатулку… даже затрудняюсь, как ее назвать. Если честно, я просто заглянул в нее, закрыл, а потом сфотографировал, присовокупил к описи и абсолютно машинально опустил в чемодан. А наткнулся только на работе… Неужели это склероз?

— Не-а, для тебя пока рановато… Скорее алкоголизм! И что там?

— Сереж, там куча всякого добра. Мелкого и непонятного. Собственно, вот она.

Он незаметно протянул под столом небольшой сверток; я непроизвольно вздрогнул, ибо он оказался тяжелее, чем предполагалось.

— Диаметр этой коробочки не больше пяти сантиметров, но она довольно увесистая. Высота — сантиметра два. Материал — серебро, причем очень старое. Я к тому времени торопился и не стал возиться с анализом, скорее всего — изделие начала прошлого века. Одним словом, похожа на старинную табакерку, хотя, конечно, табака там отродясь не водилось. Наверное, это хранилище каких-то реликвий, ценности которых не понимаем мы, но которая была очевидна для владельца. У коробочки есть маленькое ушко, в него продет кожаный ремешок очень тонкой работы. Длина — чуть больше пятидесяти сантиметров. Да и кожа необычная — меня она сразу заинтересовала. Ладно, об этом позже… Ее, к примеру, можно даже повесить на шею, хотя мужику расхаживать с таким украшением довольно нелепо. Маленький и надежный замочек. Ну а внутри… Впрочем, лучше я процитирую тебе свою опись.

Игорь нацепил на нос очки:

— Первое: рис. Обычный рис, вернее — щепотка рисинок. Их одиннадцать штук; выкрашены в ярко-желтый цвет каким-то органическим красителем. Издалека смахивает на куркуму или шафран. Слыхал о таких приправах?

Второе: медное и очень старое колечко. Плоское, позеленевшее, изъеденное коррозией. По внутренней стороне выгравирована надпись; символы примерно того же алфавита, с которым мы уже сталкивались. Я по частям сфотографировал ее под сильным увеличением, файл — на флэшке. Впрочем, я снимал все содержимое подряд, сам разберешься.

Третье: что-то совсем непонятное. Это выглядит как несколько сплетенных между собою, но сильно деформированных и проржавевших железных пластин. Соединены они весьма искусно. Я бы охарактеризовал их как кусочек какой-то кольчуги… Очень и очень древней.

— Кольчуги?

— Именно! Но там всего ничего, не больше двадцати граммов… Ладно, потом разглядишь под лупой.

Четвертое: тоненький сверточек из серебряной фольги. Я аккуратно развернул его, и хорошо, что догадался сделать это над столом, застеленном чистой белой бумагой. Ибо оттуда выпали… три волоска. Они разные по длине и своей структуре. Один — черный: вьющийся и достаточно жесткий. Второй — шелковистый и каштановый, третий — смоляного цвета, самый длинный…

— И что же это? Как в том анекдоте: волосы с интимного места любимой женщины?

Пошлое замечание вырвалось у меня скорее от оторопи.

— Сереж, я б на твоем месте попридержал язык: уж очень необычны все вещи, с которыми мы имеем дело, — одернул меня Игорь. — Я провел анализ. Первый волос — определенно мужской. Остальные — женские. Волоски чем-то пропитаны; консервант — минерального происхождения. Больше ничего сказать не могу, упомяну лишь, что это какая-то очень старая технология хранения. Я аккуратно завернул их обратно и вложил в коробочку-хранилище.

Пятое: полоска истрепанного алого шелка размером 0,5 на 2,5 сантиметра; оторвана достаточно небрежно. Анализ… анализ показывает вообще непонятно что; в любом случае — будем считать, что гораздо больше тысячи лет.

Шестое: своеобразная миниатюрная гильза. Судя по всему, взяли листочек плохо обработанного тонкого металла, свернули его в трубочку и сжали-сплющили на одном конце. Возраст аналогичен остальным находкам из нашей таинственной «пещеры с чудесами и сокровищами». Но гильза — это только чехол, оболочка. Внутри я подцепил и вытащил пинцетом кусочек тонкой желтой кожи, скатанный в рулончик. Приблизительные размеры — 5,2 на 1,7 сантиметра. На поверхности — какая-то надпись. Краска — неорганического происхождения, густого фиолетового цвета; анализ сделать не успел, так как ты подвалил мне работы выше крыши. Ну и не это главное… Зато я сфотографировал «записку» — под сильным увеличением и используя разные фильтры: красный, синий, зеленый и желтый, чтобы выявить то, чего не видно невооруженным взглядом. Сами фото в спешке не рассматривал, да мне это и неинтересно. Приспичит — разберешься! Они сохранены на флэшке в отдельном каталоге, файлы называются «полноцвет», «красный», «синий» и так далее. Но могу сказать одно (и это видно даже без моих очков): характер письма и сами символы очень сильно отличаются от тех, с которыми мы встречались ранее. Будь уверен — это абсолютно другой язык! Да и сам стиль письма… На наших «картинах» — отчетливые крючки-закорючки, а здесь — вязь, причем почерк как бы «летит», «порхает», совсем как ласточка перед дождем… Как будто писала игривая женщина! С возрастом записки… (тут мой друг замялся)… короче говоря — не смог я вообще его установить. Моя промашка! Не определялся он почему-то. Три анализа подряд дали такое дикое расхождение в цифрах, что я аж за голову схватился!

— И какое?

— Да бред полный, Сереж! От пары тысяч лет — во что я особо не верю — … и до… (он запнулся). Одним словом — будто вчера написали! Наверное, твои вещички окончательно задолбали мою хитрую аппаратуру — было похоже на общий сбой техники. Я торопился выполнить твой заказ и не стал особо вникать, а просто тупо обесточил все приборы.

— Хм, ну ладно, разберемся. Нам и так пока загадок хватает. Что там еще?

— Седьмое и последнее: маленький пластиковый пакетик размером 4 на 4 сантиметра. В такие иногда в ювелирных магазинах всякие полудрагоценные камешки засовывают, которыми поштучно торгуют. Только в нашем — не камешки, а какая-то фигня валяется. На первый взгляд — что-то типа мелких органических катышков; россыпью, как мышиный помет. Примерно штук тридцать-сорок, неоднородного размера и формы: от одного до двух миллиметров. Я сначала думал —  зерна или семена, но нет, они явно сделаны вручную. С составом — тоже полная чепуха…

— Не «дурь» часом?

— Не… Скорее это похоже на самодельные лекарства. Я взял один на пробу: основное составляющее — перемолотый можжевельник, немного смолы какого-то дерева. Ну и еще куча трав и неорганических компонентов. Что примечательно, так это высокое содержание ртути. Имеется там и чуть-чуть серебра. Одним словом, принимать натощак не советую! Или только после настоятельной рекомендации твоего лечащего врача-нарколога. — Игорь предпринял слабую попытку улыбнуться. — Такой состав похож на зелье алхимика или какое-нибудь средневековое снадобье.

— Все?

— Так точно! Если что припомню — расскажу.

— Тогда главный вопрос: что же мне теперь со всем этим добром делать? — грустно и безнадежно спросил я, прервав двухминутное молчание.

— Серег, я всего лишь эксперт и отвечаю только на вопросы по существу. Если ты хочешь знать мое личное мнение, а оно почти никогда не афишируется, то все вышеперечисленные (Игорь снова запнулся)… штучки стоят жуткую кучу денег — это раз. Два — они невероятно древние! Как они оказались там, в квартире, не мое собачье дело. Но я бы на твоем месте выставил охрану — не меньше роты, как в Британском музее. Или, еще лучше, — собрал вещички в стальной контейнер, приложил опись, опечатал и сдал на хранение в бронированный сейф. Так было бы и спокойнее, и надежнее! Конечно шучу, но что-то в моем совете есть здравое…

— Не, Игорек, не могу: ни охрану поставить, ни в сейф сдать. Не имею попросту таких прав. Да и чужие они, я тут не распоряжаюсь. К тому же, как ты сам понимаешь, сейф, особенно если он находится у нас на работе, — крайне ненадежное место… Так?

— Так, — подтвердил мой друг. — Тогда у меня встречный вопрос… Похоже, со своим скоропалительным заявлением насчет «обычной квартиры» я о-очень сильно промахнулся! Поэтому слушай, мой дорогой: туда ли мы вообще влезли? Наше ли дело заниматься этой чертовщиной?

Я пожал плечами.

— Ладно, давай собираться! Я тебя подвезу. Только сумку, сумку-то не забудь!

Я накинул на себя брезентовый ремешок. Потом немного подумал, открыл молнию, достал статуэтку, бережно завернутую в матерчатую салфетку, и уложил во внутренний карман куртки. Во второй, нагрудный, я засунул сверток с серебряной коробочкой.

Доехали мы быстро. Игорек вылез из салона, оперся о капот и внезапно хлопнул по лбу: «Вот черт, все же склероз!»

— Что еще стряслось? — недоверчиво спросил я.

— Самое главное-то не сказал… Знаешь, из чего сделан ремешок нашей «табакерки»?

— Ну? Из кожи, так ведь?

— Из кожи, Серый! Я дважды перепроверил… Из обыкновенной человеческой кожи! Ох, Бродяжка, во что же мы с тобою ввязались, бедолага!

Глава 27. КОНТОРА

Вечер закончился быстро: я еле-еле успел помыться, как меня сморил сон. Ах, нет: еще успел вытащить статуэтку из куртки и осторожно поставил ее на столике у изголовья дивана. Рядом положил металлическую коробочку, но открывать ее было недосуг, настолько неудержимо меня тянуло к подушке.

В голове вяло промелькнула какая-то последняя недооформившаяся мысль, однако она не успела зафиксироваться и я провалился в темноту… Спал я часов восемь.

Душ, кофе и сигарета взбодрили полудохлого полковника: к дальнейшим похождениям я был готов примерно через сорок минут после звонка будильника. Мне предстоял тяжелый и гадкий день — поездку в чужое управление больше нельзя было откладывать. Я покопался в шкафу и снял с плечиков спортивную оранжевую курточку: она была «с секретом» и не раз успешно помогала мне маскироваться на местности. Подумав, я прихватил мятую бейсболку. Затем достал из кейса кучу липовых удостоверений, внимательно перебрал их и выбрал необходимые. Миниатюрный фотоаппарат и цифровой диктофон я уложил в специальную сумку; там находилась и куча другого технического барахла. Мысленно выругавшись: «Черт, чуть было не забыл!» — я сунул в куртку подарок Игоря — самопальную «глушилку».

Коробочку с ремешком из человеческой кожи я вновь опустил в нагрудный карман: с ней мне почему-то не хотелось расставаться. Все остальные предметы, обследованные Игорьком, я оставил дома; их предстояло вернуть на место чуть позже.

На дорогу, учитывая дичайшие пробки, ушло более часа. Гнетущее своей тяжестью разросшееся здание скрывало за фасадом обширный внутренний дворик и кучу строений поновее и поменьше. Это место в нашем обиходе называлось просто «контора» и имело не самую блестящую репутацию. Не лучшей славой пользовались и ее обитатели, однако среди них, как и везде на свете, изредка встречались хорошие люди. Именно на их помощь я надеялся и рассчитывал сегодня.

Миновав небольшой вестибюль, я уткнулся в бронированное стекло. На меня оценивающе и тупо взирали маленькие подозрительные глазки и аж четыре камеры. Все, как положено: очередной служака, находящийся на низшей ступени державной иерархии, бдительно отсекал надоедливых посетителей от «господ»: сиятельного руководства и прочих высоких чинов. Обычных просителей и людей не из системы здесь явно не ждали и не жаловали… Однако сегодня утром мне приходилось играть роль мелкой сошки. Я вытащил из кармана очередную «липу» с тиснеными посеребренными буквами:

— Министерство по чрезвычайным ситуациям; инспектор капитан Литвинов. Прибыл с целью оценки противопожарной подготовленности и укрепленности…

Чем больше официальной словесной шелухи я наболтал бы тупому сержанту, забив ему мозг, равный по объему, наверное, мозгу собрата-питекантропа, тем весомее был мой шанс прорваться внутрь без сопровождающих… Питекантроп изучал мое удостоверение слева направо и сверху вниз, периодически бросая подозрительные взгляды на его обладателя. Ему явно не хотелось брать ответственность на себя и пропускать в здание незнамо кого, а уж тем более — с проверкой! «Как бы не нагорело за инициативу», — читалось на сморщенном от напряжения низком лобике, прикрытом козырьком… Я решил слегка попугать служивого:

— Слыхал, как в *** УВД выгорело? Напрочь! … А трупов сколько было — помнишь? Сотрудники из окон выкидывались от страха. Впрочем, ты, наверное, тогда еще в роддоме валялся, весь зеленкой перепачканный… Ну и у вас запросто такое может случиться — здания-то однотипные, в пятидесятые годы при товарище Берии их строили. А каркас у всех — деревянный, вот и горит отлично! Правда вашей смене повезет: ты из дежурки на улицу эвакуироваться успеешь, разве что в пожарном расчете тебе не определено сейфы вытаскивать. Вот тогда ты вместе с толпой в  «вертушке»-то и застрянешь!

Я попал прямиком в цель! На сержантской роже отобразился ужас: он воочию представил обезумевших людей, спасающихся бегством, языки пламени, пустые огнетушители, приржавевшие краны гидрантов, а также себя, намертво заклинившегося в турникете в обнимку с сейфом. Оказывается, с воображением у питекантропа все было в полнейшем порядке…

— Так точно! Я со вторым помдежем аккурат сейфы и эвакуирую! — признался он, выписывая долгожданный пропуск. — Дать вам сопровождение к нашему пожарному инспектору? Или сами дорогу найдете?

— Да ладно, добегу, мне ж у вас не впервой, — покровительственно успокоил я и сгреб в ладонь удостоверение вместе с пропуском.

Я хорошо знал, что наряд в дежурной части должен смениться в девять. Ну а новым дежурным было глубоко наплевать, кто именно покидает их здание: имелись бы на выданной мне бумажке дата, время и подпись сотрудника, принимавшего посетителя… Да и то их никогда не проверяли. Итак, я принялся за работу «инспектора»: демонстративно достал ручку, широкий блокнот и важно пошел по коридору, периодически оглядываясь по сторонам и притормаживая у пожарных шкафов. Пройдя половину первого этажа, я незаметно свернул в мужской туалет, пропахший куревом и вонючей мочою, процентов на шестьдесят состоящей из алкоголя. И тут же бросил взгляд на окно. Да, сегодня мне везло!

В пресловутом пожаре в УВД действительно погибла куча сотрудников, включая женщин, многие из которых, оказавшись заблокированными, просто не могли выбраться из пламени. Именно посему (и я хорошо помнил это!) во всех однотипных учреждениях страны в одночасье взяли и срезали практически все решетки. Как и обычно, тупая исполнительность довлела над здравым смыслом: если раньше окна на всех этажах (включая туалеты) были затянуты мощными прутьями, то сейчас почти все они были оголены. В туалетах же вечно недовольные уборщицы держали окна нараспашку, тщетно выветривая уже упомянутые запахи.

Сортирное окно смотрело на внутренний дворик, более того — оно находилось в самой малоприметной части здания, было надежно загорожено от чужих взоров глухой стеною пристройки и располагалось совсем невысоко над запущенной клумбой. Рядом с ним был черный вход, соединявший дворик со старой частью комплекса.

Я зашел в кабинку и заперся. Первым дело я стащил куртку и вывернул ее наизнанку. Это и было моим секретом. Куртка обладала «двойным дном», и ее обратная сторона оказалась неприметно-серой. Застегнув молнию, я нацепил бейсболку. Опыт подсказывал, что по коридорам здания, особенно по утрам, шастает масса оперативного сброда, поэтому вряд ли кто-то обратит внимание на чужака. А вот от камер, щедро расставленных по углам, тем более — на всех перекрестках, я собирался временно замаскироваться. И тому существовала определенная причина.

Итак, я дождался, когда туалет покинет последний посетитель, и мигом оседлал замызганный подоконник. Я перекинул ноги на улицу и, не раздумывая, спрыгнул. Спортсмен из меня был никудышный, поэтому я больно саданулся коленом о металлическое ограждение клумбы, однако, выпрямившись, тут же нырнул в бронированные двери черного входа. Деловитой походкой возвращаясь по коридору в обратную сторону, я старался не встречаться глазами с местным народцем, озирая стены. А там было на что посмотреть! Ибо два первых этажа, включая, естественно, тот, где обитало руководство, были густо (с промежутками в метр-полтора) увешаны огромными фотографиями в аккуратных рамочках. Проходя по этим же коридорам года два назад, любопытства ради, я насчитал примерно двести пятьдесят снимков, но потом попросту сбился со счета.

Что характерно, тематика их всегда была одной и той же, разнились лишь вариации: «Начальник встречает министра» (фото безжалостно запечатлело полупоклон жирной туши, вытянувшейся перед высоким гостем, и угодливо-улыбчивое выражение его кабаньей рожи); «Начальник на совещании в Москве» (заплывшие салом каменные физиономии, перемежающиеся плюшевыми подлокотниками кресел и расшитыми золотом погонами); «Начальник инспектирует вверенные ему подразделения» (осунувшиеся лица подчиненных, трепещущих от предчувствия неминуемого выговора, ибо местный «божок» не был доволен ни кем и никогда, кроме, конечно же, самого себя); «Начальник открывает соревнования по футболу» (надо же, какой «спортивный подвиг»: попасть с трехметрового расстояния в пустые ворота мячом, заботливо уложенным перед тобой «шестеркой» из свиты).

Фотоснимки жили своей незримой и независимой жизнью. По ночам одни передвигались поближе к начальственному кабинету, некоторые — исчезали навсегда — в полном соответствии с очередными кадровыми перестановками, знаменующими чьи-то головокружительные взлеты и стремительные падения в центральном аппарате. Рамки перевешивали несчастные сотрудники ХОЗО.

«Ленин и печник», — брезгливо подумал я и сплюнул. Поговаривали, что однажды на научную криминалистическую конференцию сюда зарулило высокое медицинское светило в больших погонах. Увидев сие великолепие (и не поленившись пересчитать количество снимков), на вечернем банкете доктор наук, подвыпив, неофициально, но достаточно громогласно заявил, что главного персонажа, запечатленного на сотнях фотографий, необходимо немедленно (и в интересах Родины!) списывать со службы и экстренно прятать в «дурку». И даже поставил предварительный диагноз. Лизоблюды и рабы, шестерившие за банкетным столом, естественно, стуканули о кощунстве «куда надо». Светило приглашать на подобные мероприятия перестали, но почти все управление злорадно подсмеивалось над своим шефом — любителем запечатлеться для истории и потомков с «сильными мира сего».

Отдельные злые языки клеветнически намекали также, что с личным фотографом (невысоким мордатым лейтенантиком), отбирая наиболее удачные снимки, шеф проводит гораздо больше времени, чем с начальниками оперативных служб. Но это, как вы сами прекрасно понимаете, были грязные домыслы и слухи, распространяемые врагами и завистниками… Припоминая все это, я недобро ухмыльнулся и одновременно рванул за ручку нужного мне кабинета. Мне повезло уже третий раз за утро: его хозяин был на месте!

Глава 28. КАК В МЕНЯ СТРЕЛЯЛИ

Дело было так. Давным-давно, находясь в командировке в одном мерзопакостном месте, наша сводная группа работала по целой серии особо тяжких преступлений; увы, но рассказать вам более детально я до сих пор не имею права. В нее входили представители самых разных ведомств. У каждого из нас была своя заинтересованность и свои задачи; как говорится в таких случаях: с миру по нитке, голому — рубашка. Работа двигалась споро, совокупность громких дел постепенно раскручивалась. Когда дошло до задержаний, пришлось изрядно попотеть. Поскольку на местные продажные органы не было надежды, их даже не оповещали об оперативно-розыскных мероприятиях, выливавшихся порою в лихие налеты с перестрелками. Что, как водится, иногда приводило к весьма непредсказуемым результатам.

В один из таких забегов по пресеченной местности мы скрытно пробирались по палящей летней жаре через окрестное поле. Нашей целью был небольшой горный домик; весь увитый виноградом, он стоял в отдалении от остальных жилищ. Там и должен был (если верить оперативной информации) находиться в схроне-подвале у бывшей любовницы один из главарей банды. Бедолага, кстати, и не подозревал, что именно она и сдала его нам, снедаемая ревностью к новой молоденькой пассии… Бабы-с!

Итак, мы бесшумно рассыпались веером по дворику, страхуя друг друга. Возле домика моя нога неожиданно зацепилась за сломанную дужку ведра, позабытого на грядке. Цинковое барахло предательски звякнуло, и я непроизвольно выматерился. Спустя двадцать секунд в домике раздался оглушительный треск, его сопровождал аналогичный невнятный мат, только с сильным южным акцентом. Впоследствии выяснилось, что это сломалась одна из перекладин деревянной лесенки, когда бандит попытался выбраться из подвала и стремглав рвануть куда подальше. Мы, на мгновение присев, метнулись ко входу, абсолютно забыв предварительно заблокировать окна и тыльную сторону строения.

Ведро не собиралось отцепляться от моей камуфлированной штанины и дребезжало при каждом прыжке. Издалека, как живописали потом циники-коллеги, я напоминал кошку, жопу которой щедро намазали скипидаром, а к хвосту привязали консервную банку. Но это было много-много месяцев спустя. А сейчас, как и ожидалось, все наши мощные силы бестолково и непрофессионально сконцентрировались у одной-единственной шаткой дощатой двери. Проще говоря, пятеро здоровенных детин в разномастных камуфляжах и берцах, вооруженные кто чем, столкнулись лбами у дверного проема размером метр восемьдесят на шестьдесят сантиметров. К ноге одного из мордоворотов, как уже упоминалось выше, было прицеплено злополучное ржавое ведро.

Так уж сложились вектора наших усилий, что в результате соприкосновения пятерых грузных тел, первым вперед «пошел», а еще точнее — полетел я, болезный! Лежа в госпитале (а времени у меня там было навалом) и пошагово разбирая бездарнейшую атаку, я пришел к выводу, что причин тому имелось аж две. Первая — из всех коллег я оказался самым дистрофичным, то есть весил всего-то около ста килограммов. Вторая — только на вашего покорного слугу в тот момент был худо-бедно натянут бронежилет, причем такого хренового качества, что он не спас бы даже от стрелы пьяного индейца! Именно поэтому у меня вообще сложилось впечатление, что в пылу боя дружки-подельники мгновенно скооперировались, слегка расступились и аккуратно протолкнули коллегу головою вперед!

… Итак, выбив двери собственным лбом, живой таран пролетел пару метров и врезался в дощатый стол, своими весом и инерцией сокрушив и его, и находившуюся неподалеку самодельную этажерку, уставленную огромными зеленоватыми бутылями с виноградным вином. Все это добро рухнуло на меня! Потоки густой красной жидкости вперемешку с осколками хлынули на лицо и камуфляж. На секунду я затих, потеряв ориентацию. Было понятно только одно: бандита и след простыл!

В это время в помещение ворвался огромный спецназовец (и бывший морской пехотинец) Андрей. Увидев мою грудь, всю черную от «крови», и красные потеки на лице, тот с воплем «Серого убили!» начал поливать из компактного пистолета-пулемета виноградные заросли, свисавшие с крыши за выбитым задним окном. Это у него получалось хорошо: миниатюрный ПП-90 выплевывает свою огромную обойму за несколько секунд, и толстенные ветки-плети падали на землю, как «беляки» под метким огнем Анки-пулеметчицы.

Я захрипел: «Отставить! Прекратить стрельбу!» Затем ухитрился высвободиться от цепкой хватки своего ржавого спутника и кое-как стряхнул с лица особо крупные осколки. Чудом нащупал оброненный пистолет и ринулся в погоню.

Кусты колыхались где-то совсем неподалеку. Исходя из направления, преследуемый был полным идиотом или окончательно обезумел от страха, ибо собирался выбежать на открытое пространство сельской улочки, где конечно же рисковал быть подстреленным!

Наша группа неслась гуськом за мною (что тоже являлось полнейшим идиотизмом). Поскольку никто из нас не был олимпийским чемпионом по бегу в мешках, да еще и по грядкам, мы заметно отставали, мысленно проклиная водку и нещадное табакокурение.

В это же время, но из сектора на сорок градусов правее цели, в лица нам захлопали одиночные выстрелы; судя по звуку — из «Макарова». Героев не оказалось: мы, не сговариваясь, рухнули и залегли меж хилой растительности, побитой солнцем. «Андрюша, — надорванным задыхающимся полушепотом позвал я, — разберись!» Тот серенькой стодвадцатикилограммовой мышкой нырнул в кусты. Затрещали ветки, и через тридцать секунд до нас донеслись глухие звуки, которые обычно возникают, если рукоятью оружия бьют по чьей-то неумной голове.

— Чисто все! — проорал он, высовываясь из зарослей. — Это местный участковый: он нас за бандитов принял. Ну и я его тоже… не сразу признал! … Эй, урюк, — зычно завопил он вслед улепетывающему «клиенту», — я твой мама гулял и труба твой дом тряс! Сто-о-ой, падла!

Сумбурная погоня продолжилась. Посреди этой нескончаемой пробежки с препятствиями я приказал разойтись веером, а спецназовцу — держаться чуть в стороне и, случись чего, прикрывать короткими очередями. Кто-то дышал мне прямо в спину. Мы неслись через кусты, плетни… Наконец-то я, обогнув дом, опрометчиво выбежал прямо на пустынную улицу (привычное ко всему местное население давным давно попряталось по щелям)… и резко затормозил. Спиною я почувствовал, что незримый напарник застыл где-то в метре от меня.

Меня ждало самое сильное потрясение за всю погоню! Дело в том, что наш бандит больше никуда не бежал. Он спокойненько подкараулил преследователей за стеною дома, выбрал наилучшую мишень и уверенно направил дуло пистолета прямо мне в грудь!

И я элементарно струсил! А что бы вы еще сделали на моем месте?! Одним словом, я инстинктивно дернулся назад, налетев на своего «ведомого», одновременно прикрыв его своим телом. И в это время целых две пули вонзились мне в грудь, а третья кусанула за мочку уха. «Бах! Бах! Бах!» — сработало безжалостное механическое устройство с расстояния каких-то пяти метров. Ощущеньице, признаюсь вам, такое, как если тебя с размаху лупят по грудной клетке огромной кувалдой! Дважды! … Я начал заваливаться и падать навзничь, а моя вытянутая рука по инерции выпустила пару бесполезных пуль в голубое чистое небо.

Но свалиться на землю мне не дали. Чьи-то руки крепко подхватили меня, резко дернули и потянули вниз. Одновременно под моим правым локтем молниеносно просунулся пистолет. Мы разом присели, уменьшая площадь мишеней, — то есть наших тел. Два выстрела слились в один. Мой невидимый напарник, судя по всему, схлопотал касательное ранение, но он лишь выругался. В то же самое время во лбу бандита появилась аккуратная красная дырочка, а затем, после целой серии прицельных выстрелов, от его головы осталось кровавое месиво.

… Я лежал на земле, щурясь на солнышко. Чья-то дрожащая грязная ладонь, запачканная кровью (его или моею?) беспокойно шарила по груди. Другая расстегивала непослушные «липучки» спасительной брони…

— Живой, бродяга? — прозвучал, сопровождаемый тяжелой одышкой, вполне закономерный вопрос. — Сильно зацепило?

— Не, братишка, только ухо. Ну и, похоже, ребро или два сломал. А ты как?

— Касательной прошлось. Кровища хлещет, но там царапина.

— Зассал сильно, когда он на меня пошел, — честно признался я. Меня трясло. — Ты уж ребятам не говори, ладно?

— Да не зассал ты, а меня закрыл. Причем грудью! Можно сказать — спас. Остывал бы я сейчас неприметным покойничком… Кстати, тут у меня фляжка с местной чачей: дерьмо, но нам сейчас не помешает. Надеюсь, что обойдемся сегодня без хрустальных стопок. И потому — давай-ка за совместное спасение!

Мы выпили, а через минуту глотнули еще граммов по сто. Мандраж почти прошел. Я удобно умостился на его коленях. Бронежилет валялся в стороне, почти что продырявленный насквозь. Чуть дальше виднелись сплошные кровяные сгустки — мозги трупа. Потихоньку сползались остальные ребята — они прочесывали близлежащие заросли и попутно вызывали подмогу. Рации, как обычно, не работали. Андрей, весь в царапинах, мокрый и грязный (напарники выглядели не лучше), зло плюнул на покойника: «Ты б своим бабам в будущем не доверял!» — и тоже упал на землю — перекурить. Местный участковый постанывал в кустах, зажимая руками окровавленную башку. На него не обращали внимания.

— Заранее тебе благодарность — от жены да пары дочек, — сказал мой полузнакомый друг и спаситель.

— Ну-у… мои б не сильно переживали, случись чего, — честно признался я. — Давай-ка хлопнем еще по два-три глоточка, а то грудь болит — жуть просто!

— Не возбраняется! — мгновенно согласился он.

࿇࿇࿇

Так мы и познакомились. Спасителя звали Максом. Мой ровесник. По образованию и первоначальному роду занятий он был сисадмином и программистом, а по совместительству — мастером спорта по стрельбе. Это меня нисколько не удивляло: много дельного народа приходит в органы, имея за плечами абсолютно стороннее высшее образование и прочую спецподготовку: тут важны не они, а призвание. Огорчал лишь один факт: мы с ним служили в разных ведомствах. Поднимая как-то очередную рюмку (с того памятного дня минул всего год; я умудрился заработать медальку за собственное «геройство», Макс же получил внеочередное звание), мой друг констатировал:

— Знаешь, Серег, что я тебе скажу. Все-таки совсем другие времена на дворе сейчас настали…

— Более гадкие? — переспросил я. Он поморщился:

— И это тоже. Но раньше сидеть за одним столом, да и общаться вот так вот, запросто, наш сраный внутренний политес не позволил бы в принципе…

— Это да, — охотно согласился я. — Поэтому давай выпьем, Максимка, за содружество, взаимопонимание… и терпимость. Тем более, чует моя жопа: старые времена вернутся, причем весьма скоро!

Глава 29. БРОДЯЖКА

Макс поднял глаза на непрошеного гостя. Я молча приложил указательный палец ко рту; он же — приставил раскрытую ладонь к уху и повел головою справа налево. Сигнал был недвусмысленным. Я понимающе кивнул и присел на стул. Казенная мебель вряд ли была рассчитана на такой груз, поэтому тоскливо и протестующе заскрипела.

— Приветствую! — сказал мой друг и спаситель, старательно не называя по имени. — Какими судьбами?

— И вам здравствовать, Максим Степаныч! Да вот — по делам забежал… Мелочи всякие накопились. Может чайку пока поставишь?

Проговаривая эту фразу, я стянул со стола лист чистой бумаги и остро заточенный огрызок «Кохинора». Продолжая светскую болтовню, которую заглушал вскипавший чайник (Макс специально не пожалел воды, дабы затруднить прослушку), я написал фамилию, рядом с ней — поставил большой вопросительный знак и пододвинул бумажку к другу. Тот, нисколько не удивившись, молвил что-то типа: «А я только из отгулов. В деревне недельку просидел. Рыбалка там чудесная!» — и одновременно нацарапал следующее:

1. Очень мутная история.

2. Пропал после отпуска. Появился на службе и исчез. На связь не выходит.

3. Исчезновение прикрывают на самом высоком уровне.

4. Причины исчезновения — (?)

Так мы и общались: о природе, погоде, рыбалке, семьях. Больше болтал конечно же я, потому что Максу было нелегко поддерживать треп-маскировку и параллельно отвечать на вопросы. Зато помогали паузы, уходившие на глоток чаю и очередную сигарету.

Итак, вот что у нас получилось:

«Исчезновение могло быть связано с каким-либо старым делом?»

«Не исключено, но вряд ли…» — тут Макс задумчиво поставил еще один знак вопроса.

«Мог он пропасть, получив новое задание?»

«Не мели чушь, — раздраженно нацарапал мой друг, жирно подчеркнув начало фразы, — руководство-то в подобном случае хоть примерно обязано знать, где его искать! А тут полная неопределенность — аж вижу, как они репу чешут».

«Случайность допускаешь?»

«Не более чем на два-три процента: слишком опытный кадр! Огромный стаж работы, а "на земле" был словно щука в пруду. Такого похитить или убить очень трудно; себе дороже выйдет! Да и в ловушку заманить так просто не получится. Умный и осторожный: на случайный конфликт не пойдет, в неизвестную дыру не полезет, а в крайнем случае — вывернется».

«Друзья в конторе были?» — здесь Макс слегка усмехнулся и показал на себя. На бумаге же написал:

«Я был одним из немногих, с кем он контактировал вне служебных отношений. Друзей по пальцам пересчитать можно. Тяжелый человек был в официальном общении: начальство ни в хрен не ставил, к стукачам и подхалимам относился брезгливо. На этой почве и сдружились: подобное притягивает подобное!» — … Макс еще раз ухмыльнулся, а затем с явным удовлетворением вывел:

«А вот тебя хоронить никто не придет. Нет у тебя друзей!»

В ответ я невежливо покачал перед его носом средним пальцем. Продолжая светскую беседу о небывалом урожае кабачков в прошлом году, я выпытывал новые детали:

«Враги были?»

«Открытых — нет. Недоброжелателей — вагон и маленькая тележка!»

«Выходит, хороший человек был?»

«Я с иными и не дружу», — тут Макс улыбнулся и дописал: «Чужая независимость всегда раздражает кучу холуев».

«Мне полуофициально разрешат сегодня осмотреться в его кабинете. Есть шансы?»

«Ты что, дурак? — Макс выразительно покрутил у виска. — Там уже все зачищено, даже если что-то и было».

«Понял. Есть кто еще стóящий у него в контактах?»

Макс погрыз карандаш и написал две или три фамилии. Потом, поразмыслив, добавил ниже: «Дохлый номер! Никто тебе ничего не расскажет. Народ жопой чувствует, что дело тут нечистое. Кому ж охота языком чесать! Особенно перед таким мутным типом, как ты!»

Он задумался и приписал еще несколько имен: «Это наши пенсионеры-отставники, его друзья. Возможно, они будут более словоохотливыми. Но не факт! Старики — контингент тертый и осторожный».

«Что еще сам добавишь?»

«Ничего не скажу, ибо ничего не знаю. Я его после отпуска, кстати, не видел. И еще раз: будь внимателен и осторожен! Везде камеры и микрофоны».

— Ну что, Максим Степаныч, спасибо за чай! Забегу как-нибудь…

— Рад был пообщаться. Заходите! — безучастно и нейтрально отозвался Макс. В то же самое время он приобнял меня и шепнул на ухо: «Бумажку-то потом сожги. А еще лучше — сожри! И удачи тебе, Бродяжка!»

Глава 30. «СЕРЫЙ КАРДИНАЛ»

Еще по дороге в кабинет Макса я приметил небольшой закуток-рекреацию; до всеобщей борьбы с табачным зельем там располагалась маленькая курилка. И, поскольку я решил не рисковать с повторным геройским прыжком из окна вонючего сортира, она пришлась весьма кстати. Камер наблюдения вокруг не было, поэтому я дождался, когда коридор опустеет и свернул в закуток; моментально сорвал куртку, а бейсболку припрятал в сумку. Саму куртку свернул и перекинул через руку, поменяв обличье уже во второй раз.

Я приперся в «контору», не сделав предварительного звонка, не по забывчивости. Здесь существовал тонкий расчет — тот же самый, как в игре с нашим генералом. Ибо наш хитроумный полковник стремился добиться сразу двух целей: застать нужного мне человека врасплох и в очередной раз вызвать, пусть скрытое, раздражение самовольностью и независимостью своих действий. Выражаясь иначе, я в который раз вызывал огонь прямо на себя.

Итак, мой дальнейший путь лежал прямиком в начальственный коридор. Остановившись у одного из кабинетов, я не очень громко, но уверенно и увесисто стукнул в дверь. Затем, не дожидаясь разрешения, переступил порог и изобразил сдержанную и покровительственную улыбку.

На меня уставились два недоумевающих глаза: Иван Александрович вполне ощутимо набирал воздух в легкие, чтобы устроить выволочку незнакомцу, так бесцеремонно нарушившему его личное пространство, но попутно он осторожно оценивал обстановку, опасаясь попасть впросак.

— Добрый день, товарищ полковник. Руководство уже предупредило о моем визите? Меня просили оказать любезность и помочь в поисках, — тут я специально понизил голос, — одного вашего сотрудника. Вы в курсе?

Я недаром выбрал такой оборот: «оказать любезность». Ибо он свидетельствовал о моем предполагаемом снисхождении и даже одолжении.

На одутловатой роже Ивана Александровича отобразилась целая гамма чувств, которые можно было легко распознать даже нефизиономисту… «Почему не предупредил? Как проскользнул? Где уже успел побывать… что разнюхал?» Одновременно я почти физически узрел, как хозяин кабинета потихоньку стравливает загодя набранный воздух через мигом покрасневшие уши.

Ситуация выглядела комично. Чтобы окончательно самоутвердиться и с самого начала очертить тональность предстоящего разговора, я сделал пару шагов, барственно выставил правую руку слегка вперед и застыл в ожидании.

— Да-да, — растерянно бормотал Иван Александрович, — конечно же в курсе. Заходите…

Ему не хотелось терять лицо, но сделать это пришлось, так как моя ладонь, вальяжно протянутая, словно для поцелуя, все еще висела в воздухе. Он торопливо выбрался из-за роскошного стола, полировку которого не оскверняла ни одна деловая бумажка. Мы скрепили знакомство рукопожатием. После липкого прикосновения чужой потной конечности мне, как и всегда, захотелось поскорее вымыть руки.

— Да вы садитесь-садитесь… м-м (он скосил глаза в еженедельник, и я заметил, что тот был открыт аж на позавчерашней дате)… Сергей Геннадьевич. Что же вы к нам так… без звонка нагрянули? Стоило предупредить: я бы подготовился, лично встретил, чайку организовал. — Тут хозяин кабинета слегка запнулся. — Кстати, а как вам вообще удалось сюда пройти?

— Прошу извинить: воспользовался документами оперативного прикрытия. — Я благожелательно улыбнулся. — Мне показалось излишним афишировать в дежурной части свой личный визит к вам; тем более — по такому щекотливому дельцу. Ну вот и… — я протянул бумажонку-пропуск, выписанную в дежурной части.

Он недоверчиво развернул ее, но ознакомился со всеми записями придирчиво и внимательно. Когда глаза наткнулись на закорючки помощника дежурного и сержанта, правая рука Ивана Александровича непроизвольно потянулась к «прямому» черному телефону без кнопок. Растяпе-питекантропу грозила жутчайшая головомойка за утерю бдительности! Лицо Ивана Александровича покрылось красными пятнами, выдававшими пьяницу в завязке. На носу обрисовались большие поры и багровая сетка. «Судя по всему, бросил пить вынужденно — из-за язвы или печени», — безо всякого сочувствия подумал я; опустился без приглашения в удобное и мягкое кресло и вытянул свои длинные ноги.

С комфортом расположившись на дорогой кожаной обивке, я наслаждался чтением чужих мыслей. Первым (и весьма плохо скрываемым) мстительным желанием «товарища полковника» было конечно же разнести в пух и прах нерадивого сержанта, так ловко и подло обманутого на проходной. Вторая мысль благоразумно противоречила первой и опиралась на удачно сочиненную и подсунутую мною выдумку о том, что подобный визит и в самом деле вряд ли стоит афишировать… Третья…

Но тут неловкая тишина прервалась: Иван Александрович поднял трубку и негромко, но раздраженно произнес: «Дежурный! Сержант Симоненко уже сменился? Ушел? … Нет? Тогда передайте ему — пусть задержится. Да-да: пусть торчит и ждет до упора, пока не вызову… Что? Да хоть до ночи!»

Он в сердцах бросил трубку и изобразил подобие улыбки. «Прошу извинить — мелкие проблемы». Я подвинулся сантиметра на полтора поближе, понимающе покивал, изображая участие, и, немножко затянув паузу, сказал:

— Ну что же, не хочу отрывать вас от забот. Давайте приступим прямо к делу. Буду рад, если вы обрисуете конкретные задачи, но для этого мне нужно знать — что здесь вообще стряслось?

Эти вполне закономерные и даже безобидные вопросы понравились еще меньше, чем моя выходка на проходной. Он напрягся. Я же расслабленно молчал.

— Давайте-таки соображу чайку. — Иван Александрович явно нуждался в паузе. — А там и поговорим. — Он заметался по кабинету, доставая чашки, чай и сахар, бормоча при этом что-то невнятное про «накопившиеся дела».

Я припомнил еженедельник и усмехнулся за его спиной. Мне были отлично известны подобные субчики. У любого большого начальника в конторах, как их или наша, всегда имеется именно такой человек. В штатных расписаниях его можно обозвать как угодно: «референт», «консультант», «помощник» и так далее. Не столь важно. Суть оставалась одна и та же: это был личный раб и ординарец «Самогó» — «серый кардинал», чьею обязанностью было шпионить, стучать и попутно «решать вопросы», щекотливость которых не позволяла делать их достоянием широкой публики. Вести себя с такими нужно было всегда одинаково осторожно, осознавая, что все, сказанное тобою, тут же будет передано начальству в перевранной и искаженной форме, несмотря на улыбчивое общение и попытки втереться в доверие. Подобных «коллег» всегда боятся и ненавидят одновременно. Я же относился к ним с неизменной брезгливостью, справедливо полагая, что на эволюционном древе данные субъекты находятся где-то на уровне шакала Табаки из мультика про Маугли.

Чайник наконец-то закипел. Я же решил немножко помочь Ивану Александровичу завести этот непростой разговор… Нет-нет, не из-за человеколюбия! Просто уж таков был мой фирменный метод, в шутку я называл его «кнут и пряник»: сначала следовало привести объект в неустойчивое нервозное состояние, а потом, выражаясь фигурально, «дать полизать ручку». Многолетняя практика показывала, что он отлично действовал на любых уровнях.

— Иван Александрович, — начал я. — Вы можете не пересказывать фабулу. С нею я уже ознакомлен. Если вы не против, я задам несколько вопросов, а потом вы поделитесь тем, о чем я еще не знаю. Итак, первое: в качестве кого я буду представлен? Вы же понимаете, что мне нужно поработать на местности — пообщаться с коллегами, друзьями вашего… м-м… офицера, осмотреть его кабинет и так далее…

Иван Александрович поморщился.

— Поскольку вас здесь никто не знает («ага-ага!» — подумал я), мы посовещались с руководством и выбрали следующую тактику: вы будете представлены как уполномоченный управления собственной безопасности. Но никаких подтверждающих документов мы делать не будем. Выделим кабинет — тот самый, который занимал наш сотрудник. Закрепим за вами специального человека. Если понадобится что-то из документов, стóит только попросить, и они будут предоставлены… Ну, разумеется, с некоторыми… ограничениями в объеме. Если потребуется пообщаться с кем-то из сослуживцев, вы просто скажете об этом мне или ей (при слове «ей» я сразу насторожился). И мы вызовем всех, кого необходимо. Вам этим людям и объяснять ничего не нужно будет…

— Отлично, благодарю вас! — с чувством, но абсолютно фальшиво отозвался я. — Это избавит меня от излишних проблем… Теперь второе. Чтобы работать, нужно знать — с кем и с чем мне предстоит работать. Говоря проще, потребуется список его местных контактов: коллег, друзей, а также — перечень последних дел, скажем — за последние полгода-год; как завершенных, так и не закрытых.

— Да-да, полностью с вами согласен. Все будет! Правда я, если честно, не совсем в теме, у меня другое направление, — его глазки забегали по сторонам. — А вот инспектор предоставит вам и первое, и второе. Ну и полностью введет в курс дела.

— Хорошо. Теперь третье. Из разговора с нашим генералом я узнал, что существует и иной список: те города, где якобы были зафиксированы одновременные подключения мобильного телефона разыскиваемого. Мне дали понять, что в них проживают его контакты, но уже личные. Можно ознакомиться?

Я задал последний вопрос прямо в лоб. Рука Ивана Александровича предательски дернулась к одному из выдвижных ящиков стола. («Все же плохо владеет собою человек!») Он замаскировал направление движения тем, что схватил чашку с чаем и сделал пару долгих глотков. Расплесканная жидкость расплывалась по полированной столешнице, но Иван Александрович не замечал потеков. Он думал.

— Ну что же… Оказывается, вы уже знаете и об этом. Собственно, какие между нами… какие могут быть секреты, ведь одно дело делаем! Извольте.

Он достал и протянул распечатку, ожидая, что я попрошу снять копию. Я взял бумажку и подержал ее перед глазами. Три пункта: фамилии, имена, города и номера телефонов. Через минуту я отдал ее обратно.

— А записывать вы не…

— Нет-нет, — прервал его я. — Хорошая память. Регулярно принимаю таблетки с йодом.

Иван Александрович недоверчиво, но завистливо хмыкнул. Потом отвернулся к пульту, нажал на клавишу и произнес: «Арина Анатольевна, зайдите».

Мы молча пили чай, когда в дверь тихо и вкрадчиво постучали. Низкий женский голос произнес: «Вызывали, товарищ полковник?»

Моя рука застыла на полдороге вместе с чашкой, ибо на пороге возникло нечто неожиданное! Оно было облачено в форму с майорскими погонами, причем размер юбки сантиметров на пятнадцать отклонялся от предписанной уставом длины. «Нечто» обладало роскошными стройными ногами, распущенными темными и слегка вьющимися волосами, а также снисходительным и оценивающим взглядом зрелой женщины.

«Около 32 лет, 178 сантиметров, вес — 54-56 кг, 80-65-95, грудь — "единичка", обувь — 39», — механически фиксировал мой «бортовой компьютер». Не дожидаясь приглашения, инспекторша присела в кресло наискосок от меня и переложила ногу на ногу — совсем как в фильме «Основной инстинкт», разве что это получилось еще более вызывающе и пошло, чем у главной героини.

— Вот, Арина Анатольевна, это — наш… коллега, Сергей Геннадьевич.

Я наклонил голову в знак приветствия и посмотрел ей прямо в глаза. Взгляд был замечен, оценен и благосклонно принят. Девка выглядела, как королева, вела себя, как королева, но с некоторым оттенком легкодоступности и порочности. Такое поведение мне всегда нравилось и возбуждало! Я исподтишка поискал обручальное кольцо: да, так и есть! Вот оно, болтается на изящном пальчике!

— Собственно, я уже предварительно ввел вас в курс дела. Он немного поработает в управлении, поэтому основная задача — организовать доступ в кабинет; находиться вместе с ним, попутно обеспечивая необходимыми материалами; естественно — с некоторыми ограничениями в допуске. Вы будете вызывать сотрудников, чье участие может потребоваться в работе, оберегать от ненужных вопросов и визитов, ну и далее… — фраза многозначительно оборвалась. — Человек он здесь новый, поэтому вы станете сопровождать его по управлению, чтобы не заблудился. От исполнения непосредственных обязанностей я пока что вас освобождаю… скажем на недельку. Договорились?

Иван Александрович изобразил подобие улыбки. Это получилось плохо, поэтому он прекратил гримасничать и произнес:

— А сейчас позвольте распрощаться. Дела…

Мы встали и направились к выходу.

Глава 31. ХАКЕР

К кабинету вели длинные коридоры и нескончаемые лестничные марши. Красавица открыла дверь, сорвав мастичную печать, потом электронным ключом сняла помещение с охраны. Распахнула окно, хотя воздух, на удивление, не был затхлым. И меня это моментально насторожило.

Я сразу же присел и осмотрелся. В кабинете было так же чисто, как и у Сергея дома. Порядок, никакого хлама, безделушек. Безликие папки на полках, большой стол, компьютер, сейф, несколько стульев в ряд и второе кресло — для посетителей. Лампа, письменные принадлежности.

— Скажите, Арина…

— Если официально, то меня зовут Арина Анатольевна Салова. Салова — это по мужу, — зачем-то подчеркнула она, улыбнувшись. — Я инспектор отдела кадров…

— Отлично-отлично, Арина Анатольевна, учту! — прервал я. — Но на правах старшего по возрасту, плюс — старшего по званию, предлагаю перейти на «ты». Мне кажется, так проще…

Арина, слегка рисуясь, медленно подошла почти вплотную. В карих глазах игрались по два десятка бесенят: уж простите меня за такое истасканное и банальное сравнение, но это было чистой правдой! Мой чуткий нос уловил запахи ухоженного женского тела, дорогой помады, ненавязчивый аромат духов и небольшой оттенок каких-то слабых женских сигарет. Увы, но чтобы мгновенно возбудиться и даже перевозбудиться, мне хватило каких-то пяти несчастных секунд!

— Я не против! Значит… значит Сергей? — Арина внезапно рассмеялась. Смех звучал неплохо, но излишне громко, а значит — немного неестественно.

— Что такое?

— Смеюсь от совпадения. Не обращай внимания! Хозяина этого кабинета звали Сергеем. И… я тоже с ним дружила. Короче, легко запомнить!

Мысленно отметив обороты «звали» и «тоже дружила», я лишь пожал плечами. Достал записную книжку и перенес в нее фамилии, адреса и телефоны, которые выцепил у Ивана Александровича. Память у меня действительно была отличной, но ее в любой момент мог подвести алкоголь. Арина стояла бок о бок, почти вплотную, не делая никаких попыток отстраниться. Она заглядывала в записи через мое плечо.

«Ну-ка, — размышлял я, — а что если чуть оживить наш разговор? И заодно посмотрим, адекватно ли ты отреагируешь, если резко сменить тему?»

— Слушай, Арин! Честно признаюсь: как только ты вошла, сразу припомнил мою любимую Энди Макдауэлл! Ну вот клянусь! Смотрела «Четыре свадьбы и одни похороны»? Или знаменитый «День сурка»? Она ж на тебя чертовски похожа! Неужели никто об этом не говорил?

Надеюсь, вы поняли, что льстец специально избрал такой оборот: «она на тебя похожа», — а не «ты на нее»! Кстати, на сей раз я не врал, ибо и в самом деле обожал эту актрису. И Арина была с ней почти что на одно лицо!

— Ой, правда? — засмущалась она. Официальные интонации сразу сменились, отчетливо прорезался просторечный выговор. — Не-а, никто! Серьезно?

— Еще бы!

Я помолчал, предоставляя ей возможность обдумать мои слова и насладиться вышесказанным. И затем продолжил:

—  А первое поручение у меня такое. Раскопай дела, которые вел твой… друг, скажем, последние полгода перед уходом в отпуск. Угу? А я пока поработаю с материалами в папках. Кстати, включать компьютер твое руководство разрешило?

Она согласно кивнула и показала на кнопку сетевого фильтра:

— Пользуйся, сколько хочешь! Только, конечно же, просили ничего не копировать, ну и распечатки делать нельзя. Видишь, даже все порты бумажками с печатями заклеены.

— А сколько времени тебе нужно, чтобы подобрать дела?

— Ну… полчасика-часик. Пока до архива доберусь, пока в секретариате побываю…

— Замечательно! Я, пожалуй, начну с тех полок. Думаю, в них никакой «секретки» нет? Вот и отлично! … А как насчет этого? — я показал на сейф.

— Дубликат ключа имеется. Если нужно — откроем в моем присутствии.

— Хорошо. Тогда ты пока иди, а я и компьютер запущу, и папки достану. Кстати, нет тут какой-нибудь тряпочки? … Вон сколько на них пыли осело, пока кабинет закрытым стоял. Сам измажусь и, заодно, стол весь перепачкаю!

Она немного помялась, потом решительным движением открыла небольшой платяной шкаф и буквально сразу же извлекла откуда-то из картонной коробки одноразовую ярко-желтую тряпочку, попутно смочив ее водой из чайника.

Судя по всему, Арина не только отлично ориентировалась в содержимом шкафа, но и знала, что в чайник набрана вода. Учитывая, что такой аккуратист, как хозяин кабинета, не мог уйти в отпуск без того, чтобы не вылить ее в раковину или унитаз, стало ясно: в кабинете побывали посторонние. И побывали не один и не два раза! Чтобы упрочить догадку, я взял чайник и хлебнул из носика. Вода была свежей и почти что холодной.

— О, полегчало! — я изобразил удовлетворение. — А теперь вот: закрой-ка ты меня снаружи, чтобы лишних вопросов ни у кого не возникало — чего это здесь посторонний человек копается. Ага?

Она послушно кивнула, и вскоре в замке повернулся ключ. У меня имелось, как минимум, тридцать свободных минут.

В кабинете, как и предупреждал Макс, возможно были замаскированы видеокамера и микрофон. Однако пользоваться постановщиком помех было противопоказано — это раскрыло бы мои намерения! Поэтому дальнейшие действия следовало осуществлять крайне осторожно.

Итак, принтер стоял на столе рядом с компьютером. Я картинно потянулся, наглядно демонстрируя, как лень мне копаться во всем этом бумажном хламе. Потом принялся доставать многочисленные дела с высокой офисной полки; причем папки я старался бросать так небрежно, чтобы они в конечном итоге заполнили бы все пустое пространство столешницы. Затем я снова сыграл на публику: недоуменно осмотрелся по сторонам, словно размышляя — куда пристроить оставшееся? Помедлив, я решительно выдернул сетевой шнур и USB-кабель из принтера; поднял его и перетащил на стул. На столе остались болтаться два бесхозных провода. Вокруг них я тут же накидал еще несколько папок и удовлетворенно уселся в кресло.

Арина не соврала: все порты были заботливо заклеены бумажками-маркерами с оттиском номерной печати, чтобы исключить несанкционированный доступ. Но дата-кабель, соединявший принтер и системный блок, тоже выходил из аналогичного порта. И сейчас он интересовал меня больше всего, так как был опечатан только с одной стороны! «Ох, дебилы!» — радостно подумал я.

Осталось разыграть вторую часть пантомимы. Я взял свою небольшую, но объемистую брезентовую сумочку защитного цвета, положил на колени и покопался в содержимом. Достал телефон, потом откинулся в кресле и лениво устремил глаза в потолок. Одним пальцем набрал знакомый номер и замер в ожидании гудка. Другой же рукой я на ощупь искал две необходимые вещи: USB-переходник и переносной мини-винчестер. Они и прочее техническое барахло — флэшки, карты памяти, разнотипные коннекторы, проводки и шлейфы — всегда хранились в недрах сумки и не раз выручали ее хозяина.

— Алло, Саш! … Можешь говорить? … Да, это я. Нет, еще не уехал. Готовлюсь к отпуску. Доложи мне по нашему бригадиру, но только будь краток. Обещаю не перебивать; если что — уточним в конце разговора.

Я прижал трубку плечом к уху. В то же самое время в руке у меня оказалась влажная тряпка, которой я, словно машинально, начал протирать ледериновые казенные папки, небрежно швыряя их обратно на стол. Улучив момент, когда тряпка невзначай накрыла дата-кабель, вторая рука проскользнула под нее и ловким движением подключила винчестер через переходник. Затем я замаскировал железку тряпкой и одной из папок.

Я рассеянно включил сетевой фильтр и нажал на пусковую кнопку, не забывая вставлять по ходу дела реплики «ага» или «ну-ну»…

Затем разместил руки над клавиатурой, благо, быстрые движения моих пальцев были скрыты от сторонних наблюдателей, так как она выезжала из-под столешницы на специальной подставке. Улучив мгновение, я нажал на «F8» и мгновенно вошел в BIOS — святая святых предварительной настройки любой материнской платы. Перенаправить же компьютер с загрузочного сектора внутреннего винчестера на внешний носитель было делом пары секунд.

Ну а теперь я хочу подробно пояснить мои действия всем присутствующим. Как правило, в любой государственной конторе на любом компьютере установлена пиратская (то есть априорно нелегальная и взломанная) версия древней, аки экскременты мамонта, операционной системы. И шифрование данных в ней, включая защиту разделов диска, либо отсутствует вовсе, либо находится на таком зачаточном уровне, что получить доступ к служебным и пользовательским файлам может любой школьник — не взирая на всякие «пароли на вход» и прочую легко взламываемую дребедень.

Именно этим я и воспользовался. В моих руках находилось мощнейшее средство — так называемая «forensic» (криминалистическая) версия GNU/Linux, запустив которую с внешнего загрузочного носителя, я мог преспокойнейшим образом искать, восстанавливать и просматривать любые файлы, а также взламывать парольные фразы и обходить многие виды защиты. Кроме того, на выносном винчестере был зашифрован отдельный, весьма большой раздел, куда я и собирался скопировать всю информацию, полученную мною таким зловредным и нелегальным образом.

Компьютер быстро загрузился. Я удерживал телефон, продолжая бесцельную болтовню с Сашкой, а свободной рукой изображал вялую активность. Но на самом деле я успел осуществить сразу несколько операций.

Во-первых, специальная команда показала мне все носители, существующие в стационарном компьютерном блоке. Как и предполагалось, винчестер был разбит на два логических диска. Я тут же перешел на системный раздел и осуществил поиск служебных файлов, созданных либо измененных за последние четырнадцать дней. Результаты меня не удивили: компьютер запускали, причем запускали неоднократно! И это, как отлично было видно, происходило именно во время отсутствия хозяина кабинета. Затем я перебрался на пользовательский раздел и запустил небольшую консольную утилиту, которая позволила восстановить рабочие файлы, удаленные с винчестера за последние две недели. Ну и третья команда рекурсивно, то есть полностью, скопировала содержимое каталога с документами в мою зашифрованную партицию.

Если говорить совсем честно, заполучив доступ к одному компьютеру, я автоматически получал его и к сотням других машин, подключенных к единой локальной сети. Уверен, что «защита» их была обеспечена на схожем уровне «безопасности», — и я мог бы резвиться в местной сетке сколь угодно: скачивать секретные файлы, осуществлять иную вредоносную деятельность. Например — подсунуть коллегам на прощанье целый «букет» разнообразнейших вирусов (они дожидались своего часа в отдельном каталоге винчестера), активация которых в сети позволила бы мне и в дальнейшем осуществлять незаметный, безопасный и нелегальный доступ к их компьютерам… За подобное разгильдяйство, кстати, следовало строго карать в первую очередь местных системных администраторов. Но я пришел сюда вовсе не за пакостями и посему легко удержался от соблазна. Кроме того, наш «хакер»-самоучка был серьезно ограничен во времени.

Последнее, что нужно было обязательно сделать, так это уничтожить следы моей тайной активности… Вуаля! Вся секретная операция заняла не более пятнадцати минут. Я распрощался с Сашкой, потом осуществил обратные маневры: выключил компьютер, незаметно извлек из-под тряпки винчестер-выручалочку и скрытно уложил его в сумку.

Энергично потерев руками, я удовлетворенно подумал: «Магия Linux!»… И в это время в дверях повернулся ключ.

Глава 32. СТРАННЫЙ ОБЕД

Арина вернулась — вся вспотевшая, раскрасневшаяся и нагруженная кучей многотомных дел. Поверх кипы папок лежала бумажка: недельный пропуск, две подписи: начальника дежурной части и одного из замов, фиолетовая печать. Все в порядке! Я свернул и уложил листок в карман.

— Вот… все, что нашла. — Она вывалила папки на свободный стул.

— Молодец, Арин! А я тут без тебя настоящий кавардак устроил. Видишь, на столе даже места свободного не осталось — пришлось принтер убрать! Запустил было компьютер, да потом сразу выключил — решил тебя дождаться… Ничего, закончим — вот тогда и наведем порядок. Чем мне тебя занять, пока буду в бумажках копаться?

— Я с тобою посижу. Книжку вот захватила, — она издалека показала мне пестрый мягкий переплет какого-то женского бульварного чтива. Узрев фамилию автора, я поморщился. — Чай тебе могу сделать. Потом на обед сходим, если проголодаемся.

С этими словами она опять заперла дверь, удобно умостилась во втором кресле и раскрыла книгу. Минуту спустя она сказала: «Жарко, устала… Знаешь, сколько папок пришлось перебрать!»

Арина включила напольный вентилятор (кондиционера в кабинете не было), сбросила туфли и вытянула ноги на соседний стул. При этом она умудрилась так же непринужденно (словно это вовсе и не было задумано ранее!) расстегнуть форменный галстук — он крепился на двух резиночках, а за ним — и пару верхних пуговок на рубашке. Галстук повис на блестящей уставной заколке с гербом, а на шее обнажился ранний весенний загар.

Я пристально обвел ее глазами.

— Где успела загореть?

— Ну как «где»? На дачном участке. С дочкой ездили в прошлые выходные. Муж в служебной командировке (она почему-то слегка замялась)… в длительной, уже почти полгода; так что приходится пока одной. Солнце припекает, правда по ночам под двумя одеялами согреться не могу. Ничего, если я так посижу? Начальство все равно не увидит!

Я кивнул, уселся за стол и принялся перелистывать папки. За этим занятием прошло несколько часов. Это было, наверное, самое бестолковейшее времяпровождение за годы моей службы. Представьте себе несколько тонн песка, которые внезапно вывалили у вас перед носом, а потом предупредили: «Возможно, тут находится пара крупинок золота. Возьми лупу, пинцет и разыщи их! Причем успех мы тебе не гарантируем».

Примерно так было и сейчас. Я копался в делах; вначале старался читать их медленно и вдумчиво, потом ускорил свой темп, а под конец стал просто пробегать глазами. «Редкостная туфта, — думал я, переворачивая очередную страницу, — никаких зацепок, да и вряд ли они повстречаются».

Я невидящим взглядом уставился в одну из страниц, размышляя обо всех странных и непонятных вещах, которые обнаружили мы с Игорем в пустой квартире, и попутно все чаще и чаще поглядывал на Аринины голые ступни. Эта чудесная часть женского тела всегда приводила меня в состояние возбуждения, причем такого, что на чисто физическом уровне сразу же начинал ныть низ живота. И данная ситуация не была исключением.

Ощутив чужой неподдельный интерес, Арина вдруг слегка сдвинула ногами стул и сменила позу, чтобы облегчить мне обзор. Одновременно она искоса бросила оценивающий взгляд в сторону стола. Я отлично осознавал, что прямо здесь и сейчас творилась типичнейшая провокация… но ничего не мог с собой поделать!

— Что ты там говорила про обед? — спросил я, чтобы переключиться с неприличных мыслей на что-нибудь более пристойное.

— Да можно уже выдвигаться, сейчас как раз очередь поменьше будет, — ответила инспекторша.

— Ну тогда пойдем. — Я захлопнул очередную бесполезную папку и решительно встал из-за стола. — Только ты это… приведи себя в порядок (я позволил себе улыбнуться уголками губ), а то люди подумают, что мы тут черт знает чем занимались!

Она ответила многозначительной улыбкой: «Не беспокойся! Не подумают». Застегнула две пуговки, вернула на место форменный галстук и натянула туфли.

Я вышел первым. Арина заперла кабинет, затем внезапно легонько прихватила за локоть и указала: «Нам вот туда»…

К столовой пришлось добираться через два здания и переход. Я безразлично шествовал, стараясь не оглядываться по сторонам. А Арина… Арина почему-то внезапно стала очень оживленной. Она принялась рассказывать о недавней поездке на дачу, периодически касаясь меня плечом, улыбаясь и заглядывая в глаза. Со стороны это напоминало, будто рядышком непринужденно идут два хорошо знакомых человека, которых связывают длительные и дружеские отношения. «Ну и спектакль, — раздумывал я, — интересно, на кого он рассчитан?»

Местный народец, то и дело встречавшийся в коридорах, с любопытством поглядывал в нашу сторону.

Та же чепуха творилась и в столовой. Десятки глаз, словно по команде, ощупали нас с интересом и недоумением. Я и ухом не повел; на моем лице застыла снисходительная и благожелательная маска. Мы подошли к раздаче и выбрали два подноса, которые казались почище. Я сильно проголодался, поэтому заказал себе полный обед. Арина взяла скромный салатик, второе и компот, коротко прокомментировав: «Худею. Лето впереди». Попутно она раскланивалась со множественными знакомыми и периодически весело перекидывалась с ними парой-тройкой фраз, однако всем видом Арина подчеркивала, что пришла сюда именно со мною.

На кассе я настоял, что плачý за двоих. Она поблагодарила и вновь слегка прикоснулась к моему предплечью. Кассирша проводила ее жест взглядом, но промолчала.

Нам достался небольшой отдельный столик. Мой рот был занят едой, а вот Арина что-то щебетала без умолку. Я лишь успевал кивать, пытаясь делать вид, что поддерживаю разговор. Короче говоря, спектакль продолжался, и я размышлял, как из бессловесного статиста побыстрее превратиться в исполнителя главной роли — то есть взять ситуацию под свой контроль.

Обед закончился. Я собрал грязную посуду и понес ее к окошку мойки. Мы вышли из зала и двинулись обратно. Столовая — ох уж эти типовые проекты! — располагалась, как и в нашем управлении, почти напротив туалета. Арина опять что-то оживленно защебетала. В это время в конце коридора показался Максим; он шел навстречу, играясь с пачкой сигарет. Мой друг безучастно обвел нас глазами и, не дойдя трех-четырех метров, внезапно выронил зажигалку. Арина обогнула его, бросив: «Привет, Макс!» Мне же пришлось притормозить: тот, присев, чтобы подобрать свое кресало, нарочно загораживал путь. Он указал пальцем на туалет. Я едва заметно подмигнул и пошел дальше. Догнав Арину и пройдя с ней метров двадцать, внезапно остановился.

— Арин, где тут у вас… одним словом, комната для мальчиков? Курнуть хочу, ну и все остальное…

— Только что прошли. По правой стороне; видишь — вон там, куда этот длинный свернул! … Я подожду тебя в холле, ага?

Я кивнул и, не ускоряя шаг, размеренно двинулся в сортир. Дверь за мною захлопнулась. Мой друг, расстегнув ширинку, стоял у писсуара и задумчиво курил. Я обвел глазами пустоту под дверями кабинок: в туалете больше никого не было.

Глава 33. СОРТИРНЫЕ ПОДРОБНОСТИ

Я тут же зажег сигарету. После сытного обеда табачный дым казался блаженством. Заняв место у соседней фаянсовой тумбы (какой-то негодяй изрядно обоссал ее с внешней стороны), я скосил глаза на Макса.

— Бродяжка, ты в порядке? — осведомился он вполголоса.

— А что? Не похоже?

— Ты совсем сдурел, чтобы купиться на такую дешевую подставу, да еще и на глазах у всего управления? Мне аж час назад «доброжелатели» доложили, что по конторе бродит какой-то непонятный хмырь, типа тебя: якобы ревизор или «безопасник», явно откуда-то сверху. Заперся в чужом кабинете с этой … (он употребил витиеватое и изощренное ругательство) подстилкой в погонах; мол, сидит и копошится в каких-то документах. Серег, ты ж просто не знаешь, кто она…

— А кто? — поинтересовался я.

— Чужая жена…

— Уже в курсе, — перебил я, — сама доложила.

— Да погоди ты, — Макс отмахнулся сигаретой, — дело вовсе не в этом. Она тут у нас числится, как бы тебе помягче сказать, по «особому назначению». Да и взяли-то ее на работу по блату — как поговаривают, «кому надо» подогнали офигенный презент; могу даже назвать какой и сколько у него колес, только тебе это ни к чему! Девка, как видишь, слаба на передок, хотя и умная: по-крайней мере, отдает себе отчет в этой слабости, но вот только никак со своим отверстием совладать не может.

Муж — неплохой парень, я его знаю. По командировкам, бедолага, непрерывно мотается, семью обеспечивает. Поэтому руководство ее частенько и использует в определенных целях, например, высокого гостя из министерства встретить да сопроводить… Ну или подставить дурачка какого, типа тебя. Теперь уразумел?

Я выплюнул бычок в писсуар и зажег вторую сигарету.

— Ты ж пойми, что мне ее навязали.

— Вот! Ради тебя весь спектакль и устроен. Они, похоже, и свои гадкие делишки хотят чужими руками обтяпать, и тебя попутно скомпрометировать. Только одного не пойму — второе-то зачем? То ли из общей гнусности своей исходя, то ли на Бродяжку «заказ» имеется. И исходит он, возможно, от твоего собственного руководства!

И еще, Сереж. Не понимаю я иногда эту девку! Вроде как дешевка, но и на хорошие дела способна. Даже мне как-то помогала по службе. Во-всяком случае, врет она плохо, поэтому на откровенность ее раскрутить можно! Я б на твоем месте этим воспользовался. Но только пусть ее искренность особо не расслабляет — за радостью может последовать любая гадость…

Макс помолчал.

— Это все, что хотел доложить… Уразумел?

— Понял, Максимка… И спасибо за информацию. Но моя задница — тоже весьма чуткий прибор. И она сразу подсказала, что дело тут нечисто! Кроме того, учти: я всю сознательную жизнь не давал собою рулить и управлять. Так что здесь они очень сильно промахнулись: имею в виду подставу в юбочке. Они, Макс, сами будут под мою длинную дудку плясать. Обещаю!

Я выдохнул дым.

— Кстати, девка-то — очень ничего, — признался я другу. — Я от ее ног оторваться не могу! У меня, веришь, как поднялся сразу, так и не опускается. Честно!

— Во-во! Ты ж тоже удержу в этом деле не знаешь! И когда женский пол на расстоянии ста метров чуешь, у тебя последние мозги отключаются. А чужая юбка — для тебя персональный вызов. Короче, вы друг для друга прям созданы! Я потому и забеспокоился, когда вас вдвоем узрел…

Макс подавил смешок и резко поддернул ширинку, давая понять, что разговор окончен. Но я слишком хорошо знал своего спасителя.

— Что? Что еще? Договаривай…

— Похоже, ты после моих слов только воодушевился. Лишь бы всунуть! — саркастически произнес он и, неожиданно весело, вполголоса пропел на мотив итальянской арии: «Будь осторо-ожен… трип-пер возможен!» — Во-всяком случае, я от нее как-то уже подхватил… По дикой пьяни. Случайно! — Он подчеркнул последнее слово.

С этими словами Максимка смачно раздавил бычок о кафель и вышел из сортира.

Глава 34. АРА — РАД!

Остаток дня прошел примерно так же. Я пролистал почти треть папок. Потом Арина уселась рядышком, и мы включили компьютер. Она уткнулась в книжку, но изредка поглядывала на экран. Я отсортировал данные по времени и последовательно открывал файл за файлом, просматривая их содержимое.

Примерно в шесть вечера я сказал: «Ну, что же… На сегодня — точно хватит! По домам?»

Арина потянулась. «Чуть не задремала тут с тобой, — томно, но несколько наигранно произнесла она. — Ты на машине?»

— Никогда автомобиля не было, хотя водить умею, правда очень плохо, — коротко признался я. — Меня в основном возят. Друзья… ну и прочие.

— Подбросить?

Я понял, что ситуация, тщательно спланированная где-то в верхах, продолжает развиваться, но не спешил отвечать отказом. Было любопытно — что же случится дальше?

— Да привык пешком. Тут к вам ведет одна чудесная парковая дорожка. Хотя, в принципе, не против. А это удобно?

— Я домой-то особо не тороплюсь… Дочка после школы еще и на музыку ходит. Возвращается поздно и сразу за уроки. Так что я свободна.

Я выключил компьютер и взял куртку:

— Тогда закрывай кабинет и беги переодеваться. Я выйду через дежурку самостоятельно и буду ждать около стоянки.

Она провела меня какими-то незнакомыми коридорами к лестнице, ведущей на первый этаж, и ускользнула в левое крыло здания. Добравшись до дежурной части, я запустил руку в джинсы, достал оттуда свой фиктивный утренний пропуск и сунул смятую бумажку в щель бронированного стекла. Суточный наряд конечно же успел смениться, но мой питекантроп все еще сидел в стеклянном «аквариуме». Вид у него был несчастный и подавленный — бедолага до сих пор дожидался заслуженной взбучки, пока не подозревая — за что именно. Я заговорщически подмигнул ему и приложил руку к «пустой голове», отдавая честь. Тот понуро отвел глаза.

Арина появилась через двадцать минут… За это время из конторы успело радостно («ура, конец работе!») вынестись несколько сот сотрудников, и почти каждый окидывал меня любопытствующим взглядом. Да, слухи здесь распространялись быстро! Я стоял и безучастно курил одну за другой, бросая бычки прямо на шикарный газон, чью ухоженность не рисковала осквернить ни одна собачка.

«Извини, там нужно было…», — она неопределенно кивнула куда-то в сторону. Исходя из того, что переодевать ей было всего ничего, следовал вывод, что Арина уже успела доложиться Ивану Александровичу или кому повыше. Я понимающе хмыкнул и подержал ее сумочку, пока она открывала дверцу автомобиля.

Чтобы разместить ноги, мне пришлось отодвинуть переднее сиденье почти до упора.

— Тебе куда? — спросила она.

Ответ был заготовлен заранее — мне не терпелось наконец-то взять ситуацию под собственный контроль. Выдержав приличествующую паузу, полковник сказал:

— Знаешь, я, собственно, тоже особо никуда не тороплюсь. Живу один, даже кота нет. Забот сегодня никаких. Если хочешь, давай съездим в кафешку, есть одна на примете, почти что в центре. Посидим, поболтаем… Эти дела так голову забили, что тянет переключиться и развеяться. При желании, можем даже слегка употребить — у них и вино неплохое, и коньяк приличный имеется. И не беспокойся — в моей компании никакая ДПС не страшна! Ты ж машину наверняка у дома паркуешь? Вот и отлично: сначала тебя доставим, а потом такси вызову… Идет?

Я заглянул в ее глаза.

Судя по всему, внезапное предложение ломало какие-то ее планы. Но Арина лишь улыбнулась и молча завела машину. «Командуй, куда ехать», — произнесла она и ловко вырулила с площадки. Мы понеслись по объездной дороге, чудом миновав начинавшуюся пробку.

Кафе действительно располагалось почти в самом центре города, поэтому близлежащие улицы и парковки были забиты автомобилями. Но я и рассчитывал оставить машину где-нибудь в отдалении, чтобы после кафе имелись запасные пятнадцать минуток для откровенного разговора без свидетелей, случись поблизости от столика какая-нибудь непредвиденная и любопытная компания. Диктофонов и прочей записывающей гадости в сумочке Арины я не боялся: моя рука незаметно поглаживала «глушилку» сквозь ткань сумки.

Мы загнали машину в какой-то грязный дворик и вскоре очутились возле кафе со смешным названием «Ара-рад!». Я придержал тяжелую дверь и пропустил Арину вперед. Огляделся: зал почти пустовал: основная часть посетителей подтягивалась ближе к десяти-одиннадцати вечера. Хозяин бросил на нас внимательный взгляд из-за стойки и уже через тридцать секунд поспешно возник рядом.

Его я хорошо знал. Мой друг-армянин, Самвел. Когда-то я отбил его от «наезда» моих не в меру алчных коллег, предложивших «крышевать» заведение. Вот почему он был действительно рад моему визиту. Ну и не только: еще я дружил с его женой, миниатюрной и очень красивой армянской женщиной, и двумя изумительными дочерьми, к сожалению — пока что несовершеннолетними. Как-то, часа в два ночи, сидя с ним за столиком в потихоньку пустеющем заведении, я то ли в шутку, то ли взаправду предложил: «Самвел, когда вырастут, отдашь за меня одну?»

Он не обиделся. «Сережа, — мудро предложил мой друг, — я их люблю и не хочу насильно устраивать чужую семейную жизнь. Сам предложишь руку и сердце: согласятся — забирай! Хоть двоих сразу! Если, конечно, прокормишь — на свою-то зарплату». И улыбнулся, подлив нам коньячку. После этого я зауважал его еще больше.

Итак, заросший седой щетиной, лысоватый и грузный Самвел воскликнул: «Привет, Серый! И вам здравствуйте, девющка», — и галантно принял у Арины верхнюю одежду. Самвел был известным дамским угодником, поэтому на его лице проскользнула довольная ухмылка. Хозяин почтительно провел дорогих гостей в отдаленный отсек-уголок. Я, как вы уже поняли, любил подобные места: можно было оставаться незамеченным, в то же самое время — держать в поле зрения почти весь зал.

Самвел услужливо подвинул стул поближе к Арине, аккуратно разместил ее плащ и мою куртку на небольшой вешалке… «Тебе как обычно, Серый?»

Я вопросительно посмотрел на спутницу:

— Знаешь, Арин, я всегда беру одно и то же, поэтому в меню особо не заглядываю. Можешь на меня положиться? Тем более, что Самвел с женой готовят чудесно: тебе в любом случае понравится!

Она окинула меня ироничным взглядом:

— Судя по всему, ты берешь тут одну и ту же водку! — Арина внезапно засмеялась, легко и открыто. Я непроизвольно улыбнулся. — Ну а к ней-то хоть что-нибудь на закуску будет?

— Ты почти угадала. Я беру одну и ту же водку. Открою страшную тайну: коньяк я терпеть не могу, но, увы, частенько заказываю именно его: то друзей угостить, то женщин до нужной кондиции довести. Да и Самвел постоянно бегает за мною с бутылками, которые ему «только что привезли из Армении». Тут разве откажешь? Кстати, можешь попробовать: я хозяину полностью доверю. Не отравит! Ну а красное вино здесь просто великолепно!

Подпаивать тебя сильно пока не собираюсь, — я намеренно сделал упор на слове «пока», от чего ее глаза слегка округлились. — А заказать хочу жареную баранину: большие куски на маленькой-маленькой косточке, с небольшой прослойкой жира. Оторваться просто невозможно, гарантирую! Ну и салат. Сырную нарезку к вину: брынза и прочее. Лаваш. Точка. Идет?

Она согласно кивнула, грустно добавив: «Прощай, похудание!»

Самвел унесся на кухню, командуя на армянском. Арина разглядывала себя в зеркальце, затем принялась возиться с телефоном. Я специально отвел глаза и сделал вид, что ищу сигареты. Одновременно полковник нажал на кнопочку прибора и стал искоса наблюдать за последствиями. Она набрала какой-то номер и приложила ухо к трубке. Через минуту Арина недоуменно потрясла телефоном и всмотрелась в дисплей. Мне был хорошо виден зал: несколько человек сделали практически то же самое, а какой-то студентик, гордо восседающий с одинокой чашечкой кофе, стал судорожно тыкать пальцами по своему модному планшету. Связь отрубилась напрочь! «Ай да Игорек, ай да сукин сын!» — подумал я ласково.

— Да не обращай внимания: час пик, сеть перегружена. И принимает здесь плохо — вокруг сплошь позастроено железобетонными коробками, они и экранируют. Тут часто так.

Арина успокоилась и небрежно сунула телефон обратно. В это время к столику подлетела умопомрачительная худенькая девчонка с изящно изогнутым носом и едва намечающимися усиками. Вот только попка была слегка тяжеловата… «Привет, дядь Сереж, сейчас все будет!» С этими словами официантка тщательно протерла абсолютно чистый столик, выставила пепельницу и четыре разнокалиберных пустых бокала — два побольше и два поменьше. Рядом возник графинчик с коньяком, спустя секунду — еще один; вино искрилось рубинами. Горячий лаваш был порезан на крупные куски. Сырная нарезка радовала глаз. Затем стол украсила большая салатница. Я мигом ощутил голод… и вдохновение!

— Налить вам, дядь Сереж, или сами? — как настоящая восточная женщина, она обращалась исключительно к мужчине, то есть к главе стола, полностью игнорируя Арину. Та была для нее пустым местом.

— Спасибо, Гоарочка, спасибо, моя любимая, — я прикоснулся к ее предплечью и едва ощутимо погладил. От локтя и до запястья смуглую ручку покрывал темный пушок.

Наш полковник всегда млел от близкого присутствия красивых восточных женщин, например — тех же цыганок, и Арина молча наблюдала за моими ухаживаниями, заметно напрягшись и насупившись.

— Я сам справлюсь. Как там мама?

— Уже жарит. Привет вам передает, но выйти в зал пока не может.

— Ты ж в этом году школу заканчиваешь, да? Куда потом?

— Пока не решила. Родителям помогать надо, но всю жизнь с подносом бегать не хочу! Постараюсь на бесплатное отделение поступить: программирование там… или математика. — Она еще раз машинально протерла столик и умчалась обратно на кухню.

Гоар великолепно играла в шахматы, наверное — на уровне одного из разрядов, обладая аналитическим, свежим и неординарным умом. Поэтому программист или математик из нее получился бы неплохой. В те редкие вечера, когда кафе полупустовало, мы иногда устраивали с нею блиц-турниры — по пять минут на каждую партию. Усевшись первый раз за шахматной доской, я полушутя предложил: «Ну что — играем на раздевание?» Однако после третьего позорного разгрома был искренне рад, что беспощадная армянская школьница не приняла мое предложение всерьез: через полчаса я рисковал оказаться абсолютно голым! А один раз, к своему стыду, мне пришлось сдаться уже после девятого хода.

Я улыбнулся воспоминаниям и перевел взор на спутницу.

— Нравятся молодые девчонки? — с некоторым вызовом взглянула на меня Арина, пока я разливал коньяк по бокалам.

Я немного затянул с ответом.

— Нравятся? М-м… кто знает. Просто нравятся хорошие люди. Разные: молодые, не очень молодые, да и в возрасте — тоже. Я человек простой и особенно уважаю тех, кто вкалывает, и вкалывает тяжело: официанток, продавщиц. У меня много знакомых, но мало друзей. А последних я очень и очень люблю! Поэтому давай за знакомство?

Арина жеманно взяла бокал (мол, «и не такое пили») и как бы непроизвольно провела языком по полуоткрытым губам. Дешевый трюк, но он подействовал безотказно — я опять возбудился. «И это все, на что ты способна?» — подумал наш похотливый полковник, но вслух произнес: «За встречу. За нас!»

Мы выпили. Я раскидал по тарелочкам кусочки сыра и брынзы, разломал руками лаваш и сразу же налил еще по одной. Арина податливо кивнула, но попросила: «Не гони так сильно. Тут еще и вино. А то тебе придется меня домой на руках тащить… Хоть я и легонькая».

Мы повторили. В это время на столе волшебным образом возникло блюдо с сильнопрожаренными кусками мяса. Я потянулся за вином.

— Арин, — предложил я, — мы с тобой такие люди, что нас обязательно потянет на пустопорожний треп о работе. Давай хоть сегодня не будем, ага?

Она чокнулась со мною тяжелым бокалом. Затем опять ухватилась за телефон: «Сейчас, одну секундочку, дочку наберу». Я незаметно выключил «глушилку»… «Доча, ты как? Сама доберешься?»

Дав ей поболтать, я вновь нажал на кнопку и достал из пачки очередную сигарету.

— Ну расскажи что ли о себе немножко… Всегда интересно с новыми людьми знакомиться, — я попытался перехватить инициативу в застопорившемся было разговоре…

Ее ресницы удивленно приоткрылись. Арина задумалась, сосредоточенно наморщила лоб, но потом все же решилась:

— Да так… ничего интересного. Если в двух словах, то я — обычная сельская девчонка, уличная: курила в девчачьем туалете, много шлялась с парнями, училась средненько. Потом поступила в юридический, на коммерческое отделение. Там и с мужем познакомилась. Родила рано, поэтому высшее образование как-то мимо меня пролетело, хотя диплом все же получила. Родители устроили в нашу контору, там всю сознательную жизнь и проторчала.

— И как работа, устраивает? — спросил я и сразу засмеялся: «Вот черт, договаривались же…»

Она пожала плечами: «Служба как служба. Приказы, рапорта, докладные, отчеты. Вокруг отираются толпы ухажеров в погонах. Постоянно что-то делаешь, крутишься, домой возвращаешься поздно. Муж в командировках, видимся редко».

— Слушай, спросить тебя хотел, — я приступил к главной части, попутно подливая коньяк, — а с Сергеем-то как познакомилась? Что вас связывало?

Она неуютно передернула плечами. Наши взгляды скрестились.

— Что, неужели доложить успели?

Я изобразил недоумение:

— Ты о чем? Сама ж сказала, что дружила. Помнишь?

Арина расслабилась, опустила плечи и взяла бокал. Выпила его почти до дна и помолчала.

— Да. Есть такое дело… Как-то случился его день рождения. А мы тогда особо и знакомы не были, разве что здоровались. Народ разгулялся, под вечер к ним в отдел с поздравлениями сотрудники из других подразделений потянулись. Ну и меня девчонки захватили: «Муж, Аринка, у тебя все равно по командировкам вечно мотается, пойдем — познакомишься»… Одним словом — «познакомились»!

Она произнесла последнее слово так, чтобы исключить любые двоетолкования. Я решил закосить под дурачка и вопросительно взглянул на нее: «В смысле?» Одновременно я незаметно подлил вина. Арина все же проследила за моими маневрами и вздохнула, взглянув на полный бокал. Алкоголь начинал действовать, но пока что весьма слабо.

— Да все ты понял, Сереж… Ты ж не идиот! Зашли, все ему цветы-конфеты-бутылки по очереди суют и лобызают в щечку. А у меня и подарка с собой не было. Я ему говорю: «Извините, я сюда не собиралась. Но вот вам мой единственный подарок». И целую его прямо в губы. Обнялись, хотя в кабинете народу куча — стоят и глазеют! А мы… мы оторваться не можем. То ли он меня не отпускает, то ли я его. Так и не понятно — кто кого тогда соблазнил. Тут, правда, какой-то дурачок громко крикнул: «горько!» Лишь это ситуацию в шутку обратило.

— И что дальше? Извини, если любопытничаю. Просто тому есть причины, сама о них знаешь.

— Короче говоря, стали мы встречаться. Полгода — пока муж в очередном отъезде был… Серега то ли в то время разводился, то ли уже развелся. И не смотри на меня так, — она чуть повысила голос. — Понимаешь, я ведь самая обычная баба! И мне тоже что-то от жизни надо: и внимания мужского, и немного ласки в постели, и заботы. К тому же, я женщина в самом деле серенькая — звезд с неба не хватаю, даже пишу с ошибками; вот и хотелось в чем-то быть первой, чем-то лучше остальных! Чтобы все мужики смотрели только на меня, и чтобы подруги завидовали этому вниманию.

Я молчал.

— Виделись мы не так часто, когда дочка то на каникулах была, то на выходных у родителей или подружек ночевала.

— У него?

— Нет. Имеется у дурочки один глупый принцип: все кажется, что если у мужчины дома переночую, это как бы признание будет, что я — его и только его! Сказать, что влюбилась по уши, неправда. Но с ним однозначно хорошо… было.

— А он?

— Ты понимаешь, какая смешная штука… Внимательный — да. Заботливый — однозначно: часто цветы дарил; придет пораньше на работу с букетиком, пока никого нет, и ставит на стол… Розы. Красные розы. А потом все удивляются — почему в кабинете цветы не переводятся… Подарочки, мелкие, но забавные и трогательные. Однажды на восьмое марта принес классные четки из какого-то полудрагоценного красного камня. Но я чувствовала, что голова у него все равно чем-то другим занята, причем постоянно. Что-то было такое: одна часть полностью со мною, в постели ласкает, а другая — словно отсутствует.

— Четки? — я запомнил информацию, но сразу же перевел разговор. — Может домашние проблемы? От работы не мог отключиться? Может болело у него что? Ты ж в курсе, что он после операции?

— Ерунда все это! — решительно отмела мои догадки Арина. Домашние проблемы никак не влияли; он сам о них рассказывал полушутя: что все это однозначно непостоянно, что скоро закончится или уже закончилось. На болячки свои он внимания никогда не обращал. А с работы, кстати, умел переключаться великолепно, словно кнопку какую нажимал. Еще и меня учил: «пробуй не тащить службу домой, а дом — на службу».

— Но что тогда? — я наполнил коньячные стопки и подложил мяса с салатом.

— Думаешь-таки подпоить? — кокетливо подмигнула Арина. — Так вот, фиг ты угадал! Я девушка ус-той-чи-ва-я, хоть и слегка аморальная… Хорошо-хорошо, не торопись. Сейчас я носик попудрю, ага? Помнишь этот фильм?

Она встала, и я заметил зажатый в ее ладошке телефон.

Когда дверь в кабинку с табличкой «Ж» закрылась, я быстренько выбрался из-за стола и прошел в соседнюю, предназначенную «для мальчиков». Полковник отлично знал, что стены между отделениями были не из бетона или кирпича, а гипсокартонными. Я быстро выключил «глушилку» и прислушался. Через пару секунд женский голос произнес: «Иван Александрович, тут пошло немножко не так, как планировалось. Он меня в кафе зазвал. «Ара-рад»… Нет-нет, все в порядке. Не пристает. Больше расспрашивает. О чем именно? Да глупости всякие: где училась, с кем живу. Что отвечаю? Правду! (я услышал отчетливый смешок)… А зачем мне врать? Я ж не служебные тайны выдаю, а личные…»

В это время я вновь нажал на кнопку «ВКЛ», далее привстал на унитаз и спрятал аппарат на поперечной балке. Затем толкнул задвижку и вернулся за столик, не забыв пополнить бокалы. Передо мною весьма кстати возник Самвел: «Все в парядке, Серый? Девющке нравится?»

Аринино лицо немного раскраснелось. «Извини, что долго»… «Видишь, Самвел пришел спросить — все ли у нас с тобой в порядке? — коротко отрапортовал я. — Ну а теперь моя очередь»… Я вновь зашел в туалет, спрятал «глушилку» в кармашек, сполоснул лицо и руки. Мне нужно было взбодриться.

Самвел по-прежнему отирался у столика, улыбаясь и заигрывая. Он пытался завязать знакомство. Мой друг очень правильно и чисто говорил по-русски, но сейчас всячески утрировал свой армянский акцент, пытаясь сойти за недалекого и любвеобильного кавказца. И это было частью его обычной прелюдии.

— А девющка, — сказал я, подыгрывая, — кстати, просила передать, что ей нравятся не только твой коньяк и мясо, но и седеющие восточные мужчины. Но уделить даме свое драгоценное внимание ты сможешь только в следующий раз, когда меня не окажется рядом.

— Э-эх! — Самвел восхищенно хлопнул огромными ладонями, потом бросил полный нескрываемого желания взгляд на Арину, перевел его на обручальное кольцо моей спутницы… и разочарованно умотал на кухню.

— Я опять трезвый, — сказал я. — А ты как? Не торопишься? Продолжим?

— Все в порядке, — произнесла Арина, подкрашиваясь. — Ну так о чем я? … Словом, в постели нам было однозначно хорошо. Даже очень, если ты понимаешь, о чем идет речь…

— Нет, но поверю на слово.

— Тогда обойдусь без интимных подробностей. А потом… потом должен был приехать муж; оставалось месяца полтора. К тому же, могли пойти слухи. Зачем мне все это? Я стала отталкивать его от себя…

— А он?

— А он, похоже, в самом деле влюбился. Или привык. Обижался. Звонил все чаще. Или писал. Сидим в летней курилке на улице, порознь, друг на друга не смотрим. Он мне смски набирает, я — ему отвечаю.

— И чем все же закончилось?

Арина замолкла. Затем, преодолевая себя, призналась:

— Ты можешь считать меня последней проституткой, но я… завела себе мальчика, гораздо моложе меня. Не офицера; «гражданского», из техобслуги.

Я отвел глаза.

— Он все понял. И просто перестал замечать. Бывало, иду с девками в летнюю курилку, по пути встречаем его. Нарочно громко окликаю — на «вы» и по имени-отчеству: «здравствуйте!» … Молчит. Проходит, словно мимо бетонной стенки. Подружки вначале удивлялись, потом перестали… Да, умел он все-таки в голове разные вещи мигом отключать. И следа не оставалось!

Мы рассеянно и без былого удовольствия допили вино и почти что доели мясо (умница Самвел постарался и навалил нам огромные порции). Я спросил: «Куда едем?» Арина назвала адрес. Она жила не так уж далеко.

— Сейчас, подожди немножко. — Я снова скрылся в туалете. Вырубив «глушилку», набрал первый попавшийся номер такси, благо их рекламки были аккуратно наклеены на стенах. Сообщил адрес и попросил подать машину ровно через двадцать минут. Фразу «ровно через двадцать» я повторил трижды.

Ровно столько же раз я обнялся-расцеловался с Самвелом, попутно засунув ему в кармашек пару крупных купюр. От друга пахло сырым луком и бараньим жиром. Самвел цокал языком, расплывался в широченной улыбке, что придавало ему, вкупе с золотыми зубами, особо заговорщический вид, и просил «заходить еще». Напоследок хитрый армянин словно невзначай скользнул масляно-заинтересованным взглядом по Арине.

До автомобиля мы шли молча. Было темно, сыро, и Арина робко и неуверенно держалась за мою руку.

Я занял водительское сиденье. Водил я и в самом деле очень плохо, но машин на улицах уже поубавилось. Больше сорока километров в час я не выжимал, однако умудрился дважды чуть не врезаться в особо наглые маршрутки.

Мы подъехали к дому — им оказалось старое здание пятидесятых годов постройки на одной из центральных улиц. «Вот мое место, становись, пока не заняли!» — скомандовала Арина.

Когда я выключил двигатель и захлопнул дверцу, в кармане у меня пискнуло. В смске значилось: «Черный "Пежо". Госномер 780». Я отдал Арине ключи и поблагодарил: «Спасибо за вечер! И до завтра!» Она попыталась слегка прижаться к моей груди, но я резко развернулся и мгновенно исчез в сумраке подворотни.

Вскочив в «Пежо», я попросил водителя: «Брат, извини, перед женой провинился! С друзьями употреблял, а та, как дура, продуктов набрала и с полной корзинкой ждет в супермаркете на подземной стоянке. Сейчас она меня… Сможешь побыстрее, а?» С этими словами я загодя отдал ему несколько сотен рублей, и мы помчались по вечернему городу.

Обозначенный мною супермаркет был одним из самых больших в округе. Когда мы на приличной скорости влетели на подземный этаж, я мигом, успев поблагодарить: «спасибо, дружище», выбросил свое тело из салона и совершил коротенькую пробежку ко входу. Такси развернулось и уехало. Я зашел за одну квадратную колонну, другую, потом переместился в тень у грузового пандуса и стал деловито собирать огромные пустые коробки, нагромоздив их на какую-то тележку. В это время, примерно на такой же скорости, на стоянку внесся еще один автомобиль. Водитель остался внутри, а два неприметных человечка, оглядевшись по сторонам, ринулись в супермаркет. Я поволок тележку к противоположному выезду. Метров через пятьдесят я свернул за угол, бросил ее и, насвистывая, пошел в сторону набережной.

Там я уединился в кустах и с наслаждением отлил. А затем задумался, как и где закончить этот вечер. Достал свой «секретный» телефон и отправил Дашке коротенькое сообщение с общим смыслом «все в порядке». Потом устало поплелся в ближайший магазинчик. Там я взял «четвертинку» и банку маслин. Сел на подошедшую маршрутку и отправился в чужую квартиру. Мне предстояло хорошенько поразмыслить.

Фонарь возле подъезда не работал. Я прошмыгнул во вход и грузно дотащился до знакомой лестничной площадки. Сердечко тяжело колотилось. Моя «паутинка» была на месте, но я все же прижал ухо и прислушался: вроде все тихо.

Отпер дверь, включил свет и огляделся… Чисто, прохладно и пусто. Закрылся на засов, мигом скинул одежду и встал под душ. Побрился (презервативы, средства от головной боли, давления и сердца, а также бритва с зубной щеткой жили в моей сумочке постоянно). Порылся в шкафу и достал свежий комплект белья. Расстелил его прямо поверх покрывала. Вскрыл новую пачку сигарет, нетерпеливо свернул водочную пробку, откупорил банку маслин и уселся на кухне, приспособив под пепельницу какую-то глиняную пиалку.

Я тщательно прокрутил в голове последовательность эпизодов последних суток и осознал только одно: на старости лет я по-прежнему ни-че-го не понимал в женской психологии! Была ли откровенна со мною Арина? Почему? Или все это — банальная ложь? Для чего за мною сновала «наружка»? … Что за чертова каша была заварена в этой конторе, и кому предназначалось главное блюдо? Кто был «шеф-поваром»? Все эти неразрешимые вопросы вращались в моем бедном уме сплошным колесом.

«Четвертинка» была пуста. И я понял, что настало время спать.

Напоследок побродил по квартире; тут было уютно и ни капельки не страшно! Достал из куртки круглую металлическую коробочку, внимательно рассмотрел ее. Тщательно выделанная человеческая кожа грела ладонь, металл тоже не казался холодным. Я подошел к зеркалу… и внезапно повесил ее на шею. Затем внимательно взглянул на отражение. Да, наверное так ее и носили!

— Гуру Ринпоче! — неожиданно произнесли мои губы странно знакомое имя.

В ушах внезапно раздался какой-то комариный писк… Или мне только показалось? Наверное, от чертового алкоголя опять пошаливало давление. Я разжевал две таблетки, запив их водою из-под крана. Методично разделся догола, положил коробочку на соседнюю подушку и погрузился в омутный сон.

Глава 35. ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ ИЛИ «БЕЛАЯ ГОРЯЧКА»?

— Вставай… вставай, — кто-то тихо дергал меня за руку. Или, скорее, поглаживал. Я вздрогнул и открыл глаза.

Девчонка. Маленькая девчушка, не больше двадцати лет. Она присела рядом на диванчике. Слегка растрепанные рыжевато-каштановые волосы, милое личико и… почему-то чуть-чуть зеленоватый цвет кожи. «Откуда тут взялось зеленое освещение?» — подумалось спросонок… «Отблеск от часов?»

Она ласково положила руку на мою грудь и успокаивающе прошептала: «Не бойся. Ничего не бойся. Пойдем».

— Это… это сон? — неуверенно произнес я.

— Нет, — ответила она. — Твой сон был раньше. А сейчас он заканчивается. Тебе пора проснуться.

Я огляделся вокруг. Комната была залита мягким рассеянным светом с тем же самым зеленоватым оттенком. Лампочка не горела, и мне казалось, что свет исходит отовсюду. На девчонке было странное облачение — какое-то почти прозрачное платье, типа туники, не доходившей до колен. Руки были оголенными, ступни — босыми. Моя голова автоматически отметила: «тридцать пятый размер, не более». На тонких запястьях — что-то наподобие браслетов; на груди — ожерелье темно-зеленого цвета. Или это четки?

Я попытался сглотнуть слюну, но рот пересох. Однако страх почему-то не ощущался. Осталось только удивление.

— … Но как… ты попала сюда? А замки…

Реакция на мой вопрос была неожиданной: она внезапно рассыпалась смехом. Такое впечатление, будто в пространстве зазвучал маленький серебряный колокольчик. Странно, но я почти сразу приободрился.

— А я никогда никуда не уходила. Я давным давно была рядом! Ты просто не помнил… Или не хотел вспомнить.

Она примостилась совсем рядышком.

— Может… м-м… ты и есть моя «белая горячка»? Галлюцинация? Типа «допился Сережа»?

Смех продолжился и внезапно оборвался.

— Потрогай меня. Разве я — галлюцинация?

Я осторожно коснулся ее ладошки: маленькой и уверенной. Тоненькие вены на голой руке были не синими, а тоже зеленоватыми. Чужое тепло сразу передалось мне, оно скользнуло по запястью, плечу… и растворилось в сердце. Внутри груди мгновенно образовался непонятный сгусток. Мне показалось, что он тут же начал излучать невидимые лучи, распространявшиеся по всему телу.

— Ну хорошо. Допустим… И куда мы идем?

— Тебя зовут. Пришло время.

— Время? Чье время?

— Твое.

— Но куда идти? — я повторно удивился бессмысленности своего вопроса.

— Кьюнг знает — куда. Он доставит нас.

— … Кьюнг? Кто это?

— Ты уже видел его несколько дней назад. Сейчас он прибудет. Ты сразу вспомнишь.

Мы встали. Девчонка оказалась на две головы ниже меня. Она прищелкнула пальцами, явно кого-то подзывая. Воздух в комнате сразу же завибрировал, а стены начали таять в сгущающейся багровой темноте. Раздался пронзительный птичий клекот: внезапный, неожиданный и очень мощный; казалось, он вобрал в себя весь спектр — от ультра- и до инфразвука. Забили невидимые крылья. Я начал куда-то проваливаться, скорее всего — от беспричинного ужаса. Она протянула ручонки и прикрыла мои глаза… «Ладно, пока не смотри!»

И тут я на какое-то мгновение отключился.

࿇࿇࿇

Мы стояли в огромном зале, и я весь дрожал. Девчушка покровительственно и очень твердо держала меня за руку, пока я привыкал к обстановке. А посмотреть имелось на что! Все помещение (стены терялись в мерцающей пустоте) было заполнено людьми, причем людьми весьма и весьма странными. Мужчины и женщины, молодые парни и девушки стояли или восседали парами на цветных циновках. Женщины отдаленно напоминали мою спутницу; их распущенные волосы — черные, каштановые, рыжие, белые — свободно ниспадали ниже плеч. Длинные волосы мужчин, наоборот, были аккуратно заплетены и уложены в кольца или замысловатые короны. Одеяния их выглядели, мягко говоря, необычно: все были облачены в свободные белые или полосатые накидки. И у женщин, и у мужчин имелось множество украшений; вдобавок, каждый держал в руках наполненные чашу и блюдо. Я ощущал исходящие волны возбуждения, радости и… предвкушения какого-то праздничного события.

Они, в свою очередь, с интересом, но безо всякого удивления разглядывали меня: кто-то из мужчин приветственно и по-дружески помахал мне, а нежно обнимавшая его высокая светловолосая спутница — задорно улыбнулась! Странно, но похоже, я узнал ее. Это… да это же Дашка! Не может быть!

— Где мы? — я наконец-то пришел в себя и дернул провожатую за руку.

— Мы — там же, где и были, — невозмутимо отозвалась девчушка. Она преобразилась: губы приоткрылись и порозовели, на лице возник слабый румянец, однако кожа явственно отдавала цветом весенней зелени. Туника немного приспустилась, полуобнажив левую грудь. — Мы никуда не перемещались, если тебя это так волнует. Просто ты проснулся и наконец-то открыл глаза. И все вокруг стало именно таким, каким и является на самом деле… Ты же помнишь? … Ну вспомни, прошу тебя! Вспомни!

Однако мое смятенное и ошарашенное состояние однозначно не способствовало тому, чтобы что-то «вспомнить»! Я было открыл рот для очередного преглупого вопроса, но его заглушил мелодичный многоголосый хор. Все развернулись в противоположную сторону, и десятки уст принялись напевать какую-то фразу. Или слоги. До меня доносилось лишь их начало, что-то типа «О-О-О… А-А-А… У-У-У». Язык был незнакомым, однако, похоже, я подсознательно понимал его смысл!

Я тоже повернулся. На возвышении стоял трон, а на нем… — восседал тот самый «молодой человек», образ которого не покидал мою память уже несколько дней подряд. Я не мог спутать! Смуглое лицо, дерзко-радостное выражение глаз, полугневная белозубая улыбка. Он слегка скрестил ноги, царственно расправил одеяния и торжественным и изящно-приветственным жестом указал… в нашу сторону.

Все замолкли. Девчушкина ручка напряглась от волнения, и провожатая потащила меня по проходу, тут же освобожденному для нас присутствующими. Кто-то внезапно набросил на меня гирлянду из цветов. Чьи-то руки осыпали нас лепестками… Мы почтительно остановились метрах в трех. На меня взглянули иссиня-черные пронзительные глаза с длинными ресницами. Они выражали явное узнавание!

Взяв полные чашу и блюдо, глава этого собрания приветственно протянул их нам. Девчонка, наконец-то отпустив меня, с поклоном подошла к молодому человеку и бережно приняла их. Грациозно развернувшись, она подошла ко мне, склоняясь все ниже и ниже. В правой руке была чаша, в левой — блюдо. Она на секунду скрестила их, а потом протянула, знáком показывая: «Возьми, это тебе!» Моя спутница сияла.

Я неуклюже взял подношения и… мгновенно проснулся! Или, если верить нежданной гостье, вновь уснул.

Секунд двадцать я молча лежал в полутьме, а сердце пыталось выпрыгнуть из грудной клетки. Вскочив с дивана, я включил люстру. Спасительный свет частично успокоил меня. Второй раз за ночь полез в свою походную мини-аптечку, судорожно выдавил из блистера и бросил под язык таблетку валидола. Голым прошел на кухню и потянулся сначала за стаканом воды, затем — за сигаретой. Пальцы тряслись… Докурил, зажег вторую. В голове продолжали прокручиваться звуки: «… О — А — У».

Потом я вернулся в комнату.

Все здесь было, как прежде. Аккуратная обстановка, разобранная постель, смятая простыня. Но появилась одна лишняя деталь, от которой меня вновь бросило в дрожь.

На подушке лежало маленькое разноцветное перо.

Глава 36. НЕТРЕЗВЫЙ ИРЛАНДЕЦ

Утро было бессонным. Я встретил его, тупо сидя на кухне с чашкой кофе и переполненной пепельницей. Невыспавшийся полковник вертел перед глазами радужное перышко, разглядывая находку.

Так я промучился до десяти дня. Затем заставил себя хорошенько вымыться. Свернул из бумаги небольшой конвертик, спрятал в него перо и вложил в ежедневник. Нашел в прихожей телефонный справочник и открыл раздел «Высшие учебные заведения»; добравшись до университета, ногтем отчеркнул телефон декана исторического факультета.

— Эфраим Исаакович, добрый день! Не заняты? Отлично! Вас беспокоят из местного музея. Я — старший научный сотрудник, Станислав Федорович Петренко, и у меня к вам два вопроса, если позволите. Вернее — один маленький вопросик и одно предложение. К нам поступило несколько экспонатов; к сожалению — не можем точно идентифицировать и определиться с датировкой. Только одна надежда на ваш опыт и факультетских специалистов! … Поможете? Ну и замечательно!

И второе. Что-то редко ваши студенты к нам заглядывают! А ведь могли бы скооперироваться и проводить занятия прямо у нас в музее. Да-да, бесплатно! Уверен, им будет интересно, ну и нам — тоже! Пора, пора воспитывать молодые музейные кадры.

Эфраим Исаакович рассыпался в благодарностях:

— Конечно-конечно! Обговорим. А находки ваши приносите — разберемся. Когда? Да прямо сейчас, я сегодня свободен. Не смогу помочь — переадресую к коллегам.

— Отлично, уже выезжаю! Свяжусь с проходной… До встречи.

Я хмыкнул и отключился. Моя примитивная ложь сработала: декан клюнул! Потом набрал еще один номер:

— Арин, привет! Сегодня не жди, ладно? Появилось тут одно дело.

В трубке прозвучал разочарованный возглас.

— Ничего-ничего, еще успею надоесть. А если кто из начальства будет спрашивать, доложи, что работает, мол, «на земле», ладно?

Не успев дождаться окончания ответа, я отключился. Потом оделся. Почему-то еще раз вымыл руки, подошел к стене и осторожно снял оба холста. Я намотал их на круглые деревянные валики, одновременно служившие подвесами, крепко и аккуратно обвязал получившиеся рулоны шелковыми лентами-завязками, пришитыми к защитным чехлам. Разыскал на кухне несколько чистых пакетов и сложил туда остальные предметы: глиняную статуэтку, «копье» и прочее. Затем вытащил из сумки кипу распечаток, которыми меня снабдил Игорек. Покопавшись в бумажках, выбрал нужные: анализы металлов, камня, глины — и бросил их в рабочую папку. Серебряную коробочку я положил отдельно, в потайной кармашек куртки. Теперь я был полностью экипирован! Исторический факультет располагался в главном корпусе университета; там же проживали и геологи. Захватив результаты лабораторных исследований, я надеялся подстрелить двух зайцев сразу.

Привычно залепил входную дверь новым кусочком неприметной «паутинки» и двинулся в путь.

Примерно через полчаса «сотрудник музея» уже стоял на проходной и набирал внутренний номер деканата. Буквально через минутку за мною прибежала миловидная худышка — лаборантка или аспирантка. Я грузно поднимался по лестницам вслед за нею, внимательно рассматривая не очень стройные ноги в чулках серо-мышиного цвета. Чулки, по современной моде, заканчивались повыше колена, и под короткой юбкой мелькала белая кожа ее бедер.

Декан выглядел именно так, как и должен выглядеть настоящий доктор наук, профессор: взъерошенным стареньким еврейским дедушкой с сычиными бровями и породистым носом. Для завершения образа не хватало лишь засаленной ермолки и непременного свитка Торы… Живой, бодрый, несмотря на восемьдесят лет (в коридоре я успел заметить рукописный плакатик на ватмане, поздравлявший его с недавним юбилеем). Мы обменялись твердыми рукопожатиями.

— Присаживайтесь, Станислав Федорович, — память у профессора была отличной. — И показывайте, что там у вас.

Мы освободили соседний стол от внушительных стопок курсовых и дипломных работ, и я принялся выкладывать бесценное содержимое поношенной брезентовой сумки. Распустил шелковые свитки, расставил рядом остальные предметы и вопросительно взглянул на историка.

Эфраим Исаакович достал сигарету, прокуренными оранжевыми пальцами извлек зажигалку, но не закурил, а засунул сигарету за ухо… и задумался. Молчал и я.

— Знаете, коллега, — произнес он медленно, будто читая лекцию, — как на духу: вы меня, откровенно говоря, поставили в тупик! Честно признаюсь, я в этом не специалист; всю жизнь возился со славянами. Поэтому все, что могу сказать, заключается в следующем. Это (с некоторой долей определенности) — Тибет. Непал. Ну или что-то близкое. Кстати, какой век? Не уточняли?

— Примерно седьмой-восьмой. И даже раньше.

— Хм. Оч-чень интересно! Насколько я помню, в это время буддизм там только начинал обосновываться; вернее — это была вторая волна, а первая, незначительная, случилась еще в четвертом веке до нашей эры. Он перекочевал туда из Индии, но, как утверждают сейчас отдельные исследователи, частично самые сокровенные знания пришли в Тибет совсем из других стран. Их на карте сейчас искать бессмысленно, остались разве одни названия, да и то они не упоминаются в современном курсе истории.

Заранее прошу прощения: все это я слышал краем уха во время одного интереснейшего международного семинара. Вот это, — он осторожно указал кончиком старомодной чернильной ручки на шелковые свитки, — несомненно, так называемые буддийские «танки» («тханки», «тхангки») — ритуальные свитки, изображающие различных просветленных существ. Но… есть одно «но»: уж больно не похож их стиль на традиционную тибетскую духовную живопись. Полагаю, что в указанное вами время она вообще находилась в зачаточном состоянии.

— Просветленное существо с рогами и крыльями? — как можно более деликатно перебил я старенького декана, стараясь попутно замаскировать свое научное невежество. — Вы уж извините, я в этом тоже плохо разбираюсь: музейчик-то областной, маленький.

— Именно! Буддийская «иконопись» (хотя к их изображениям такой термин не применим, потому что не было и нет в буддизме никаких «икон»), она, понимаете, не всегда «благостная» и «отрешенная». В ней определенно присутствуют и гневные аспекты… Ну-с, что у нас дальше? — Он поправил очки и повертел в руках колокольчик. — Забавно-забавно, а эта вещь — достаточно новая, так ведь?

— Да. Но как вы…

— Доживете до моих седин, тогда и поймете, что плох тот историк, который не может определить возраст находки! Хотя бы и примерно. — Декан уставился на меня сквозь толстые линзы. — А вот это, наоборот, штука древняя. Это конечно же не копье, а что-то типа ритуального кинжала. Такие существовали у самых разных народностей и в разные века. Но буддисты, как вы сами понимаете, коллега, этим «ножом» никого не убивали. А статуэтка, которую вы сейчас держите, она… вот она мне как раз-таки напомнила не Тибет, а, скорее, некоторые среднеазиатские страны: по стилю, внешнему виду и так далее. Бывал я как-то в молодости в одной занятной экспедиции — на раскопках древнего-древнего города. Примерно до двадцатого века полагали, что там прочно обосновались мусульмане. А когда стали предметно разбираться и проводить детальные исследования, выяснилось, что все эти территории ранее были буддийскими. А мусульмане впоследствии завоевали их, ну и, сами понимаете, постарались уничтожить все следы предшественников. Одними из последних памятников той эпохи были гигантские тридцати- и даже пятидесятиметровые глиняные статуи будд в Бамиане, это Афганистан. Талибы варварски разрушили их уже после двухтысячного года. Несмотря на протесты общественности, историков и даже ООН. Помните?

Я кивнул.

— Ну так вот. Очень уж похожа данная статуэтка на то, что мы тогда обнаружили. Но не факт, что те скульптурные изображения были, скажем так, «местного производства». Вполне возможно, их произвели за тысячи километров — в тех странах, от которых остались одни названия.

Декан, судя по всему, мысленно всецело перенесся в те счастливые годы. После фразы: «Кстати, была у меня на раскопках одна молоденькая аспиранточка, Катей звали», — я решил вернуть гостеприимного дедушку поближе к действительности.

— Ну так и что посоветуете, Эфраим Исаакович?

— Знаете, есть тут у нас один молодой доцент, вроде как интересующийся этой темой больше, чем ваш покорный слуга. Гриша… виноват, теперь уже Григорий Трофимович Маловейкин. Большой специалист по всякого рода сравнительному анализу разных философских восточных течений, энтузиаст, можно сказать! Кстати, вам повезло: минуток через десять он появится на своей кафедре.

— А это удобно будет… обратиться?

— Так я ж сам вас и сосватаю, коллега. Лично за руку отведу!

Я благодарно кивнул. Остаток времени мы потратили на обсуждение предстоящих занятий студентов в «моем» музее. Что поделаешь — наша служба всегда была связана с обманом и надувательством!

Потом декан поднял трубку телефона: «Гришенька, я к вам. И не один, а с гостем! Нужна квалифицированная помощь. Не возражаете?»

В большой преподавательской расселся вальяжный молодой человек с глупой, зачесанной вперед, клиновидной челочкой, призванной скрыть лысеющий лоб. Это и был Григорий Трофимович. Мне, как заправской цыганке, хватило лишь взгляда, чтобы прочесть всю его немудреную судьбу… Определенно из «мажорской» семьи. Мама или папа — чиновники средней руки; скорее всего — трудятся на благо родины где-нибудь в администрации. Они же и помогли любимому и единственному чаду благополучно откосить от армии, зацепиться за аспирантуру и на всю жизнь осесть в теплом и безопасном месте под названием «кафедра».

Доцент был одет с претензией на «интеллектуальную моду»: кургузый пиджачок поверх черной футболки навыпуск, клетчатые джинсики. «Омерзительно! Неужели эти гопнические штаны вновь входят в моду?» — с отвращением подумал я. На тощую шею был намотан длинный шарфик; короткое драповое пальто, имитирующее матросский бушлат, небрежно валялось на соседнем столе. Вокруг угнездилась стайка молоденьких студенточек, с восхищением и обожанием взирающих на своего кумира. Каждая протягивала зачетку.

— Необходимый список литературы на следующий семестр ищите в моем аккаунте «ВКонтакте», — важно произнес Григорий Трофимович, расписываясь в ведомости. — И еще: напоминаю, что в воскресенье в независимой творческой галерее «Бедлам» состоится мое выступление на тему «Непознаваемое и невысказанное как средство самоидентификации в творчестве куртуазных маньеристов. Исторические параллели и аллюзии», — выговорив это претенциозное, если не бредовое, название, доцент заметно приосанился. — А сейчас — все свободны!

Девки захихикали и исчезли за дверью.

Декан выглянул из-за моей широкой спины. «Гришенька, голубчик, тут к нам коллега из музея. У него несколько вопросов — как раз по вашему профилю, по восточному. Нужно классифицировать и датировать несколько интереснейших предметов. Окажите любезность!» — Эфраим Исаакович развернулся и пошел в свой кабинет.

Я скромно уселся поодаль — через столик. Подавать руку молодому доценту Грише Маловейкину я брезговал.

Он откинулся на стуле, заложил руки за голову, потянулся и попытался изобразить снисходительную усталость специалиста, бесцеремонно оторванного от важных дел. Я молча раскрыл сумку, протер поверхность столика рукавом и собрался было выложить свои бесценные вещички. Но тут дверь с шумом отворилась, и за спиною раздалось недовольное пыхтение, напоминавшее старенький паровоз на старте. Мне невольно пришлось обернуться.

В преподавательскую решительно вошел огромный мужчина. Примерно мой ровесник; рыжие волосы «ежиком», короткая, но обильная огненно-седеющая борода; живот, нависавший над широким потертым ремнем, серая куртка с погончиками. Здоровенные ручищи уверенно сжимали потрепанный раздутый портфель бурого цвета, переживший немало поколений, приключений и невзгод. Короче говоря, за исключением саквояжа, он сильно смахивал на вздорного нетрезвого ирландца — если, конечно, вам довелось видеть таковых. Лично мне в годы студенчества «повезло» встретиться с живым представителем зеленого Эрина в полупьяной драке возле одного из питерских кабаков. Столкновение закончилось дружеским возлиянием до полуночи, но синяки заживали месяца полтора.

Стальные глаза «ирландца» взирали на окружающий мир строго и холодно. На мой взгляд, ему не хватало только юбки-кильта (да-да, ее носят не только шотландцы) и традиционной волынки. Он по-хозяйски промаршировал на середину помещения, сгреб доцентовскую модную одежонку и небрежно бросил барахлишко ему на стол. Из кармана посыпалась мелочь, и вылетела связка ключей.

— Когда ж я приучу тебя к порядку? Последний раз вижу твою хрень у себя на рабочем месте! Для этого есть вешалка — вот она стоит. Видел? — рявкнул он вместо приветствия. По комнате тут же распространился терпкий запах портвейна. Я вспомнил студенчество и непроизвольно сглотнул слюну.

Гришина физиономия изменилась и стала какой-то затравленной. Лощеность как ветром сдуло, и на ней отчетливо читалась смесь испуга и неприязни.

— Савелий Дмитриевич, — выдавил он, пытаясь не потерять лицо перед визитером «из музея», — я попросил бы вас выбирать выражения и бережнее относиться к моим вещам. И не мешайте нам, пожалуйста: я собирался проконсультировать человека по важным историческим вопросам.

Рыжий заржал. Его живот сотрясался; в открытой пасти не хватало нескольких зубов, однозначно исчезнувших по причине стороннего воздействия. Оставшиеся были прокуренными, но выглядели вполне крепкими. Он грозно навис над соседским столиком:

— Гришаня, детка, не смеши при посторонних! Ну скажи, чем ты вообще можешь «проконсультировать», каким местом? Ты даже «в поле» ни разу за все свое убогое ученичество не был — всю практику протирал штаны на кафедре или глотал пыль в архивах администрации области, не говоря уж о том, что никогда не перебирал наманикюренными пальчиками тазовые кости в могильнике… Откуда человек? — он воззрился уже на меня.

— Из музея, — пролепетал молодой доцент, — Посоветоваться… по поводу датировки…

Толстяк заржал еще сильнее:

— У кого? У тебя? Да ты не сможешь определить возраст моих пустых бутылок, которые заросли пылью вот в этом шкафу! Все, на что ты способен, это зазубрить несколько стародавних учебников «по восточной философии», которым давно уже пора на свалку истории, а потом — пудрить молодежи мозги «анализом воззрений учителя Фуй На из деревни Ляо-Бао в сравнении с умозаключениями Нагарджуны»!

«Ирландец» гневно и презрительно фыркнул. Ему пришлось выдержать паузу, чтобы прочихаться; затем он внимательно проинспектировал содержимое огромного клетчатого носового платка.

Дверь осторожно скрипнула… «Гриш, кофейку сообразим?»

В образовавшуюся щель весьма некстати заглянули сразу две глупо лыбящиеся очкастые физиономии: типичные кафедральные «недотыкомки» — какие-нибудь местные молодые преподаватели. Он — не по возрасту располневший женоподобный юноша, обросший волосами и бородкой. Его спутница была аналогичной комплекции, разве что отличалась обильной кучерявостью.

— Вон! — не оборачиваясь, рявкнул толстяк. Недотыкомки в ужасе испарились.

Гришино затравленное лицо превратилось из серого в вишневое. Он вскочил и начал судорожно собирать вещички. Потом опустился почти что на четвереньки, собрал мелочь с пола, поднял ключи и накинул пальтишко.

— Я оказываюсь общаться в таком тоне, Савелий Дмитриевич! И предупреждаю: обязательно доложу декану, что на работу вы ходите исключительно в нетрезвом виде!

С этими словами Григорий Трофимович сорвался с места и мелкой трусцою побежал к выходу, опасливо обогнув грозного коллегу. Глазами со мною доцент предпочел не встречаться.

Глава 37. «АЛЕНКА»

— Ну и вали! — «Ирландец» недовольно хрюкнул и подошел ко мне почти вплотную. Мы были с ним примерно одного роста, но с приличной разницей в весе. — Не обращай внимания: милые бранятся — только тешатся. Но вообще, надо тебе сказать — редкостная мразь! Я окрестил его «Смердяков» — подходит имечко?! Еще студентиком лизал жопу преподавателям. Тему для диплома и для диссера выбрал ту, над которой в свое время работал декан. Половину материала, как водится, списал у Исааковича, у него же и защищался. Такое прилежание не осталось незамеченным: мальчонка, как говорится, «вошел в доверие», ну и прижился на преподавательской работе. Впрочем, времена сейчас такие, что подобных «специалистов» — пруд пруди, причем на всех теплых местах — начиная с офисов и заканчивая правлениями банков. О тех, кто рангом повыше, и упоминать не хочу!

— А ты сам? — я решил поддержать его манеру общения.

— А что «я сам»? — Савелий Дмитриевич немного расправил плечи; выглядело это движение устрашающе.

— А ты как защищался?

— А-а, вон ты о чем. — Он расслабился. — Я обычный парень, «с району». Еще в юности играл в регби, а в универе команда своя была. Поступил сюда. Бились мы крепко, с азартом! Так бы и бегал, но поймали меня как-то на прием… сильно поймали! Ничего не сломали, отлежался; но стал я почему-то столкновений побаиваться. Потом армия. Попал со своими габаритами в спецподразделение. Уж извини, род войск называть не стану. Часть в ГДР стояла, под Дрезденом. Лужице, лужичане — слыхал может быть?

Я развел руками.

— Короче говоря, сорбы — так их народность называется. Национальное меньшинство: остатки вендов, полабских славян. Государство Само, слыхал? … Веришь, пока там два года проторчал, влюбился я в этот край: в их болотца, вересковые пустоши, благо, что истоптал их немало своими сапожищами. Народ своеобразный, мало их осталось. А в армии, сам понимаешь, либо полным дебилом за пару лет становишься, либо ищешь, на что переключиться, чем голову занять. Словом, заинтересовался я всей этой древностью! Ну и потом, на последних курсах, начал специализироваться на сорбской культуре, истории… Только сейчас это нафиг не надо!

Он придирчиво оглядел меня с головы до ног:

— Ты-то сам хоть служил?

— Да пошел ты!

— Впрочем, извини! И так по роже видно! Ну так что там у тебя, музейная крыса? Ты ж из музея, так я понял?

Я не обиделся на «крысу» и решил вести себя честно. И потому залез во внутренний кармашек и достал удостоверение. Свое настоящее удостоверение.

— Хм-м… Большая залетная птица! — оценивающе протянул историк. Впрочем, он нисколько не смутился. — Кстати, меня зовут Савва. Родители шибко Крамарова уважали. Только глаз, увы, не косит!

— Серега.

Чужая ладонь была огромной, сухой и теплой; от рукопожатия сильно заболели пальцы. Я подул на них, помахал рукою в воздухе и открыл сумку. Достал «кинжал» и показал Савве остальное содержимое.

— А пришел я сюда с интересными вещичками. И мне однозначно нужна помощь.

— Мда… Издалека пахнет загадками. И стариной. Сильной буддийской стариной!

— А ты-то сам в этом деле специалист?

— Если ты под «специалистом» подразумеваешь слизняка Гришу, то тогда ответ — «нет»! А если хочешь посоветоваться с упертым идиотом, который полжизни в жару и холод просидел «в поле», кисточкой смахивая дерьмо с чьих-то скелетов и глиняных черепков, и кое-что повидал, тогда возможно, что и помогу… Только, понимаешь, какое дело: сейчас будет звонок на очередную пару, а у меня — открытая лекция в главной аудитории. Туда все соберутся, кому любопытно, не только наши никчемные истфаковские выкормыши. А лекция как раз по буддизму, обзорная. Глядишь, тебе тоже понравится! Ну а после нее и пообщаемся, идет?

Я кивнул. Он вторично испытывающе осмотрел меня.

— Слушай, — Савелий немного понизил голос, — одним словом… долбанем чутка? Мне для разогрева и вдохновения требуется… А то вчера так нажрался — ты не поверишь!

Но я тут же поверил.

Похоже, два старых алкоголика понимали друг друга с полуслова, и глазами я изобразил полнейшее и немедленное согласие. Савелий открыл большой шкаф и жестом подозвал меня поближе. Он молниеносно наполнил теплым портвейном два стакана; через секунду мы синхронно выпили — дружно и не чокаясь! Правая створка надежно скрывала нас от посторонних глаз. Затем зажевали сладко-мерзкий алкоголь по-братски поделенной плиткой шоколадки. Она ласково называлась «Аленка».

Глава 38. ГАУТАМА

Так называемая «наклонная аудитория» была большим полукруглым помещением с длинными столами и сиденьями, расположенными амфитеатром. Она оказалась практически заполненной. Я умудрился втиснуться где-то между вихрастым прыщавым юношей и толстомясой хохотушкой в ядовито-зеленых джинсах. Студентики, разложив перед собой малоизвестные мне девайсы, упоенно жали на виртуальные кнопочки. Две молодые дурочки, сидящие рядом, похоже, «чатились» друг с дружкой: во всяком случае, через каждые пять секунд после отправки очередного сообщения они переглядывались и удовлетворенно хихикали. Я заглянул через плечо и прочитал: «Ну чо, типа а он чо?»

Подзадержавшийся с кем-то в коридоре Савелий Дмитриевич стремительно влетел в аудиторию, волоча за собой все тот же потертый саквояж, и сразу замахал руками: «не вставайте…» Он уселся за столик (стул жалобно всхлипнул) и любопытствующе осмотрелся… «Всегда бы так на обычные занятия ходили!»

Я вытащил записную книжку.

— Коллеги, всем добрый день! Рад, а еще точнее — удивлен  нежданным интересом к подобной специфичной теме. Но вы, профессиональные историки, не сможете считаться таковыми, если не усвоите хотя бы основные понятия, положения и пути развития буддизма — хотя бы на том примитивном уровне, на коем мы станем общаться сегодня.

Дурочка на соседнем ряду испустила глупое «гы-гы» и снова уткнулась в смартфон.

— Сразу предупрежу: я не собираюсь пользоваться конспектами, пересказывать содержимое учебников и ссылаться на общепризнанные научные авторитеты, а стану рассказывать исключительно от первого лица и исходить из личного понимания темы. Если возникнет необходимость, вы сможете подискутировать со мною после лекции или задать вопросы по ее ходу. Договорились?

В зале раздалось недружное «да-а».

— Отлично! Тогда начнем. — Савелий Дмитриевич извлек многострадальный платок и оглушительно высморкался. Затем скрутил толстыми пальцами пробку бутылки с минералкой и облегченно сделал пару-тройку громадных глотков прямо из горлышка, игнорируя заботливо поставленный студентами стаканчик.

— Исторический Будда, при рождении — Сиддхартха Гаутама, появился на свет на севере Индии, рядом с местечком под названием Лумбини, недалеко от современного Непала. И произошло это примерно 2 500 лет тому назад, ориентировочно — в 563 году до нашей эры. С некоторой долей достоверности можно определить даже конкретный день, каковым считают майское полнолуние. Спустя восемьдесят лет, в тот же самый день Будда ушел в так называемую «паринирвану», или, как предпочитают говорить буддисты, «продемонстрировал последователям непостоянство всего сущего». Говоря проще, он умер.

Тогдашнее Лумбини вовсе не было заштатным селением: в нем имелась канализация и даже вполне эффективная система отопления жилищ. Клан, который правил этой местностью, назывался Шакья, таким образом, последующее имя Сиддхартхи — «Шакьямуни» («мудрец из Шакьев») говорит о его принадлежности к данному роду.

Страна была богатой и достаточно развитой. Однако существовала небольшая проблема: жена тогдашнего царя, Майя (впоследствии, после просветления Будды, ее стали называть «Махамайя», «Великая Майя»), долго не могла забеременеть. Но однажды ей приснился странный сон, который предвещал что-то необычное. И действительно — прошли положенные девять месяцев, и она даровала миру прекрасного здорового ребенка. Легенда рассказывает, что повсюду, где ступала его нога, присутствовали необычные признаки, свидетельствующие — из ребенка получится что-то из ряда вон выходящее: он вырастет выдающимся правителем, могучим воином или, наоборот, философом и мыслителем.

Итак, первое, что мы можем с уверенностью утверждать: исторический Будда существовал на самом деле. Мы знаем даты рождения и смерти, а также не считаем его каким-то сверхъестественным существом или «богом». Он был самым обыкновенным человеком.

Род Сиддхартхи Гаутамы не являлся именно «царским». Как вы знаете, в Индии существовало деление на сословия-варны, куда входили брахманы, кшатрии, вайшьи и шудры. И отец Будды был кшатрием, то есть военачальником, стоявшим во главе княжества, однако традиционно Сиддхартху называют именно «царевичем». Одним словом, он рос во дворце, окруженный заботой родителей, достатком и роскошью. Отец так любил своего сына, что не только удовлетворял его малейшие прихоти или желания, но и всячески ограждал от столкновения с ситуациями, которые могли бы как-то расстроить царевича или ввести его в уныние. В частности, царь постарался, чтобы Сиддхартху сопровождали исключительно здоровые, молодые и красивые лица: слуги, друзья и прекрасные девушки. Гаутама рос, проводя время в играх, спортивных соревнованиях, оттачивал военное мастерство (Сиддхартха, как продолжатель рода кшатриев, был отличным воином). В шестнадцать лет он женился, и у него появился сын Рахула. Так прошли первые двадцать девять лет его жизни.

Но из-за оплошностей отца и царедворцев Сиддхартхе удалось ускользнуть за пределы этой золотой клетки. Сопровождаемый своим верным другом-возницей Чанной, он несколько раз выбирался в город и последовательно столкнулся сначала с беспомощным стариком, затем — с неизлечимо больным, и под конец — увидел недвижимый и разлагающийся труп. Новые впечатления и неизбежные открытия: «Оказывается, весь окружающий мир пронизан страданием! Есть старость, есть болезни, есть смерть — и так случается с каждым живым существом», — сильно потрясли царевича и привели его ум в смятение. Наконец, во время одной из тайных поездок по городу он повстречал йогина — духовного практика, достигшего определенной степени реализации. Некоторые буддисты, кстати, утверждают, что данный йогин вообще не был, в определенном смысле, «человеческим существом». Их глаза на мгновение встретились, после чего Гаутама не мог найти себе покоя ни днем, ни ночью. Царевич, как и его семейство, конечно же был индуистом — последователем этой древнейшей достойной религии, однако и ее учение не давало ответов.

Савелий Дмитриевич сделал еще три жадных глотка. Аудитория помалкивала.

— Итак, его мучила одна и та же проблема: «Существует ли способ выхода за пределы страданий? Или же все существа вынуждены непрерывно скитаться в их круговороте, называемом сансарой?»

Духовный дискомфорт молодого царевича дошел до такого предела, что он решился на отчаянный шаг: побег из родительского дома, чтобы где-то там, вне его роскошных стен, найти единственно правильный ответ на свой вопрос. Легенда гласит, что в ночь, когда он решил уйти из города, на царя, жену Будды, всех придворных и слуг опустился призрачный сон. Сиддхартха бродил по огромным залам дворца, разглядывая лица уснувших друзей и прекрасных подруг. Даже юные девы выглядели крайне нелицеприятно: кто-то храпел, у кого-то из уголка пересохшего рта вытекала струйка слюны. Это зрелище окончательно отвратило царевича от прежней жизни: он бросил последний взгляд на жену и сына и, сопровождаемый Чанной, покинул родительский кров. На окраине они распрощались: Гаутама подарил слуге любимого коня, а также отрезал волосы — в знак отречения от своего предыдущего существования. Теперь он был абсолютно один.

Спустя некоторое время Сиддхартха повстречал пятерых саддху — так в Индии принято называть «святых» или полусвятых людей, вступивших на путь поисков истины. Все они были поглощены распространенными тогда (да и сейчас — тоже) аскетическими практиками, ведущими к дистанцированию от «мирской жизни» и умерщвлению собственной плоти. Шакьямуни быстро поддался упадническим настроениям, царившим в их маленькой группе, и поклялся не отрекаться от этого пути, пока не добьется каких-то результатов. И на протяжении пяти или шести лет будущий Будда усердно истязал свое тело голодом, экстремальными практиками и бесцельным неподвижным времяпровождением в позе лотоса — в надежде, что рано или поздно они приведут его к прозрению.

Но однажды, когда он чуть было не умер от истощения, Шакьямуни услыхал, как  бродячий музыкант наставляет своего ученика: «Струны не должны быть натянуты слишком сильно, но и не должны провисать. Только тогда ты сможешь играть правильно». Этот простой совет потряс Будду: он понял, насколько невежественным и бессмысленным оказался его прежний путь! Он с отвращением скинул нищенские отрепья, хорошенько омылся в реке и привел свою внешность в порядок, а проходившая мимо крестьянская девушка напоила его молоком и дала плошку с рисом.

В тот день тридцатипятилетний Сиддхартха пообещал себе, что его дальнейшие поиски истины не будут связаны с крайностями; вот почему впоследствии такой подход был назван «Срединным путем». Новым местом для практики бывший царевич избрал рощу возле Гайи (ныне Бодхгайя — небольшой населенный пункт между Дели и Калькуттой). Он воссел под огромным деревом, называемым «Бодхи», — судя по всему, это одна из разновидностей фикуса; его потомки произрастают и сегодня, — и провел там последние дни перед своим окончательным просветлением.

Итак, наконец-то ему было чем поделиться с этим миром! Знание, которое он обрел на своем практическом, а отнюдь не книжном опыте, отныне называлось «Четыре благородные истины» и «Четыре печати» Будды.

Савелий Дмитриевич побродил по небольшому подиуму, массируя затылок. Затем метко забросил в мусорную корзину пустую бутылку из-под минералки и тут же откупорил другую.

— Надеюсь, коллеги, вышеизложенное вам хорошо знакомо. Однако дальше наша история примет гораздо более занимательный оборот!

Глава 39. ТРИ «НЕ»…

В зале поднялась одинокая рука: «Позволите вопрос?» С третьего ряда привстал мальчик — симбиоз «ботаника» и «въедливого философа». Он привычным жестом поправил круглые маленькие очки:

— Савелий Дмитриевич, пока вы прервались, можно кратко уточнить: к чему следует относить буддизм — к философии, психологии или религии? Как считаете?

Удовлетворенный собственным вопросом, очкарик уселся под одобрительное хихиканье однокурсниц.

Савелий Дмитриевич сразу же принял чужой вызов:

— Весь буддизм, друзья мои, — это не какая-то заоблачная или оторванная от жизни заумная восточная философия. И даже не религия! Потому что в нем нет традиционных аспектов, которые связываются с самим понятием «религия». Там нет богов, в которых следует истово и бездумно верить, ибо исторический Будда Шакьямуни — не небожитель, а реальный человек, который в середине жизни на собственном опыте и практике пришел к каким-то глобальным и неопровергаемым выводам. В нем не существует основополагающих во всех мировых религиях понятий «грех» и «добродетель». Буддизм также — не университетская «книжная» философия. И не какие-то психологические методы, тренинги или психотехники, призванные временно облегчить наше существование.

Говоря проще, буддизм, во-первых, демонстрирует нам наличие разнообразных проблем; во-вторых — обрисовывает их источники; в-третьих — утверждает, что их можно прекратить навсегда; в-четвертых — дает конкретные наставления по прекращению. Но все это мы рассмотрим чуть позже.

За недолгую историю человечества возникли сотни разнообразных философских течений. Хотя, как водится, любая новая философская школа противоречила предыдущим, а каждый последующий изобретатель велосипеда или средства для обретения вечной молодости искренне считал, что только он один имел в кармане универсальный рецепт для облагодетельствования окружающих. Но все философские течения — либо голые теории, либо заманчивые сказки, некий способ ввести себя и последователей в еще большее заблуждение — то есть осуществить действие, обратное тому, чем занимается буддизм, уничтожающий сам корень заблуждений. Именно поэтому мы пока не слышали, чтобы кто-то из философов сам освободился хотя бы от малой толики глобальных проблем с помощью придуманной им же теории. И вряд ли когда услышим!

Буддизм однозначно не является философией. Хотя понятие «буддийская философия» общеупотребимо, однако правильнее и корректнее называть основополагающие моменты учения Гаутамы «буддийским воззрением». В чем же коренное отличие между буддийским воззрением и философией? Философия оперирует так называемыми «относительными истинами», которые легко опровергаются представителями других течений. Скажем (далее я говорю утрированно), «платоники опровергали натуралистов», «Кант доказал несостоятельность такой-то теории», «Вольтер высмеял Руссо…» И так может происходить до бесконечности, потому что человеческим заблуждениям несть числа!

Буддизм же базируется не на заумных понятиях или теориях, то есть не на «относительной истине», а на абсолютной. Мы приходим к пониманию, что эти истины абсолютны, отнюдь не проглотив очередную занимательную книжку по философии, а потом благополучно поставив ее на полку рядом со столь же увлекательными изданиями, но исключительно убедившись в них на собственной практике, то есть примерив постулаты буддизма к собственному существованию, а потом расширив возникшее понимание до осознавания сути остальных явлений.

В отличие от философии, буддизм преобразовывает тело, речь и ум. И в результате его практики мы начинаем обладать глобальным пониманием себя и мира, возникшим уже не на основании чужих идей, а на личном опыте — нашем единственном учителе. Эти истины называются «абсолютными», потому что пока не нашелся ни один человек, который смог бы опровергнуть их. И они применимы к любому объекту и любой вообразимой ситуации. Я сейчас немножко забегаю вперед, но вкратце, слегка соединив вместе, постараюсь дать сжатое представление о выводах, которые сделал Будда.

Первое. В мире существует страдание. У страдания есть причины. Определив их корни, страдания можно избежать.

Второе. Осуществляя определенные действия или реализуя определенные ментальные намерения, в итоге мы получаем схожие с ними результаты. Это называется законом причины и следствия.

Третье. Все объекты и явления являются взаимозависимыми, то есть не обладают «собственной» природой и независимым существованием.

Четвертое. В силу взаимозависимости все составные объекты и явления являются непостоянными.

Итак, каждый трезвомыслящий человек в состоянии проверить эти положения и убедиться в их истинности и неопровергаемости. Этого результата нельзя добиться, вызубрив наизусть университетский учебник либо попросту «уверовав» в них. Ведь сам Будда утверждал: «Как искусный ремесленник проверяет качество золота, перетирая и плавя его, так и в истинности моего учения убеждаются не верой, а посредством тщательного анализа».

Поэтому «Четыре благородные истины» и «Четыре печати» вовсе не являются какими-то сугубо буддийскими постулатами. Если бы это было так, то они действовали бы «только для буддистов» и не имели ни малейшей ценности для остальных.

— А про психологию? — донесся возглас из зала.

— Терпение! И до нее тоже доберемся. Буддизм не является также психологией или психотехникой. Ибо первая пытается решить лишь частные задачи, стараясь облегчить существование человека на относительном уровне, продать ему сладкую таблеточку в красивой упаковке, иллюзию «разрешения проблем»; говоря иными словами — снять проявляющиеся симптомы недугов, а не вылечить само заболевание. Причем различные психологи, в зависимости от исповедуемых теорий, могут давать страждущим абсолютно противоположные советы. К примеру, при возникновении гнева одни рекомендуют «не держать его внутри», а вторые противоречат своим оппонентам: «неизменно контролируйте себя». Кто-то утверждает: «всегда улыбайтесь и стремитесь нравиться окружающим», другой тут же возражает: «живите естественно, будьте самим собою, не ориентируясь на ожидания остальных».

«Все проблемы кроются в детских психотравмах!»… «Нет, все дело в подспудных и подавленных сексуальных влечениях!» Те же адепты весьма и весьма сомнительного течения — так называемого «нейролингвистического программирования», или НЛП, — учат, как управлять другими, не придавая значения главному — как управлять самим собою. Кстати, если бы они действительно умели управлять собою, у них никогда не возникла бы идея управлять кем-то еще… И это лишь самые простые примеры таких сугубо «научных» или «околонаучных» несуразиц. А главное — психологи работают «в пределах» одной человеческой жизни, не придавая значения — какие предпосылки привели к ее возникновению и что явится ее продолжением. Но не обращать внимания на прошлое — нелепо, не задумываться о будущем — более чем глупо! Вот почему один из современных буддийских учителей говорит так: «Буддизм начинается там, где заканчивается психология».

Учение же Будды напрямую работает с корнями любой проблемы и выходит за пределы частных ситуаций или течения отдельно взятой человеческой жизни, поясняя нам: «Это — глобальное всепронизывающее страдание. Вот это — его производные. У всех типов страдания есть единый корень, от которого произрастают многочисленные ветви. А вот это — конкретные методы работы с нашими проблемами».

Буддизм также однозначно не является психотехникой! Взгляните сами: практически все гламурные журналы и интернет-издания заполонены картинками «медитирующих» красоток: холеные ручки с наманикюренными ноготками возлежат на бедрах, на лице гуляет отрешенная глуповатая улыбка, а глаза блаженно прикрыты. Однако тупо восседать в позе лотоса, убеждать себя: «я — просветленный», «я — медитирую», пытаться «отключиться от реальности», бормоча какую-то сомнительную мантру, которую вы почерпнули в журнальчике для скучающих домохозяек, — не самый лучший способ добиться глобальных изменений в отношении к собственной жизни и окружающему миру. Некоторые рассчитывают, что все будет просто: «почитаю волшебную мантру и быстренько достигну просветления», «добьюсь успеха», «облегчу свою ситуацию», но с точки зрения буддизма это, увы, глобальное заблуждение! Итак, любая психотехника схожа с тем, как если бы вы полчасика позанимались на тренажерах где-нибудь в спортзале или погуляли в скверике, а затем вновь переключились на привычный бешеный ритм большого города. Буддизм же, повторюсь, полностью пронизывает вашу жизнь, осуществляя коренные изменения тела, речи и ума.

Ну и (самое главное) буддизм — это не религия. Как я и сказал ранее, в нем нет никаких всемогущих «богов», какого-то «злого» или «доброго», но всегда «неотвратимого» рока, или «судьбы», а также «высшей силы», повелевающей и наказывающей за мысли, слова и поступки! Исходя из буддийского воззрения, все зависит исключительно от тебя самого, твоих намерений, действий, состояния ума, плюс — совокупности взаимозависимых дополнительных причин и условий.

Сам латинский термин «религия» состоит из двух значимых частей: приставки «re-» (что означает «заново», «повторное действие») и «ligare» («соединять вместе», «связывать»). То есть он подразумевает, что существует какой-то «высший уровень», «рай», откуда человек «выпал», «забыв заветы» какого-то вечного и всемогущего существа. Однако получается, что если человек откуда-то «выпал», а сейчас старается «воссоединиться с божеством», «высшей силой», «абсолютом», то, рассуждая логически, нет никаких гарантий, что он не выпадет из вторично обретенного рая заново. А это значит, что ситуация «единения с богом», «достижения райской обители» и прочих достославных мест является состоянием, которое запросто можно утерять и во второй, и в третий раз. Где гарантии, что мы вновь не выкинем нечто такое (допустим, совершим ужасный проступок — еще раз отведаем яблоко с древа знаний, ибо склонность к познанию есть неотъемлемая часть человеческой натуры, или начнем поклоняться «золотому тельцу»), что это вновь не разгневает наше ревнивое и подозрительное божество, требующее безусловного и слепого поклонения? И тогда оно опять не замедлит извергнуть нас из рая прямиком на грешную землю! Поэтому подобное состояние «воссоединения» не является абсолютным: что же это за «рай» (то есть некое «высшее» состояние, в которое попадают исключительно безгрешные и праведные существа), если его можно с легкостью утратить?

Кроме того, заметьте: практически любая религия мира подразумевает вначале какую-то «сакральную божественную жертву», а затем ее волшебное «воскресение». У буддистов, поверьте, такого не наблюдается: там мы имеем дело с самыми обычными «земными» людьми (со всеми их достоинствами и недостатками), включая самого царевича Шакьямуни — достаточно благополучную историческую личность, не избежавшую, однако, двух обыденных событий — рождения и смерти… Впрочем, присутствовало в его жизни и третье, самое знаменательное! И мы называем его «Просветлением».

Но что такое «буддизм»? Вообще, «буддизм» — понятие, придуманное средневековыми европейскими путешественниками (западная наука, как вы знаете, не может существовать без навешивания ярлыков и прочих «измов»). Правильнее на санскрите учение Будды называется «Дхарма», на тибетском — «Чо». Это многозначные термины. «Дхарму» можно толковать как «все явления» или «устройство»; но корректнее всего, на мой взгляд, значение короткого слова «Чо»: «как все происходит» или «чем на самом деле являются все предметы и явления».

Поэтому буддизм — это не религия, не психология, не философия, но совокупность. Совокупность чего именно? Говоря глобально, буддизм — путь не веры, но доверия к словам Будды, основанного на личном опыте. Его первая часть — обретение правильного воззрения, которое достигается не слепой верой в чьи-то чужие идеи, «заветы» или философские теории, а  тщательным сопоставлением постулатов Дхармы с собственными ситуациями и выводами. Вторая часть — осмысление, то есть анализ, проверка. Они производятся с целью исключения возможности наличия в воззрении хоть малейшей ошибки и обретения последующей уверенности — как в правильности избранного пути, так и в своих силах. Ну и третья неотъемлемая часть заключается непосредственно в буддийской практике. Частенько ее называют «медитацией», но, на мой взгляд, это полностью некорректный и даже косный термин.

Повторюсь еще раз: «Изучение — осмысление — практика». Буддисты утверждают, что заниматься чем-то по отдельности — глупейшее времяпровождение. Теория без практики — это витание в облаках, или бесполезное «книжное», «философское» знание. Осмысление без обретения уверенности — это детская игра в «сравнительный анализ» разных теорий. А практика без правильного воззрения и убежденности в том, что ты делаешь все верно — лишь средство занять свой беспокойный ум, целиком построенное на песке.

Я смог ответить на ваш вопрос? — осведомился Савелий Дмитриевич, пытаясь высмотреть «ботаника» среди студентов. Тот молчал. И тогда в зале раздались разрозненные хлопки.

Глава 40. ИСТИНЫ ВНЕ ВРЕМЕНИ

— С вашего позволения, я продолжу… К чему же пришел Будда — человек, достигший просветления? Путь, предложенный им, базируется на так называемых «Четырех благородных истинах» и «Четырех печатях», и если конкретный человек действительно что-то хочет изменить в собственной жизни, разумнее всего было бы опробовать и применить советы Татхагаты на практике.

Вот в чем дело: Будда и буддийские учителя — отнюдь не всесильные маги и волшебники, стóит которым произнести мантру, щелкнуть пальцами — и человек, страдающий от собственных негативных эмоций и заблуждений, тут же обретет освобождение или просветление. Таких сказок и такого волшебства не бывает в принципе! Все, увы, приходится делать самому. И посему, покидая этот ненадежный и двойственный мир, Будда заверил учеников: «Я ничего не утаил в своей ладони и дал вам Путь, но пройти его следует самостоятельно. Будьте же светильниками сами себе».

Поэтому если вы не хотите провести всю жизнь в борьбе со сплошными проблемами, разумнее всего было бы применить к их разрешению собственные силы. Однако Будда особо не настаивал даже на таком подходе. И он конечно же не заставлял учеников: «Быстренько делайте так, как я сказал!» … Но почему?

Как я уже упоминал, в буддизме нет понятия «греха». То есть Будда не является каким-то высшим существом, которое назидательно, как котенка, тычет людей носом в их дерьмо и восклицает: «Нагадил! Теперь я тебя накажу!»… Или: «Соблюдай мои заповеди, не то мучиться тебе в геене огненной!» Будда никого не запугивает. Он, как равный, говорит нам: «Парни! Со мною такие глупости тоже случались! Поэтому, если делать так-то или поступать вот так-то, у вас выйдет то-то. И наоборот. Я поделился с вами этим знанием, ну а дальше решайте, как именно действовать. Вы — взрослые люди, а не дети, поэтому я вам полностью доверяю!» Вот почему Будда — не командир или начальник; скорее он — более опытный партнер или друг. И, конечно же, добрый советчик на пути.

Ему принадлежит одна примечательная фраза: «Если хочешь знать, кем ты был и что творил ранее — посмотри на свою текущую ситуацию. Если хочешь знать, что с тобою произойдет дальше — взгляни на свои текущие поступки». Это утверждение очень важно! Оно напоминает о базовом буддийском понятии — карме, смысл которого, впрочем, был донельзя искажен в начале-середине двадцатого века адептами западных «теософских» и прочих «духовных сообществ». И теперь многие люди, опустив руки, обреченно восклицают: «Это моя карма! Никуда от нее не денешься», — подразумевая, что карма — это какой-то неотвратимый рок, «наказание свыше» за недостойные деяния или «грехи».

Но единственно правильные значения слова «карма» — «потенциальность», «действие». И его необходимо детально прояснить. Представим, что вы (в соответствии с текущей ситуацией, обстоятельствами, со своим же свободным выбором и решением) осуществляете какое-то физическое или ментальное действие. Вполне логично было бы предположить, что у любого поступка со временем проявятся и какие-то последствия. Но они могут как наступить, так и не наступить, потому что все зависит еще и от так называемых «вторичных условий».

Буддийские учителя часто приводят пример с семечком, закопанным в землю. Бросишь зернышки пшеницы — вырастет хлеб, посеешь чертополох — будешь есть на завтрак одни колючки. Но не факт, что из зерен вообще что-то обязательно вырастет! Им обязательно необходимы вторичные условия: свет, влага, прополка, защита от вредителей. Надо не забывать щедро орошать поле, но при этом быть разумным, стараться не переборщить и не залить посевы водою. То есть — всего должно быть в меру! Заодно нужно постоянно следить, чтобы в поле не забрела, допустим, соседская коза. Кроме того, зерна пшеницы могут быть изначально испорченными. К тому же — еще при посадке вы можете запросто перепутать их с семенами чертополоха. И все это, то есть совокупность причин и условий, обязательно повлияет на результат — урожай.

Сейчас я постараюсь объяснить — в каких случаях карма обязательно проявится. А еще точнее: когда именно складывается совокупность первоначальных условий, которые значительно способствуют ее проявлению. И это — отнюдь не вода, удобрения, солнечный свет, потому что они относятся уже ко вторичным обстоятельствам. Традиционно, буддийские учителя используют пример убийства охотником оленя. Итак:

Первое. Охотник замышляет убийство.

Второе. Он находит подходящий объект, то есть выбирает из стада оленей самого большого и жирного.

Третье. Он убивает оленя сам, либо животное убивают с его содействием или по его поручению. Действие произведено.

Четвертое. Охотник получает удовольствие от убийства. Он удовлетворен результатом: самим фактом охоты, размерами добычи, суммой, вырученной за тушу; доволен сытным обедом или запасами мяса.

Если один-два-три (как, к примеру, в случае с абортом) пункта отсутствуют: женщина не собиралась убивать ребенка, а пошла на этот шаг под давлением мужа, родственников, вследствие тяжелой материальной ситуации; не получила от убийства плода ни малейшего удовольствия, из-за аборта страдает сама, или нанесен вред ее организму, то вероятность, что негативная карма проявится в дальнейшем, значительно уменьшается. Кроме того, существуют определенные буддийские методы, например — твердое обещание и намерение не совершать подобные негативные поступки в дальнейшем; специальные очистительные практики, которые эффективно уменьшают потенциальность наступления кармических последствий от совершенного убийства.

Еще один пример: президент страны-агрессора, посылающий войска с целью захвата чужой территории и убийства мирных граждан, «кармически огребет» гораздо больше последствий, чем, скажем, рядовые солдаты, которые лишь бездумно и послушно исполняют его жестокую безумную волю или попросту не хотят убивать себе подобных, но вынуждены делать это под угрозой расстрела. Вот почему маньяки и тираны, дорвавшиеся до власти, всегда опаснее исполнителей: по их воле и творятся все беззакония. Хотя, конечно, последние всегда происходят с молчаливого согласия и потворства миллионов сограждан, деликатно называемых «электоратом». И пассивное содействие преступлениям со стороны этих бессловесных двуногих тоже нельзя скидывать с весов истории.

Таким образом, отталкиваясь от правильного понимания слова «карма», мы так или иначе приходим к другому базовому буддийскому понятию — знаменитому закону причины и следствия. Как написал Льюис Кэррол в «Алисе»: «Если выпить яд, то, скорее всего, почувствуешь какое-нибудь недомогание». Это и есть вполне корректная формулировка данного закона. Я думаю, отрицать его могут только люди, которые больше верят в какие-то «высшие силы», нежели в разум и логику. На самом деле с нами происходит лишь то, что мы «запрограммировали» ранее, то есть сотворили собственными намерениями, речью и поступками. И это непреложный факт!

Ну а теперь вернемся к теме.

Будда был очень умным и, самое главное, хитрым парнем, — аудитория дружно засмеялась, — и прекрасно осознавал уровень своих учеников! Ведь вокруг него собрался самый пестрый контингент, состоящий из представителей разных варн и каст: от недалеких земледельцев-крестьян — и до всяких замороченных экс-индуистских садху, ум которых был изначально запутан изощренными философскими изысканиями либо омрачен предыдущими «духовными опытами», равно как и преглупейшим занятием — истязанием плоти, нашей земной оболочки, которую в буддизме, кстати, называют не иначе как «драгоценным кораблем, способным переправить через океан сансары». Вот почему последователи Будды учат не причинять ей никакого вреда…

В зале поднялась рука. «Ботаник» не успокаивался:

— Извините, но, насколько я слышал, в буддизме постулируют как раз обратное: не привязываться к телу и считать его мешком с нечистотами…

Савелий Дмитриевич оказался матерым волком, и поймать его в ловушку голыми руками было невозможно. Он среагировал моментально:

— Умный ребенок! Действительно — именно так и считают в низших буддийских школах. Но чем выше восходим мы по лестнице воззрений, тем большее значение придается нашему «мешку с нечистотами». Чтобы не объяснять своими словами, приведу по памяти цитату из «Игр проявлений Манджушри»:

«В Варанаси одна старуха "культивировала привычку" (то есть медитировала), что ее тело — тело тигра. И тогда жители узрели этого тигра и в панике разбежались. А один буддийский монах созерцал, что его тело нечистое. И стал он с виду подобен гниющему животному».

Так что главное на пути отождествления своего тела с «мешком нечистот» — не переусердствовать! Ясно, коллега?

Любознательный мальчик вновь пристыженно притих. Савелий отхлебнул очередной глоток минералки.

— Но давайте продолжим… Поэтому Будда не забивал головы последователей сведениями о каких-то заоблачных философских теориях, а объяснял, доказывал и демонстрировал абсолютные истины, опираясь исключительно на жизненный опыт самих учеников. Поскольку ситуации и проблемы у миллиардов людей весьма схожи, эти наставления касаются и меня, и вас, да и всех остальных.

Итак, первоначально Будда занимался тем, что разъяснял своим последователям их собственную ситуацию; правда с точки зрения уже просветленного существа. Проще говоря, он показывал им, «каким все является на самом деле». Мы знаем, что именно так и расшифровывается смысл термина «Дхарма», но я попутно добавлю еще одну важную ремарку: когда слово «Дхарма» пишется с прописной буквы, оно означает именно Учение Будды, а если со строчной (и, как правило, во множественном числе: «дхармы») — то речь идет именно о явлениях. Любых явлениях. Это нужно различать, чтобы не запутаться.

Теперь переходим к самому важному.

Так называемая «Первая благородная истина» Будды гласит: «Всё есть страдание». После того, как о ней слышат обычные люди, многие окончательно сникают и впадают в уныние: «Ну, раз сам Будда утверждал так, значит, в жизни все действительно плохо!» Кстати, определенная часть так называемых «востоковедов» — ученых, кормящихся на почве «сравнительного анализа религий» и прочей чепухи, утверждает, что буддизм — упадническая теория, которая разглагольствует исключительно о глобальном страдании и пропагандирует своей конечной целью какое-то «затухание», «полное исчезновение» личности. Но такое косное понимание, возникшее еще в конце девятнадцатого и начале двадцатого веков, — исключительная глупость! Потому что Дхарма Будды вначале последовательно показывает наличие страдания, потом — его источники, а затем — пути и методы, которыми их можно прекратить и преодолеть. Так что Первая благородная истина по своей сути — это весьма и весьма оптимистичное начало! Однако лично я бы сформулировал ее так: «Все идиотские и никчемные ситуации, источником которых являются омраченные состояния ума, и в которые постоянно попадают любые живые существа, приносят им несомненные страдания». Или еще проще: «Все двойственные состояния ума приносят нам страдания», — и тогда это утверждение будет логично перекликаться с одной из «Четырех печатей».

Итак, вначале Будда заговорил с учениками о страдании. Он выделял три его типа.

Первое понятно всем. Это страдание, связанное с физической болью, неприятными эмоциями и их последствиями — душевными терзаниями, неуверенностью, сомнениями, а также болезнями, разнообразными потерями, расставаниями, безвременными утратами или непреодолимыми внешними воздействиями — голодом, войнами, эпидемиями и глобальными катастрофами. Я уверен, что нет такого человека, который не испытал бы тот или иной вид перечисленных страданий или стал бы отрицать их наличие. Именно поэтому мы не принимаем на веру существование данного вида страданий, а убеждаемся в нем опытным путем.

Второй вид страдания — немного специфичнее и не столь понятен обычным людям. Он называется «страдание перемены». Что это значит? Сейчас я объясню вкратце…. К примеру, есть ли в этом зале люди, которые до сих пор не приобрели себе «айфон» самой новой модели?

В аудитории вырос лес рук.

— Замечательно, — оживился Савелий Дмитриевич. — Это отличный пример! Ибо он свидетельствует, что не все мои ученики — полные идиоты, подверженные воздействию рекламы… Шучу-шучу! Но слушайте дальше… Какой-то человек, допустим, наш второкурсник Саша, весьма сильно мечтал купить новейший «айфон» с самыми «продвинутыми» функциями. Он долго страдал от отсутствия «айфона», от невозможности приобрести его: не только по причине нехватки средств, но и, в первую очередь, из-за того, что у соседа по общежитию этот «айфон» уже имелся!

Но наконец-то Саша накопил нужную сумму, отказывая себе в чем-то другом — допустим, не водил свою подружку Иру в кино или в кафе… — В зале раздались смешки, а сидевшая рядом с Сашей девчонка зарделась. — Словом, он воплотил мечту в реальность и тут же почувствовал настоящую и неподдельную радость! Саша вертел смартфон в руках, нажимал на все кнопки, испытывал его новые функции, спал с ним в постели, ну и конечно же хвастался обновкой перед друзьями!

Он называл такое состояние «счастьем» и искренне считал, что это и есть настоящее чувство полной удовлетворенности, ибо все остальное у него уже имелось; не хватало именно нового смартфона! А потом миновала всего пара недель, и на рынок выбросили новый девайс, более современный. Но будем точны и критичны — изменилось лишь название, то есть «айфон» стал не «десятым», а, скажем, «двадцатым». Правда начинка и функции остались почти прежними, зато выросла цена… И, хотя это был лишь маркетинговый ход, рассчитанный на дурачков-потребителей, счастье быстренько испарилось! Его «айфон» продолжал физически оставаться совсем новым, при этом не утратил ни одного из своих «замечательных» качеств, но стряслась настоящая трагедия и жизненная катастрофа — он больше не служил источником радости!

Более того: опять появились зависть и неприязнь к другому однокурснику, которому состоятельные родители подарили двадцатую (тридцатую, сотую) модель. Попутно вновь возникла необходимость отказывать себе во всем насущном, чтобы приобрести следующую бесполезную игрушку. Старый же девайс теперь приносил лишь одно раздражение. А любимая девушка за глаза стала называть его «лохом со старым телефоном»!

… Ирочка, нижайше извини, — поклонился Савелий, — это я не про тебя! Одним словом, в такие глупые ситуации попадает каждый из нас! Но и здесь мы не должны верить Будде на слово, а обязаны проанализировать собственную жизнь и постичь, что страдание перемены пронизывает ее от рождения и до смерти.

Под «страдание перемены» могут подпадать самые разные случаи. Допустим, Евгений с пятого курса женится на королеве красоты — «мисс университет». Все друзья завидуют ему. А она, едва выйдя замуж, рожает, толстеет, болеет; характер ее становится все склочнее и гаже. Есть и более плохие варианты: «королева» на глазах превращается в алкоголичку или наркоманку и постоянно клянчит и ворует у Жени деньги. Или начинает изменять с первым попавшимся… И он страдает от жены-«королевы», хотя когда-то, вместе с сотнями других поклонников, так страстно желал обладать ею!

Ну или такой простой пример страдания перемены: на столе стоит огромная пятикилограммовая банка дорогущей черной икры. Допустим, у вас было голодное детство, и вы давно мечтали о ней. Вы начинаете жадно поглощать икру столовыми ложками и получаете невероятное удовольствие: не только от вкуса, чувства насыщения, но и от более «тонких» ощущений. Например — от ментального удовлетворения: от самогó наличия возможности купить сразу пять килограммов икры или от чувства мнимой принадлежности к классу «избранных» — богатых и успешных людей, которым доступен этот деликатес. Сожрав килограмм за один присест, вы ощущаете сытость. Если вы вовремя не остановились, то поглощаете второй. И вместо ожидаемого «счастья» получаете сильнейшее расстройство желудка, а то и отравление! Все, чего вы добились в итоге, это несколько часов скорбного времяпровождения на унитазе.

Казалось бы, такого финала не должно было быть в принципе! Ведь вы так давно мечтали об икре и считали ее самым желанным и замечательным продуктом с великолепными и исключительными качествами. Но суровая реальность — вы обожрались и мучаетесь неудержимым поносом! — в очередной раз продемонстрировала нам страдание перемены. Еда не изменила свои питательные и вкусовые качества на противоположные и не испортилась. Но, боюсь, теперь она не скоро полезет вам в глотку! В этом тоже легко убедиться на личном опыте.

Третий вид страдания называется «страдание страдания» или «всепронизывающее страдание». Этот вид непрерывно сопутствует нам, но понять его труднее всего. Буддийские учителя сравнивают страдание страдания с состоянием человека, который мучается от проказы, но при этом заболел еще и сифилисом. Проще говоря — это глобальное страдание, из этапов которого и состоит наша жизнь: «рождение — болезни — старость — смерть». Однако из-за кратких проблесков того, что люди ошибочно называют «счастьем» (выиграл в лотерею, женился на «королеве красоты», купил новый смартфон, досыта наелся икрою), они не осознают его наличие и тотальность и искренне полагают, что временами их дела складываются весьма неплохо.

Вторая благородная истина, которую сформулировал Будда, звучит так: «У страдания есть причины». Как мы знаем, имеется достаточное количество странных людей, которые истово верят, что страдания насылают какие-то боги, духи, демоны, «высшие существа» — в виде наказания или кары — и не видят способа что-то изменить в своей жизни. Есть, впрочем, и более смешные варианты мнимых причин неудач: «плохой гороскоп», «негативное сочетание планет» и прочий бред. Люди попросту не вдаются в суть закона причины и следствия, поэтому не понимают, что все свои проблемы они создают сами, предпочитая считать (и так гораздо удобнее), что за их временное «счастье», перемежающееся огромной нескончаемой цепью неудач, ответственен кто-то другой: боги, гороскопы, отдаленные планеты и созвездия, но только не сам человек. Однако ларчик открывается гораздо проще: глупые ситуации — результат их же мыслей, намерений и поступков, а сами люди — источники собственных проблем.

Какие именно причины страданий открыл Будда? Вообще, в буддизме не считается, что люди априорно могут быть «хорошими» или «плохими». Буддисты также не утверждают, что где-то рядом наличествует какое-то «абсолютное зло», типа сатаны или дьявола. Исходя из простейшей логики, нам понятно: абсолютное зло не может существовать по той причине, что в конечном итоге из-за природы своей «абсолютности» оно уничтожило бы и само себя. Поэтому буддисты полагают, что в нашем несовершенном мире проявляется лишь «относительное зло»; впрочем, равно как и «относительное добро». И они — взаимозависимы (не бывает «зла» без «добра» — и наоборот!) и тотально непостоянны.

Основной же причиной страданий в буддизме называют неведение. Это — единственная, исключительная и основная причина страданий. Его еще называют «вместерожденным неведением», «базовым неведением», подчеркивая, что оно служит причиной рождения в мире страданий — сансаре — и одновременно сопровождает нас всю жизнь.

Но под «неведением» здесь не подразумевается какая-то людская глупость или тупость, низкий «ай-кью», отсутствие интеллекта либо высшего образования и так далее. Это, скорее, недопонимание истинной природы вещей, ситуаций и явлений, о которой я расскажу чуть позже. Если быть более точным, неведение — это уверенность в том, что «я», «мое» (то есть совокупность представлений и ощущений, составляющих наше эго) являются чем-то сугубо независимым, самодостаточным, уникальным, неповторимым и самым-самым главным в мире. И это — огромная глупость! Но одновременно — причина для невероятной радости, когда ты наконец-то осознаешь ложность таких представлений.

Неведение (можно называть его просто «иллюзорное "я"», или «эго») непрерывно генерирует абсолютно глупые и никчемные ситуации, ввязываясь в которые, мы всегда остаемся в дураках, вредя при этом и себе, и окружающим. Как говорят тибетцы, у неведения есть две ноги, с помощью которых человек передвигается по жизни: привязанность (к своему «я», к «моему») и активное отторжение всего того, что не является «моим» или может навредить моему «я». Примеров тут куча: мой «айфон», моя собственность, моя жена, моя футбольная команда, мое вероисповедание, моя территория, мое государство. Ко всему этому мы испытываем привязанность и, соответственно, отторгаем все «чужое»: «не мою» страну; врагов, которые могут отобрать «мой» дом, соблазнить «мою» жену, напасть на «мою» страну, оскорбить «мою» религию. Из-за привязанности и отторжения и возникают все проблемы. Повторюсь, их корень — наше эго, или «я».

Эта троица — неведение, привязанность и гнев — непрерывно производит новые и новые комбинации: ненависть к «чужим», гордость за «наших» — сына или дочь, футбольную команду, семью, страну; зависть к тому, чем обладают «не наши», злость, ревность и так далее. В буддизме традиционно насчитывается аж восемьдесят четыре тысячи таких комбинаций, и все они называются одним очень точным словом: «омрачения [собственного ума]»; на санскрите — «клéши». Говоря проще, омрачения — это непонимание факта, что все явления, объекты и эмоции, то есть дхармы, на самом деле не имеют под собою никакой твердой почвы и являются взаимозависимыми, а также — крайне непостоянными: они непрерывно возникают из ниоткуда и растворяются там же. Но об этом — чуть позже.

Третья благородная истина утверждает, что от страданий и причин страданий можно избавиться, стóит лишь самостоятельно приложить усилия и использовать определенные методы. Если, конечно, эти усилия и методы будут правильными, логичными и последовательными.

Четвертая благородная истина указывает на конкретный путь — как можно добиться цели, то есть преодолеть наши страдания. Результатом завершения правильного пути и будет достижение так называемой «нирваны», однако отнюдь не в том косном понимании, которое в него зачастую вкладывают…. На этом оптимистичном утверждении мы ненадолго прервемся на перерыв, — завершил свои рассуждения Савелий Дмитриевич.

И сразу же прозвенел звонок.

Глава 41. ЧЕТЫРЕ ПЕЧАТИ

«Ирландец» разыскал меня глазами и призывно махнул ручищей. Я сбежал по ступенькам. «Отольем?» — гостеприимно предложил он.

Мы дошли до туалета. Сделав свои нехитрые дела, мой новый знакомый наклонился, подставил толстый рыжий загривок под кран с холодной водою и удовлетворенно обтерся все тем же клетчатым платком. Поразмыслив секунду-другую, зашвырнул его в урну. И мы двинулись обратно по коридору.

— Савелий, — сказал я, придерживая его за рукав, — ты у нас, часом, сам-то не буддист?

Он заржал, демонстрируя уцелевшие зубы:

— Буддисты столько не пьют! К тому же, я слишком ленив для всех этих мантр-шмантр. Ну а то, что я с таким умным видом излагаю этим пустоголовым мальчикам и девочкам, написано в любой вменяемой книге. Но только в настоящей буддийской, а не «буддологической»! А твоему покорному слуге достаточно иметь хорошую память и навык последовательного изложения… Я и по иудаизму такое втереть могу — закачаешься! Особенно про кумранские рукописи или о войнах против римлян! … Мне просто многое в этой жизни интересно. Ну и еще (как-то сам подметил): чем чаще погружаешься в глубь веков, тем меньше замечаешь современную убогость и мерзость, все эти ублюдочные рыла, которые печатают в журналах и показывают на экранах. Да и пью я, скорее всего, по той же причине. Из-за несовершенства окружающего мира! Ясно?

Я неопределенно пожал плечами.

Когда мы вошли в лекционный зал, все уже расселись. Народу не убавилось. Савелий Дмитриевич с размаху опустил массивное седалище на бедный стул, радостно хрюкнул и без особых предисловий возобновил свой рассказ.

— … Напомните: о чем мы тут? Ах да, про буддизм! Итак, ученики внимательно выслушали наставления Гаутамы, спроецировали их на себя, проанализировали и согласились с выводами. И один, самый смелый, подошел к Будде и произнес: «Учитель, ты так здорово и правильно все излагаешь! Ну а дальше-то что? Как от всего этого избавиться? Как действовать? Как поступать?»

Татхагата окинул всех пристальным взглядом и переспросил: «Ну что — теперь понятно, что все вы страдаете?» Ученики согласно закивали: «Да, да, конечно!» … «Хотите и дальше страдать?» Все в один голос зашумели: «Нет-нет, гуру, не хотим!» И тогда Будда продолжил свои наставления. Теперь он начал рассказывать им о Четырех печатях. Это, замечу, тоже интересная и основополагающая штука, но она будет немного посложнее, даже для современных людей.

Первое, что обозначил далее Будда: «Всё составное — непостоянно». Но что подразумевал он под словом «всё»? Вот именно всё и подразумевал, тотально: все предметы, все явления-дхармы, всех живых существ (людей, животных, духов, богов и прочих), пылинки-песчинки и целые вселенные, планеты, звезды. Его основной вывод: «ВСЁ является непостоянным!»

Непостоянство проявляется различными способами. Например, непостоянство в своей форме… Допустим, самая монолитная скала не имеет фиксированных размеров: от нее откалываются какие-то маленькие камешки, появляются трещинки и прочее. Но этот факт был заметен и понятен даже обычному индусу или неграмотному тибетцу тысячелетия назад, а мы, люди современности, отлично знаем, что совокупность под названием «скала» состоит из бесчисленного множества разнообразных молекул, те — из атомов, которые тоже не имеют фиксированных размеров или позиций.

Существует непостоянство в месторасположении: после Большого взрыва наш привычный «твердый» мир на самом деле несется куда-то с жуткой космической скоростью. Звезды вращаются вокруг центра галактики, планеты — вокруг звезд,  их спутники — вокруг планет. Для справки: только в нашей галактике, называемой Млечным Путем, находятся, как минимум, 400 миллиардов звезд. Но и это не все! В наблюдаемой части Вселенной расположены более 500 миллиардов таких галактик, как наша. Максимально определенное расстояние до самого удаленного наблюдаемого объекта составляет — вдумайтесь! — 46 миллиардов световых лет в любую из сторон от Земли (свет же, как мы помним, преодолевает 300 тысяч километров в секунду).

И это конечно же не предел! Гораздо бóльшими цифрами еще несколько тысячелетий назад оперировали в древней Индии, когда пытались донести до обычных людей грандиозные и априорно бесконечные масштабы Вселенной или представить «один день Брахмы».

Положение субатомных частиц тоже не поддается никаким жестким описаниям: например, можно лишь прогнозировать, где в тот или иной момент времени будет находиться электрон. Но ни один из известных объектов нельзя хотя бы на долю секунду «поймать» и зафиксировать на месте.

Есть непостоянство времени: все имеет свое начало, развитие, упадок и конец… Люди появляются на свет, растут, стареют и умирают. Мужчины и женщины женятся и разводятся. В результате гигантских взрывов возникают целые вселенные, со звездами и планетами, но и они точно так же исчезают. Этот процесс непрерывен и закономерен: что-то проявляется, существует, меняется и затем растворяется обратно в пространстве.

Из первого постулата естественным образом следует третья печать (вторую мы пока пропустим); и она очень важна! «Все явления и объекты пусты от самобытия, то есть лишены собственной, или "независимой" сути».

Третью печать необходимо понимать как можно правильнее и точнее. Чтобы объяснить ее, приведу только что придуманный мною пример. Так называемый «я» в настоящее время является человеком по имени «Савелий». Ничего особо не значащее имя «Савелий» не появилось вместе со мною в момент рождения: его выбрали и присвоили мне родители. Это «наименование» хранится лишь на бумаге — в официальных документах, да в памяти окружающих людей, причем их круг достаточно узок. «Человеком» меня можно назвать исключительно из-за того, что в этом мире в настоящее время существуют еще и млекопитающие, насекомые, птицы и рыбы. Я могу называть себе «мужчиной» лишь потому, что рядом живут так называемые «женщины», обладающие собственной женской физиологией и анатомическим строением. Если бы я не встретился в свое время с определенной женщиной (вторичное условие) и не зачал бы с нею ребенка, у меня не было бы качеств, которые можно охарактеризовать словами «муж» и «отец». Обратите внимание: по отношению к своим родителям я уже вовсе не отец (хотя являюсь им), а сын отца; значит понятие «отец» — весьма эфемерное и непостоянное качество моего мнимого «я».

Если бы я не поступил в вуз, то никогда не был бы «студентом» или «историком»… Если бы моя рука не в состоянии была что-то «взять» или «держать», она не была бы «рукой». Надеюсь, это достаточно понятно.

Но имеется еще одна интересная и глобальная вещь, на основе которой можно понять относительность всех явлений и прочих мнимых «самодостаточных» качеств. Мы являемся «людьми» только для самих людей. Для хищных животных мы — лишь пища. Для огня — топливо. Для паразитов (гельминтов и прочих), бактерий и микробов — среда обитания, целая вселенная. А для тех гипотетических существ, например — инопланетян, которые и людей-то никогда не видели, мы… мы вообще ни кем не являемся!

Таким образом, Будда мастерски подвел учеников к важному выводу: «Не существует ни одного объекта и явления, имеющего собственную, то есть независимую или самодостаточную суть, которую можно было "поймать" и зафиксировать в формах, терминах и понятиях "навсегда", то есть навечно». Еще раз подчеркну: даже их функции не являются постоянными, а возникают лишь вследствие непрерывного взаимодействия с другими объектами. Стол условно является «столом», местом для работы или обеда, лишь когда за ним сидят… и так далее.

Говоря иными словами: все предметы и явления на самом деле не являются такими, каковыми мы их ошибочно считаем: «устойчивыми», постоянными и независимыми друг от друга. Подобное заблуждение и обозначается словом «сансара». Мы непрерывно обманываемся по поводу мнимого «независимого существования» любой из дхарм. Мы всю жизнь пытаемся опереться на что-то устойчивое, постоянное, но неизменно ошибаемся, промахиваемся и падаем в трясину сансары. В первую очередь это касается наших мечтаний, надежд и вечных поисков постоянного и абсолютного счастья.

Буддизм говорит об этом точно и прямо: «Ни один объект или явление не существуют на самом деле — то есть на абсолютном уровне. Все они являются иллюзией!» — иллюзией в силу их постоянно изменяющихся качеств и придуманных нами определений; их можно назвать социальными конвенциями… Этот объект мы обозначим как «дом»; это явление мы назовем «болезнью», это — «разводом», а это — «смертью». Смотрите, как интересно получается: вода всегда имеет одинаковый химический состав, но из «облаков» (парообразного состояния влаги) почему-то падает «дождь», мимо нас течет «река»; если вода является стоячей, то это уже не «река», а «пруд», да еще и затянутый «льдом» (то есть той же водой, но в твердом состоянии), а над ним — висит «туман». Итак, мы живем в мире, полном условностей и иллюзий. Мы пьем иллюзорную воду, утоляя иллюзорную жажду иллюзорного тела и чувствуем при этом иллюзорное (непостоянное и неустойчивое) наслаждение.

С помощью первой и третьей печатей Будды, между прочим, весьма легко сделать вывод о сугубой относительности идеализированных представлений о существовании личностного и персонифицированного «Бога-творца» или, наоборот, какого-то безличностного «Абсолюта», включающего в себя все миры и вселенные сразу и одновременно являющегося их создателем.

Доказывается сей факт весьма просто. Возьмем иудейскую или христианскую идею Бога — вечного, неизменного и всеобъемлющего персонифицированного (то есть «объектного») существа. Если верить той же Торе, или Ветхому Завету, вначале Бог был один-одинешенек и витал где-то в пространстве. Такое утверждение уже говорит нам о том, что у данного предполагаемого «Бога» имелись какие-то физические границы и он существовал отдельно от окружающего пространства. Даже с точки зрения обычной «бытовой» логики, любой объект, имеющий пространственные границы (опираясь на наши обыденные представления о мире, назовем их «северная», «южная», «восточная» и «западная» стороны или воспользуемся более точными математическими координатами по осям X, Y и Z), можно мысленно поделить на части. К примеру — взять яблоко и разрезать его пополам. Каждый кусочек яблока — разрезать еще пополам, каждую дольку — снова пополам. Так можно мысленно производить эксперимент до бесконечности, и всегда в результате такого деления у получаемых нами новых частей яблока будут иметься все четыре стороны. Если снова и снова разрезáть их пополам — физические стороны все равно будут присутствовать.

Итак, наш исследуемый объект определенно имеет какие-то границы. А раз он имеет границы, «начало» и «конец», следовательно — он не «тотален», не постоянен и подвержен всеобщему процессу возникновения и исчезновения обратно в пространстве. И такой объект конечно же не является «абсолютным», то есть вечным и постоянным.

Можно рассмотреть этот же вопрос с другой точки зрения. Любой гипотетический «постоянный» (ибо таковых не существует), «неизменный» и «вечный» объект в силу своих предполагаемых качеств является нефункциональным. Постоянный объект не может меняться сам. Постоянный объект не может произвести ничего внешнего — внешнего по отношению к самому себе. Если бы объект имел качество функциональности, проще говоря, мог бы породить, «извлечь» из себя что-то другое, внешнее, то он был бы непостоянным. Но из этого, увы, опять следует, что вот здесь проходят его условные границы, а вот здесь — начинаются уже границы внешнего, «созданного» объекта. Но тогда сам креатор подвержен «уменьшению» или «увеличению», «делению на части», а значит — подвластен процессам возникновения и исчезновения. Итак, наше «божество», обладай оно качествами абсолютной «вечности» и «постоянства», не могло бы произвести никакой новой вселенной, планет, людей, животных и прочего.

Можно вывернуть нашу логику наизнанку: если «абсолют» был бы настолько глобален, что занимал все пространство — то есть всю «бесконечность», тогда он не смог бы произвести ничего, отличного от себя, потому что этому «новому творению» явно не хватило бы места! А если бы креатор по такому поводу решил слегка «подвинуться», высвобождая часть пространства под создаваемый им мир, то мы наступаем опять на те же самые грабли: значит у анализируемого объекта все же могут быть границы; следовательно, в ходе мысленного эксперимента его можно «поделить на части». Но тогда он — составной, следовательно — отнюдь не постоянен и не вечен. И еще одно важное замечание: «высвобожденное» им пространство уже не являлось бы частью «абсолюта». А это выглядит абсурдно!

Увы, но «монолитных» объектов, которые одновременно имели бы несколько (четыре, шесть) сторон, но при этом не поддавались эксперименту по мысленному делению на части, просто не существует! Иная же точка зрения не выдерживает никакой строгой логической проверки.

Скажу еще пару слов… Если всемогущее божество зачем-то совершает созидательный акт (творит мир и существ), значит, это происходит по его воле и с каким-то замыслом и целью. Так ведь? Это вполне логично. Но это наглядно свидетельствует, что креатор на поверку оказывается не таким уж «самодостаточным» и «цельным», если ему не хватает чего-то иного вокруг: солнца, луны, живых тварей, людей. И это говорит о его несовершенстве, «неполноте», что противоречит нашим же стандартным идеям о нем.

А если, наоборот, Вселенная, «небо, вода, твердь земная» и их насельники созданы бесцельно, немотивированно, как «игра самодостаточного божества», то это больше напоминает забавы маленького ребенка, а не поведение разумного и всеведущего творца.

«Наше божество является всеблагой и истинной первопричиной всего сущего», — заверяют последователи той или иной религии. Но почему? Кто вдруг решил, что божество является изначальной «первопричиной», но не имеет никакой предшествующей причины? Только они сами! Причем они именно уверовали в данную гипотезу, но отнюдь не доказали ее… Почему вдруг, добравшись по причинно-следственной цепочке до какого-то невидимого и неощутимого всемогущего креатора, люди останавливаются, успокаиваются и убеждают сами себя: «вот истинная причина всего»… Наверное, они просто побаиваются задать себе вопросы: «Но что же было причиной первопричины?» … «Не является ли эта цепочка бесконечной?»

Раз уж мы заговорили о «вечных» и «всеблагих» божествах, якобы являющихся первопричиной всего, упомяну также о проблеме теодицеи. Этот термин был введен Лейбницем и переводится как «богооправдание». Доктрина теодицеи призвана совместить несовместимое: наличие «абсолютного», «всемогущего», «невероятно доброго» божества и параллельное и неоспоримое существование зла… Впрочем, еще до Лейбница логические нестыковки в данном вопросе подробно рассматривал философ Эпикур, живший в Древней Греции.

Итак, нас пытаются убедить в том, что некий бог является единственным создателем всего; при этом у креатора имеются исключительно всеблагие качества. Однако в нашем мире определенно и постоянно присутствуют зло и страдания. Какие же противоречия можно выискать в этих двух предпосылках?

Первое. Если зло не порождено божеством (как заверяют его последователи), значит у него был иной и отдельный источник, например — сатана, дьявол или прочая зловредная сущность. Следовательно, божество не является исключительным и единственным создателем, и во Вселенной присутствует какая-то другая мощная сила, оппозиционная и неподвластная его благим намерениям.

Второе. Если божество хочет избавить мир от страданий, но не может, значит, оно не является всемогущим. И тогда гипотетический прародитель зла однозначно равен ему по могуществу. В противном случае, борьба добра и зла давным давно закончилась бы победой «светлых сил».

Третье. Тут все просто: божество не может и не хочет. Значит оно не всемогущее и не всеблагое.

Четвертое. Божество может, но почему-то не хочет избавить живых существ от страданий.

Пятое. Божество может и желает пресечь зло в мире, но не избавляет нас от него.

Оба последних пункта свидетельствуют о том, что некая «высшая сила», в которую мы верим, фактически проявляет себя не такой уж «всеблагой».

… Приведу вам неприятный вопрос, который всегда беспокоил лично меня: смерть в младенческом возрасте и неизлечимые болезни, которыми страдают новорожденные с момента появления на свет. К примеру, в христианстве утверждают, что дети безгрешны, «ибо таковых есть Царствие небесное». Но по каким именно причинам обречены на мгновенную или раннюю смерть мертворожденные или неизлечимо больные младенцы? За что и почему столь жестоко они наказываются страданиями?

Я пытался добиться адекватного ответа у некоторых верующих, но в ответ слышал лишь невнятное: «пути Господни неисповедимы» или «у Бога свои планы». Однако оба эти утверждения находятся вне логики. Распространено также мнение, что «Господь забирает самых лучших» (и чуть ли не включает их в сонмы ангелов); но неужели всемогущее и самодостаточное божество действительно нуждается в постоянном пополнении райских обителей? Не милосерднее ли было бы оставлять до поры до времени эти чистые и праведные души на грешной земле, чтобы таким образом уменьшить общий уровень страданий и даровать надежду на избавление от них всем остальным? На мой взгляд, святые нужнее здесь, нежели на небесах! Иначе, исходя из логики, ранняя «безгрешная» смерть (при выходе из материнской утробы) была бы единственным приемлемым вариантом для всех живых существ.

Впрочем, оставим эти сомнительные проблемы теологам и вернемся к Дхарме, учению Будды.

В соответствии с вышеупомянутыми двумя печатями не устоит под натиском анализа и утверждение «высшее существо растворено во всем сразу». Почему? В этом легко убедиться, если применить схожий метод. Но я не буду подробно останавливаться на нем, а лишь замечу, что у Будды не имелось идеи «борьбы» с монотеизмом либо политеизмом, да и вообще — борьбы с конкретным «богом» или «богами». Ведь Будда не был революционером, ниспровергавшим религиозные основы; если можно так выразиться, он был «эволюционером», исповедующим последовательное изменение и раскрытие потенциала человеческого сознания… Не был он также проповедником или миссионером. Шакьямуни всего лишь отмечал, что божества, если они и существуют, точно так же подвержены возникновению и распаду, плюс — не обладают при этом «независимой» природой. Будда никогда не старался втискивать последователей в жесткие ограничивающие рамки воззрений типа «богов нет», а просто демонстрировал истинную суть явлений и объектов и затем предлагал всем желающим убедиться в правильности его воззрения на собственном опыте.

Но если в буддизме утверждается, что все явления не имеют никакой постоянной и независимой сути, то есть пустотны от самобытия, что же «существует» на самом деле? Проведя буддийский анализ или занимаясь буддийской практикой, мы рано или поздно осознаем: единственным «реальным» (и тут мы ставим кавычки) существованием обладает только сама пустота; еще корректнее и точнее ее можно обозначить термином «пространство».

Но здесь, применяя слово «пустота», надо сделать обязательное отступление. Для большинства обычных людей пустота — это некий вакуум, «дырка от бублика», «ничто». Именно это они и пытаются представить, если попросить их: «вообразите абсолютную пустоту!» Они думают о каком-то глубоком космическом вакууме, безвоздушном пространстве, в котором не содержится ни единой частицы атомарного или субатомарного уровня, а потом радостно заявляют: «Я наконец-то понял, что такое пустота!»

Однако с буддийской точки зрения это ошибочное нигилистическое («нет ничего!») представление, так как здесь люди ведут речь не об «абсолютной пустоте», а всего лишь о некотором ледяном и унылом космическом пространстве, заполняющем промежутки между планетами, звездами, галактиками, вселенными и так далее, то есть — о сугубо физическом вакууме.

Буддийская же пустота, это не «ничто», не «дырка от бублика», «черная дыра» или физический вакуум, а бесконечное и безграничное вместилище всех предметов и явлений — в том числе, кстати, и самого физического вакуума. Такое пространство не поддается описанию, так как не имеет ни единого привычного нам качества или признака, за которые мы могли бы «ухватиться», однако именно оно — единственное, что «существует» на абсолютном уровне. «Царь Всетворящий» — вот как называют его на высочайших уровнях буддизма.

Итак, ученики Будды (вполне возможно — и мы вслед за ними) обрели определенное понимание, а самое главное, — личный опыт постижения факта, что все вещи, объекты и явления непрерывно проявляются из пустоты и исчезают обратно в ней же. И все они — непостоянны и иллюзорны по своей сути.

Можно выразиться и так: пространство непрерывно «беременно» иллюзиями. Можно ввести и еще одно интересное определение: пространство имеет отнюдь не разграничивающие, но связывающие все объекты и явления функции! Люди полагают, что при расставании их разделяют тысячи километров — и об этом даже сочиняют достаточно грустные песни или стихи. Однако они заблуждаются! Применяя правильное буддийское воззрение, мы приходим к выводу, что пространство содержит в себе все объекты; следовательно — безмерное пространство в любом случае больше, чем вся совокупность объектов, проявляющихся из него. Значит пространство связывает нас, а не разделяет. И такое понимание — большая причина для радости, а не печали!

Поэтому, повторюсь, буддийская пустота — это безграничное пространство, обладающее невообразимой энергией и невероятным потенциалом, ибо из него непрерывно возникают новые объекты, имеющие исключительно иллюзорное и непостоянное существование. Проявившись, они снова исчезают. К примеру, задумайтесь: где «существовал» или «находился» огромный баобаб, когда еще не было даже семечка или побега, из которого он появился? Где находилась Земля, Солнце, остальные планеты и звезды в то время, когда наша вселенная еще не возникла? И правильный ответ здесь один: все они присутствовали в «непроявленном состоянии» пустотного потенциала пространства… Самое грандиозное иллюзорное надувательство, между прочим, всегда находится у нас перед глазами! И это — звездное небо. Ведь все, что мы «видим воочию», любуясь его ночным великолепием, творилось многие миллионы, а то и миллиарды лет назад!

Итак, все предметы, вещи, явления, которые возникают из пустоты, не обладают собственной независимой природой. Постулируется также, что их истинная природа пустотна. Это очень важное буддийское определение; именно оно показывает истинную «изнанку» вещей и явлений «так, как она есть». Сформулировать его очень легко: «Все окружающее имеет в своей основе пустоту (то есть все объекты пустотны), однако эти пустотные дхармы непрерывно проявляются».

Но тут надо отдавать отчет, что на относительном уровне все по-прежнему существует. Буддийские учителя, шутя, советуют тем, кто сильно проникся идеей «тотального несуществования» или «всеобщей пустотности», иногда дергать себя за нос или щипать за бок! К примеру, можно долго убеждать себя, что голод, который ты чувствуешь, иллюзорен, однако спокойнее в желудке от этого не станет.

Но в чем же здесь загвоздка? Где подвох? Ведь для нас по-прежнему голод вполне реален — до такой степени, что от него можно умереть! Но как можно скончаться от иллюзорного голода? Ответ здесь таков: если бы мы постигли природу вещей аналогично тому, как постиг ее Будда, нам было бы очевидно — насколько он иллюзорен. А в настоящее время все в полном порядке: наше иллюзорное тело, «принадлежащее» столь же иллюзорному «я», чувствует иллюзорный голод; поэтому для нас он вполне реален.

Осознав эфемерность окружающего мира, мы не останавливаемся на середине пути. Постигнув пустотность (отсутствие самобытия) всех явлений-дхарм, мы начинаем разбираться с самим собою. И задаемся вопросом: где же находится так называемый «я»? На определенном этапе буддийского пути можно применить уже известный нам метод деления объекта на части до бесконечности. Мы внимательно наблюдаем и ищем: где располагается то, что мы определяем как «я»? В руке? Но если мы мысленно отделим обе руки (ноги) и прочее, то «я» вряд ли перестанет существовать. В сердце? Не факт: сердце можно заменить искусственным, и «я» продолжит существовать… В нашем мозге? Но есть люди, которые успешно функционируют, имея клинические поражения значительной части этого органа; особенно наглядно данный факт заметен, если анализировать некоторые телепередачи, например — новости или множественные «ток-шоу». А еще на свете существует куча одноклеточных идиотов, образно говоря, вообще не имеющих мозга, однако зачастую именно они-то и делают себе невероятную и головокружительную карьеру!

Одним словом, проведя детальный анализ, мы так и не находим ответа на глобальнейший вопрос: где же прячется наше «я»? … Допустим, что неуловимое «я» располагается в мозге. Отлично! Мы мысленно начинаем делить его на части, каждую часть — еще пополам, еще и еще… И потихоньку убеждаемся, что в нашем теле в принципе нет ни одной конкретной частицы того, что мы привыкли считать «собою», своим «я» или «эго»! На него нельзя указать пальцем. И нет ни единого места, где неуловимое «я» могло быть найдено!

Это поразительное буддийское открытие свидетельствует о двух важных вещах. Во-первых, наше тело, по аналогии с окружающим миром и его многочисленными явлениями, не имеет независимого существования, то есть оно пусто от самобытия. И второе — единственным источником «я» может быть только наш ум.

Многие, учитывая последние достижения науки, ошибочно полагают, что источником «я» и наших мыслей является мозг (физический орган), а не наш ум, однако это неправильно. Мозг — отнюдь не радиостанция, не генератор мыслей, а всего лишь их приемник, ретранслирующий команды дальше в наше тело. Со временем это сложное биологическое устройство стареет, начинает сбоить, принимать сигнал неправильно; в конце концов — благополучно ломается, и его безжалостно выбрасывают на мусорку или везут на кладбище. Однако ум — настоящий источник «я» и наших мыслей — никуда не исчезает. Вот та единственная «вещь», которая «существует» непрерывно, не имея при этом никаких постоянных или поддающихся измерениям признаков, свойств или качеств. Ибо ум тотально пустотен, то есть подобен пространству. И является пространством!

Имеется множество буддийских логических выкладок на тему того, почему это так и именно так. Но они, как минимум, займут объем отдельной книги. Я хочу лишь кратко подчеркнуть, что ум не имеет собственного существования, не имеет какого-то специфического местонахождения (в сердце, мозге и так далее), однако он непрерывно действует и проявляет познавательную активность.

При этом сам ум — не что-то постоянное и неизменное. Ранее мы уже пришли к выводу, что «постоянное» всегда нефункционально. Ум нельзя сравнивать с привычной нам христианской «вечной душой» или индуистским атманом. Скорее, он напоминает реку. Если смотреть на нее издалека, то кажется, что река — это что-то постоянное. Однако, приглядевшись к потоку, мы поймем, что вода в нем постоянно сменяется и течет мимо наблюдателя. При этом сама «река» не перестает существовать.

Таков и непрерывный поток нашего ума, который никогда не имел исходной точки, не был кем-то «рожден», «создан», не имеет никакого «конца». Это поток неких непостоянных, взаимозависимых и непрерывно изменяющихся психических совокупностей. Второе сравнение, которое можно привести, это пламя свечи. Оно непрерывно горит какое-то время и тоже выглядит «постоянным», но потом наша физическая свеча рано или поздно сгорает без остатка. Однако с ее помощью можно зажечь другую, третью, четвертую свечу… Но будет ли в данном случае пламя тем же самым?

Будда объяснил это более непосредственно и точно. Сущностью нашего ума является нерушимая пустота. Однако непрерывным и неизменно проявляющимся свойством пустоты, или пространства, является познавательная активность, которая «на выходе» в итоге превращается в такой же непрерывный поток мыслей. Таким образом, мысли — это спонтанное проявление природы ума. От них нельзя как-то «отказаться», «заблокировать» их — даже с помощью медитации, что, кстати, будет весьма ошибочным решением. Возникновение и последующее растворение мыслей — это естественный процесс. Если использовать изысканные буддийские образы, то пустоту, пространство можно сравнить с чистым безоблачным небом; познавательную активность — с водяным паром, который хоть и не виден, но непрерывно присутствует в нем; а сконденсировавшийся дождик — с их совокупным проявлением. Если же использовать устоявшиеся буддийские термины, то пространство-основу называют «Дхармакайя», познавательную активность пространства — «Самбхогакайя», а проявление — «Нирманакайя». Есть еще один важный момент: они всегда существуют в виде тройственной совокупности, называемой «Свабхавикакайя». Ибо не бывает неба без облаков, облаков — без водяного пара, а дождя — без воды. Они едины.

Зная все это, теперь можно сформулировать — кто же такой Будда. Это человек, который постиг настоящую, то есть пустотную природу как самого «себя», так и всех окружающих дхарм, а также их иллюзорное проявление и непостоянство. Пустотная, однако непрерывно проявляющаяся природа характерна для любых вещей, объектов и явлений. Ее и называют «природой Будды». Таким образом, и у человека, и у животного, и у любого материального и нематериального явления или предмета имеется одна и та же природа. И она — пустота с ярко выраженным познавательным аспектом. Здесь речь идет конечно же не о том, что у неживых объектов (камней, песка и прочего) имеется собственный «познавательный аспект», а лишь о том, что познавательным аспектом обладает само пустотное пространство, которое порождает и содержит такие объекты.

Теперь вернемся ко второй печати. Она гласит: «Всё, омраченное эмоциями, — источник страданий». Если мы правильно проанализировали предыдущие утверждения Будды и убедились в них на собственном опыте, то нам не составит труда согласиться и с этим положением. Действительно: мы непрерывно обманываемся иллюзорными, нестабильными вещами, которые, к тому же, не имеют никакой вещественной и абсолютной сути, и выдаем их за истинное счастье. Принимая их за «счастье», мы испытываем к ним привязанность и гордимся ими. Параллельно и спонтанно с возникновением «счастья» появляется и понятие «несчастья» — и тогда мы чувствуем отторжение и ненависть к тем, кто может лишить нас этого «счастья». Когда этих объектов «счастья» нет — мы испытываем страдание от их отсутствия и зависть к тем, кто ими обладает. Когда же у нас улетучиваются даже маленькие проблески так называемого «счастья» (ибо непостоянство — суть их истинной природы), мы снова страдаем. Подобный самообман происходит непрерывно и присущ всем живым существам.

И именно наши иллюзорные, но непрерывно проявляющиеся эмоции: гнев, привязанность, зависть, гордость и так далее, являются источниками тех абсурдных ситуаций, в которые мы постоянно ввязываемся и из-за которых страдаем.

Ну и в четвертой печати Будда заявляет: «Нирвана является состоянием без страданий». Мы начинаем понимать, что все «райские места», «ады» не являются чем-то внешним: ад не спрятан где-то под землею, а рай не находится высоко в облаках. Мы осознаем, цитирую, что «рай и ад творятся исключительно между нашими ушами или между ребрами», — то есть либо в голове, либо в сердце — в зависимости от того, где именно по вашему мнению располагается центр иллюзорного «я».

Таким образом, на абсолютном уровне ни рая, ни ада не существует, однако их запросто может сотворить наш собственный омраченный ум — в зависимости от того, какие преобладающие эмоции были накоплены им ранее.

… В зале опять замаячила чья-то рука:

— Скажите, гуру, как достичь нирваны, состояния Будды? — томно прозвучал девичий голос. Зал грохнул.

«Гуру» улыбнулся во весь свой щербатый рот и взглянул на часы:

— Эти вопросы надо задавать не мне, а ему лично. Тем более, что я, как хорошая Шахерезада, не собираюсь выкладывать все сразу. Иначе вам станет неинтересно… Итак, всем спасибо за внимание! Я прощаюсь до следующей открытой лекции, если она, конечно, состоится.

С первого ряда приподнялся декан; он развернулся к аудитории. Вид у старенького профессора был немного растерянный:

— М-м… коллеги, давайте поблагодарим Савелия Дмитриевича за занимательное, хотя и несколько… нетрадиционное изложение учебного материала. — он вяло и слегка боязливо хлопнул в ладоши.

В аудитории прозвучали вначале неуверенные, но потом все более и более дружные аплодисменты. «Ирландец» мигом схватил свой потасканный саквояж, махнул им — «догоняй!» — и выбежал вон из зала.

Глава 42. КЬЮНГ

Савелий передвигался по коридору большими скачками, радостно размахивая ридикюлем. Было очевидно, что ему не терпится выпить. Мы внеслись в преподавательскую, и он сразу же повернул ключ: «Надеюсь, что сегодня визитеров не будет!» С этими словами он уронил портфель на пол и метнулся к шкафчику. Внутри зазвенела посуда.

Мы устроились за столиком. Его украшали коньячная бутылка, шоколадка, небрежно надкусанная сразу с двух сторон; венчал картину засохший кусочек лимона на немытом блюдце. Выпили мы молча, сосредоточенно и не чокаясь. Выждав мгновение, когда коньяк наконец-то спустился вниз по пищеводу, Савелий покопался в портфеле и достал потрепанный кисет, сшитый из старых джинсов; к нему были приделаны какие-то смешные безделушки… Он набил трубку, глубоко затянулся и передал мне. Табак был отменным.

— Трубка мира, — удовлетворенно сказал он. — Кроме того, придает мужской шарм и привлекает женщин. Знаешь, в нашем возрасте чертовски не хочется спать с сорока-пятидесятилетними ровесницами-бабушками, а жутко тянет на двадцатилетних! А как еще отбить их у молодых конкурентов стареющему бородатому дядечке с полувыбитыми и прокуренными зубами? Только одним способом — не походить на всю эту современную биомассу; то есть жить «не в тренде», как они сейчас выражаются… Фу-у, до чего ж гадкое словечко! Одним словом — выглядеть архаичным, как дерьмо австралопитека. Непохожесть всегда интригует и привлекает, согласен?

Я кивнул и потянулся за бутылкой. Затем извлек из сумки аккуратно спеленутые свитки.

— Савелий, начнем с этого?

— Угу! То, что помню, — расскажу. С чем-то непонятным — порыщем по справочникам.

Я раскатал оба рулона и разложил их на соседнем столе. Савва включил настольную лампу и направил ее на изображения.

— Возраст знаешь?

— Все, что знаю, это как раз возраст; наш эксперт определил. Примерно 1 300 лет. Но одно постарше. А то, что прикрывает их сверху — моложе годков на сто.

Савелий заверил: «Знакомы мне эти развеселые картинки, сейчас найдем похожие». Он поднял седалище и принялся копаться в ближайшем шкафу. Спустя три минуты историк вытащил запыленный и достаточно потрепанный альбом огромных размеров.

— Раритетная вещь! Атлас-определитель буддийских изображений. Был на конференции в Польше, тамошние собутыльники подарили… Вроде даже как они сами буддистами оказались; честно говоря — пьян был, не помню. Отличные парни, да и пиво там замечательное! Хоть и не мое направление, но периодически просматривать его однозначно интересно, а для хорошего историка — еще и полезно.

Мы склонились над альбомом. Савелий нетерпеливо перелистывал страницы толстыми прокуренными пальцами, периодически прикладываясь к трубке. Примерно на восьмидесятой странице он резко распрямился, и мы чуть не стукнулись лбами. «Есть!» — радостно воскликнул он.

— Итак, знаешь, мой друг, что за «птичку» ты поймал? Я с возрастом стал забывать польский язык, который и так практически не знал, но все же постараюсь перевести… Это Гаруда, огромная полуптица-получеловек. В индуизме он является средством для «путешествий», перелетов различных божеств, к примеру, Вишну. В тибетском же буддизме — это самостоятельный персонаж, так называемый «идам»: гневное просветленное существо уровня Самбхогакайи. Они имеют разные формы и используются в тантрических практиках как образы, в которые перевоплощается буддист с целью реализации того или иного аспекта, присущего конкретному идаму… — Савва делал паузы, разбирая малознакомые польские слова.

— От себя могу сказать, что эти идамы одновременно и существуют, и не существуют. То есть нельзя утверждать, что в нашем мире обитает такая вот «птичка», но в то же время постулируется, что ее качества (равно как и качества других идамов) содержатся в твоей собственной просветленной природе будды. Когда ты достиг реализации практики Гаруды, то однозначно можешь проявлять его образ — перевоплощаясь в него; в основном — на уровне чистой и невероятно мощной энергии.

— И? … — мой вопрос повис в воздухе. Савва заложил кусочек бумажки на открытой странице и начал листать назад… «Сейчас, сейчас, где ж я это только что видел?»

— Ага! У разных идамов — различные функции и «роли»; всего их три. Бывают идамы мирные, несущие умиротворяющую энергию. Есть так называемые «экстатические» (от слова «экстаз») — то есть в состоянии непередаваемой радости. Ну и гневные, проявляющие себя как защитники. Они оберегают Дхарму, самих практиков-буддистов, служат для подавления негативных сущностей и преображения тревожащих эмоций. Ну… — он стал вчитываться дальше, — есть и вариации: полугневные и так далее. К тому же, идамы бывают как одиночными, так и «яб-юм», то есть изображаемые в сексуальном союзе с партнершей того же «семейства»: ваджры, лотоса и прочих…

Если интересно, могу перечислить по оглавлению (он водил по списку коричневым от никотина ногтем): Гаруда, Махакала, Симхамукха, Ваджрапани, Драгпур, Хаягрива, Ямантака — это все гневные… Симхамукха, — взгляни сам! — это «женщина» со львиной головой. И танцует она на мертвом теле — трупе побежденного желания и похоти. У Хаягривы — присутствует голова лошади и не менее устрашающая наружность, — Савелий медленно перелистывал страницы. — Ямантака похож на ужасающего быка. Вот Бернагчен, он же «Черный плащ»… Заметь, Серый: эти изображения рисуются не просто так, от балды, а служат точнейшими указателями — как именно выстраивать визуализации и осуществлять ту или иную тантрическую практику. Считается, что люди, которые создавали тханки, сами реализовали подобные проявления и доподлинно знали, как выглядит их идам.

То есть все наши рисуночки — они как бы сделаны с натуры. Здесь важна любая деталь, и у каждой имеется свой скрытый смысл. Но он расшифровывается только во время тайной устной передачи — от учителя к ученику — во время так называемых наставлений-«трилунгов»… Одним словом, Серег, не рискнул бы я заниматься подобной практикой без учителя. Да и вообще бы не рискнул! Тут, по сути, работаешь с чистой энергией, работаешь длительно и скрупулезно. Допустишь отсебятину, и ты — клиент «желтого дома»!

— Давай вернемся обратно, — нетерпеливо попросил я. — Там текста почти на страницу! Ты ж не все прочитал, так?

Савва раскрыл атлас на прежнем месте. Потом взял из ящика стола большую лупу: «Зрение садится, так удобнее»… Попутно мы сделали по большому глотку из рюмок.

— Да, ты прав. Тут куча всего интересного. Сейчас попробую перевести и пересказать своими словами… Минутку… — Он склонился над альбомом. — Одним словом, практика Гаруды не является прерогативой тибетского буддизма. Видишь ли, в чем дело: до того, как Дхарма добралась до «Страны Снегов», а это произошло примерно в восьмом-девятом веках…

— В каком-каком веке? — переспросил я. — То есть получается примерно 1 300 лет назад?

— Ага. — Он откинулся на спинку и вновь задымил трубкой, потом обтер мундштук о рукав и протянул ее мне. Вкус был вишневый: терпкий и сладкий. — Ну так вот… До этого в Тибете на протяжении примерно так двух-трех тысяч лет существовала исконная местная религия, которую называют Бон, а ее последователей — бонпо. Я мало что о ней читал, но вон на полке стоит монография, причем написанная не очередным западным никчемным «буддологом», а одним из современных тибетских исследователей, который является к тому же и аутентичным буддийским учителем. Если хочешь — возьми с собою и полистай на досуге.

Я повертел в руках книгу и сунул ее в сумку. Вытащил записную книжку и извинился: «Боюсь, все не запомню…»

— Кто-то считает Бон древнейшим (сами бонпо говорят аж о семнадцати тысячелетиях существования их традиции), темным и запутанным шаманизмом и анимизмом; другие специалисты указывают на имеющиеся в нем множественные параллели с воззрениями и путем тантрического буддизма. Одним словом, в атласе написано, что практика Гаруды была одной из главных в Боне. Но только санскритского слова «Гаруда» они не знали. Бонпо применяли его настоящее имя…

— Кьюнг! — абсолютно неожиданно выдохнул я. В ушах у меня моментально раздался тянущий и пронзительный высокочастотный свист, а воздух вокруг словно завибрировал. Я схватился руками за край стола.

Савва внимательно наблюдал за мною.

— Что такое, полковник? Фигово от коньяка? Вроде ж хороший…

Я отдышался.

— Нет, все в порядке. Давление, похоже, скачет. Погода весенняя, неустойчивая. Наверное скоро поменяется…

«Ирландец» еще раз приблизил лупу к листу и четко и раздельно произнес:

— Да. Его зовут Кьюнг.

Глава 43. ТОДТРЭНГЦЭЛ ИЗ УДДИЯНЫ

Савелий продолжал внимательно вглядываться в мои глаза.

— Серег, так откуда ты…

— Слушай… не спрашивай! Я в самом деле не знал до этой минуты никаких «кьюнгов». Как-то само вырвалось! Просто поверь и не допытывайся…

— Ладно, проехали, — буркнул он. Савва взял в руки пустую пузатую бутылку, демонстративно потряс ею и отправил в мусорную корзину. Затем вновь открыл шкаф и достал другую. Тем временем я свернул первый свиток и бережно уложил в сумку. Мы опять склонились над атласом.

— Чтобы у тебя вновь не появился повод не доверять мне, сразу скажу: давай поищем в классификаторе имена «Гуру Ринпоче» и «Падмакара». И не спрашивай, откуда возникли мои предположения; считай, что на ухо кто-то шепнул… или приснилось.

Савелий кашлянул: «Чувствую, Серега, держишь ты меня за дурачка. Я и так знаю, что это Падмакара», — и быстро нашел нужные страницы.

— Слушай, — сказал он деловито, разливая коньяк по рюмкам, — да тут много всего: картинок, текста, примечаний. С чего начнем?

— Давай посмотрим, с чем схоже мое изображение.

Мы пролистали несколько тяжелых глянцевых листов… и внезапно наткнулись на нужный рисунок; отличались лишь некоторые детали и общий стиль.

— Сейчас! — Савелий снова вооружился лупой. — Я немножко почитаю, прикину, что к чему, а потом растолмачу. А ты пока перекури. — Он выбил трубку и протянул мне кисет вместе с «тройничком» — хитроумным никелированным изделием, соединявшим шило для прочистки чубука, миниатюрную лопатку для выскребания пепла и «пяточку» для уминания табака. Я обстоятельно снарядил трубку и стал выпускать паровозные клубы сизо-белого дыма.

— Ага-ага, — удовлетворенно произнес мой консультант спустя пять минут. — Интереснейшая штука получается. Кое-что, между прочим, я и сам раньше читал, да вылетело из головы за ненадобностью. Итак, пересказываю и добавляю отсебятину — ту, которую вспомню, идет? Образную, — он специально подчеркнул это слово, — отсебятину, то есть тибетско-почти-что-мифологическую… И извини сразу за «книжную» речь — я ведь все-таки преподаватель.

Я выпил и откусил краешек лимонной корки. Скулы тут же свело. Савелий устроился поудобнее, словно читал лекцию целой аудитории, и приступил к рассказу.

— Перед уходом исторического Шакьямуни в паринирвану, его ученики были этим весьма обеспокоены. Но Будда, во-первых, заверил их, что он «ничего не утаил в своей ладони», то есть передал Дхарму полностью, во-вторых — предсказал появление своего преемника — Гуру Ринпоче, причем его рождение в мире людей должно было состояться не из чрева матери, но «из лотоса». Вот почему его зовут «Лотосорожденный», Пэма Джугне. Кроме того, Шакьямуни пообещал, что последний превзойдет его деяния, будучи совместным воплощением просветленных качеств будд Авалокитешвары и Амитабхи. Это зафиксировано сразу в двух сутрах.

Примерно так и вышло. Но тут есть некоторое расхождение. «Официальная» тибетская буддийская школа Гелуг, которая последние лет эдак пятьсот активно устраняла конкурирующие старые школы и постепенно прибрала к рукам всю политическую и религиозную власть в стране, утверждает, что достоверными считаются лишь те учения, которые пришли в «Страну Снегов» из Индии — от индийских учителей-махасиддх. Все остальные учения бесцеремонно отвергались и преследовались.

Таким образом, в официальной религиозной доктрине постулировалось, что Гуру Ринпоче проявил свое воплощение на севере современной Индии. Однако более достоверные источники указывают, что место рождения Падмакары — легендарная страна Уддияна, которая располагалась в восточной части Афганистана и доходила до долины пакистанской реки Сват. К тому же, одно из прозвищ Гуру Ринпоче (чаще всего, кстати, его зовут не Падмакара, а Падмасамбхава) — «Великий уддиянец»…

— Афганистан? — осторожно переспросил я.

— Именно! Можешь даже и не сомневаться, Серег… Тут с этими гелугпинцами (сами себя они называют «добродетельными», ну а в народе их кличут «желтыми шапками») вообще отдельная история. Когда они, завоевав власть в стране, стали осуществлять ревизию имевшихся коренных текстов и сопутствующих наставлений, то поступали так: если полагали, что та или иная тантра или практика пришла из Индии, в частности — из монастыря Наланда, ее оставляли. Ну а если нет — безжалостно совали в топку! Но эти «обновленцы» (а школа Гелуг является самой молодой среди остальных трех, «красношапочных»: старейшей школы — Ньингма, к которой и относятся все учения Падмасамбхавы; Кагью и Сакья) в силу общей зашоренности даже не представляли — где индийские махасиддхи получали передачи на коренные тексты. А происходило это именно в Уддияне, которая и считается источником многих практик и наставлений… Такие вот дела. — Савва отхлебнул из рюмки и перевел дыхание.

— Подожди-подожди, скажи что-нибудь еще про Афганистан…

— А что сказать-то? Понимаешь, Серый, за последние пару тысячелетий все очень сильно изменилось. Когда-то ареал буддийской цивилизации, распространившийся на Индию, Непал, Монголию, Тибет, Китай, Японию, Шри-Ланку и Юго-Восточную Азию (Бирму, Лаос, Вьетнам), включал в себя даже Афганистан и Пакистан. И не только! Дхарма добралась и до тех мест, которые мы называем Средней Азией. И те бывшие советские республики — Киргизия, Таджикистан, в которых, как предполагалось, кроме ислама ничего и не было, слыли раньше источниками самых тайных буддийских учений. «Страна Тагзиг» — это как раз Таджикистан. Были еще такие легендарные страны, как Шанг-Шунг, чья власть распространялась на добрую половину древнего Тибета (и где исповедовали Бон), и Труша (нынешняя Киргизия, по другим предположениям — Гилгит), где возникла высшая из ступеней буддийской тантры — непостепенный путь Ану-йоги. Буддизм (в интерпретации «старых» школ) первоначально дотянулся даже до Бурятии и Калмыкии, где издревле, до экспансии Гелуг, практикующие относились к школе Кагью.

— А потом?

— А потом началось исламское нашествие. И мало что уцелело в мясорубке, в частности — в Индии. Причем, постарались здесь не только мусульмане, но и идейные противники буддистов — местные индуисты. Буддисты, с их идеей ненасилия, особенно монахи, как ты сам понимаешь, очень плохие воины. Тем более, когда на тебя движется дикая и оголтелая орда, с которой априорно невозможно договориться… Ну и вышеперечисленным среднеазиатским странам тоже, мягко говоря, не повезло. Нет там сейчас никакого буддизма и в помине! Изредка только попадаются буддийские реликвии, извлекаемые на раскопках. Это я тебе свидетельствую, ибо побывал там пару раз еще студентом — на археологической практике; примерно перед тем как «Союз нерушимых…» накрылся медным тазом. Вот откуда у меня этот интерес. И скажу, что для историков те страны — прямо-таки благословенные места: скалы, пещеры и сухой песок замечательно хранят любые древности…

— Извини, что перебиваю. А вот эти наши штуки… как их там…

— Называй их тханки, будет проще.

— Смотри, экспертиза установила, что их возраст — более тысячи лет! Они тоже так могли бы храниться?

— Сейчас расскажу, не торопи. Всему свое время. Давай пока выпьем.

— Ладно, я уже наливаю. И валяй дальше.

— Отлично! Но не части, а то напьемся…

— Да не смеши! Пара несчастных пузырей на две такие здоровенные рожи —  чепуха! Разминка!

— И то верно! Ладно, не буду останавливаться на всяких чудесах, связанных с «рождением из лотоса», и прочих штучках о «непорочном зачатии», ибо нас сейчас это не интересует. Скажу лишь одно: этот человек, Падмасамбхава, действительно существовал. Уддияну еще называли «Страной дакини». «Дакини» («кхáндро» на тибетском), чтоб ты знал, переводится как «танцующие в пространстве». Это просветленные женские существа, хранители самых сокровенных учений, принимающие порой разные обличья: от невероятных молодых красавиц и до гневных, мерзких и устрашающих старух. Именно «письменами дакини» (а у них был свой, особый и тайный язык) зачастую записывались тексты тантр и сокровенных наставлений. Истории про них, кстати, не выдумки: один из современных буддийских учителей свидетельствует, что примерно в том же месте, где раньше существовала Уддияна, до сих пор проживает племя, состоящее из мирских потомков тех просветленных существ. Так-с, что еще? Ага! «Дакини постоянно проявлялись и проявляются в телах обычных женщин и способствуют духовному развитию буддистов-практиков. Образы дакини широко используются в практиках тибетской тантры»… Да вот, взгляни сам, — и Савелий перевернул несколько страниц. — Вот тебе целое сборище дакинь, ну и мужчин-даков — тоже…

— Ты в самом деле словно лекцию читаешь, — хмыкнул я, после чего взглянул на страницу… и открыл рот от изумления. Красочная отчетливая фотография древней тханки запечатлела то самое многочисленное собрание, привидевшееся мне во сне: молодых женщин и мужчин, танцующих или сливающихся в радостных и страстных объятиях…

Полковник вылил в себя остатки коньяка и тяжело выдохнул.

Савелий еще раз внимательно посмотрел на меня и участливо спросил: «Что опять не так?»

Я вцепился в пустую рюмку и неожиданно для себя признался:

— Вот мы сидим, рассматриваем картинки, а у меня… просто периодически возникает ощущение, что я это уже где-то видел. Что полностью исключено!

— Ну, кто ж тебя знает! Может и в самом деле видел. Кстати… то, что изображено на этой тханке, называется ганапуджей — тантрической практикой-подношением, в которой в обязательном порядке употребляются мясо и алкоголь… Это я перевел описание к фото. Однако лучше сейчас выпей сам, и давай вернемся к теме.

— Ты ж сам просил не частить!

— Я понемножку! — Савелий забулькал бутылкой. —  … Уддияной в то время правила династия царей Индрабодхи. Первый из них и стал приемным отцом Гуру Ринпоче. Юноша воспитывался при дворе и хотел посвятить свою жизнь практике Дхармы, однако царь категорически отказывался отпускать его, видя в нем наследника престола. Тогда тот во время игры-состязания смертельно ранил сына одного из министров (в буддийских источниках утверждается, что Падмасамбхава, обладая всеведением, отлично знал, что жизнь юноши скоротечно прервется в ближайшее время и без его вмешательства), после чего был изгнан из страны.

В историографических текстах Ваджраяны сказано, что после проявления в мире людей Падмасамбхава совершил много чудесных деяний, почерпнул знания у множества учителей и долгое время практиковал в различных «устрашающих местах». Такими в буддизме считаются темные ущелья, речные переправы в безлюдных местах, укромные пещеры и кладбища. Надо сказать, Серег, что тогдашние кладбища очень сильно отличались от привычных европейских, ибо трупы не хоронили, а просто бросали на землю, часто разрубленными на множество частей — исключительно в практических целях, чтобы хищным птичкам удобнее было клевать! И проживание в таких действительно ужасных местах было обычным делом для множества йогинов, особенно это касается последователей возникшей в одиннадцатом веке линии практики Чод, основанной женщиной-дакини Мачиг Лабдрон… Извини, опять сбился с темы!

— А что такое Ваджраяна? Просвети!

— «Яна» на санскрите это «колесница», «повозка»; еще можно перевести как «путь». Всего в буддизме есть три основных направления: Хинаяна (действующая на ограничениях и запретах), Махаяна (делающая упор на сострадании и помощи окружающим) и Ваджраяна — тибетская тантра, считающаяся высшим и тайным путем. И они делятся на отдельные школы и подшколы… Но дай я все же продолжу!

Первой женой Падмасамбхавы была царевна Мандарава — дакини, владевшая многими языками, наречиями и науками. Вот, кстати, и она: взгляни на эту картинку… Мандарава категорически отказывалась выходить замуж, но, встретившись с Гуру Ринпоче, стала его тайной тантрической супругой. Это не «жена» (в привычном нам смысле), а, скорее, женщина-практик, в паре с которой буддист движется по пути духовной реализации. Ее разгневанный отец приказал сжечь обоих на ритуальном костре на озере Ревалсар, однако, когда дым развеялся, Падма и принцесса-дакини сидели, обнявшись в позе яб-юм, и пели ваджрные песни.

— Напомни, что такое «яб-юм»!

— Хм… Показать на себе не могу, ибо тут нужна еще и женщина, — ухмыльнулся Савелий, — но вообще, это весьма специфическая поза совокупления «лицом к лицу» (стоя или сидя), которая применяется в определенных тантрических практиках. Итак, завидев сию трогательную картину, царь раскаялся и принял буддийское Прибежище у Падмакары. И тот с принцессой отправился в дальнейшие путешествия.

Всего у Гуру Ринпоче было пять тантрических супруг. Второй (и главной по значению) считалась знаменитая дакини, царевна Еше Цогьял из Карчена, сопровождавшая его с восьми лет. Ее Лотосорожденному поднес в качестве подарка тогдашний правитель. Третьей упоминают юную Шакьядэви, дочь царя Непала. Кстати, до сих пор существует много исторических мест, где Гуру Ринпоче занимался длительными практиками с той или иной супругой, в частности — знаменитая Пещера асуров, пещера Маратика; уединенное место Такцанг-дзонг, «Гнездо тигрицы», и так далее… Перевести дальше?

— Не надо.

— Надо сказать, что именно Падмасамбхава заложил весьма своеобразную линию передачи Дхармы, которая гарантировала, что все тайные тантрические знания, передающиеся по ее непрерывной цепочке, будут достоверными и неизменными. Первая составляющая — это кáма, устная тайная передача буддийской тантры: от учителя к ученику и так далее. Вторая — термá: тайная передача специально сокрытых текстов и ритуальных предметов. Она делится на «сатéр» и «чутéр», «терма земли» (воды и пространства), и «гонгтéр», «терма ума», — тантры, коренные тексты и наставления, спонтанно возникающие в умах бывших учеников Падмасамбхавы, ставших в последующих перерождениях так называемыми «тертóнами» — открывателями этих духовных кладов и передач. Заметь, тертон — это всегда женатый человек; а монах, то есть человек с добровольно принятыми на себя ограничениями, такие клады открывать и истолковывать не может.

Еше Цогьял сопровождала своего ваджрного наставника во многих странствиях, не выпуская из рук диктофон и карандашик, — тут Савелий усмехнулся, — и бережно записывала его наставления. Вот, кстати, откуда мы и знаем так много о тех временах… С целью сохранить Дхарму в неизменности для будущих поколений, она вместе с мужем скрывала тексты в самых разнообразных местах: скалах, наземных и подводных пещерах. Так же она поступала со множественными ритуальными предметами, реликвиями, связанными с жизнью Гуру Ринпоче, в том числе — с некоторыми его прижизненными изображениями. Считается, что все сокровища передавались ею на хранение определенным существам не из мира людей — змееподобным нагам и специальным образом укрощенным владыкам гор, перевалов, озер… Вот, сам можешь взглянуть на тханку: Еше Цогьял вручает запечатанный ларец нагам, выглядывающим из воды.

— То есть змеям! Слушай, забыл спросить: что за ожерелье из змей, которое разрывает и топчет наш Кьюнг?

Савелий приблизил лупу к тексту.

— Знаешь, Серег, семейство нагов зачастую ассоциировалось в Боне и в тибетском буддизме со змеями. Но сами наги — не пресмыкающиеся, а неоднозначные существа, способные принести как пользу, так и вред. В данном случае Гаруда является основной силой, просветленной энергией, которая подавляет и уничтожает провокации с их стороны. По поводу же Гуру Ринпоче могу сказать: обладая абсолютной властью над вредоносными энергиями, он старался не стереть их с лица земли, а заключал с ними что-то вроде договоренностей — обязывая не мешать, а сотрудничать, охранять и оберегать бонские и буддийские учения. Хоть я и не верю во всяких духов и прочее, но думаю, что это было разумно и вполне в буддийском стиле… Кстати, ты меня перебил: я только что хотел рассказать именно об этом более подробно.

— Ты в самом деле как Шахерезада, — я с готовностью плеснул коньяк и приготовился слушать далее.

— В то время тридцать восьмой царь Тибета, Трисонг Децэн, который хотел утвердить Дхарму в стране вместо древнего Бона, решил основать Самье, первый буддийский монастырь. Кстати, всего-навсего лет так пятьдесят назад, во время китайской «культурной революции», этот огромнейший храм с 1 200-летней историей был варварски разграблен, осквернен и разрушен. Ну а чего еще ожидать от этих узкоглазых хунвейбинов!

Одним словом, как записано в исторических анналах, стоило строителям возвести хоть одну стену, за ночь ее разрушали те самые местные энергии, которые охраняли Бон и его последователей-бонпо. Тогда Трисонг Децэн пригласил Шантаракшиту — авторитетного настоятеля индийского монастыря Наланда. Тот прибыл, принял умный и слегка озабоченный вид, как слесарь, которому внезапно подвалило работы, и заверил: «Не проблема: сча все порешаем!» … Но его миссия окончилась полным конфузом, ибо бонские охранители оказались гораздо сильнее. И тогда разочарованный царь призвал к себе Гуру Ринпоче. К тому времени тот уже «украсил себя ужасом», ожерельем из черепов, символом преодоления сансары, вот почему его стали звать Тодтрэнгцэл.

И Падмасамбхаве удалось усмирить всех бонских охранителей и обуздать иных сущностей. Моментально! Причем, Серег, мнения здесь расходятся. «Официально» утверждается, что вредоносные силы были уничтожены, но на практике между ними и лично Гуру Ринпоче был заключен некий тайный пакт, который налагал обязательства не вредить, а служить и помогать. Смотри сам, — он перевернул несколько страниц, — вот крайне могущественный бонский охранитель Асе, или Дордже Легпа. Он относится к роду «нелюдей»-масанг (от которых произошли тибетцы), являясь их главою, и традиционно изображается в клубах черного дыма и языках пламени — на черном козле с перекрещенными рогами. В одной руке у него вырванное кровоточащее сердце врага; инструменты кузнеца — в другой, вот почему его зовут еще «Черный Кузнец», или «Черный дядя». Про Дордже Легпу доподлинно известно, что Тодтрэнгцэл связал его буддийским обетом, и теперь Асе является одним из главных, достаточно доброжелательных охранителей. Подобные истории рассказывают и о других выдающихся учителях Ваджраяны, вступавших в контакты с вредоносными сущностями.

Таким образом Гуру Ринпоче еще раз продемонстрировал преимущества настоящей буддийской тантрической практики над сугубо «философическими» знаниями, которыми обладал книжный червь Шантаракшита из монастыря Наланда. Да и сам подумай: одно дело прочитать тысячу книжек на тему, как устроен, допустим, огнемет, но совсем другое — разобраться с ним на практике, каждый день упражняясь на полигоне, так ведь?

— А ты-то сам в это веришь? В охранителей и их «обязательства»? … Или это сказки?

— Понимаешь, какое странное дело, Серег… Вот перенесись сам на тысячу — тысячу триста лет тому назад и постарайся влезть в шкуру темного средневекового тибетца. Это в основном пустынная, ледяная и безжизненная страна. И когда караван с носильщиками застревал где-нибудь в ущелье из-за жутчайшего снежного бурана, легко было поверить, что тебе вредит какая-нибудь Белая Владычица местного перевала. А с пришествием Гуру Ринпоче многое изменилось. Тем более, ты же не будешь спорить, что и ветер, и огонь, и вода, а тем более — все природные катаклизмы, связанные с ними, — это в первую очередь проявления мощнейших неуправляемых энергий, пронизывающих наше мироздание. И кто знает — какими способностями и возможностями для их усмирения обладал на самом деле Падмасамбхава, достигший, как и Шакьямуни, полной реализации. Вернее, я тут неправильно выразился: не для «усмирения», а для работы и взаимодействия с ними…

Савелий помолчал и добавил, понизив голос:

— Наверное… лучше об этом просто не задумываться. Меньше знаешь — крепче спишь!

Мы еще немножко помолчали, передавая друг другу клокочущую трубку. В чубуке скопилась влага, и ее следовало прочистить.

— Ну а что там дальше?

— Да… я ж недосказал про терма. У Гуру Ринпоче было двадцать пять главных учеников и около ста второстепенных. Они, если верить буддистам, перерождаются из поколения в поколение, чтобы находить и открывать эти сокровища, обеспечивая чистоту передаваемой Дхармы. У учеников были свои ученики; и официальное число известных открывателей этих духовных кладов — примерно двести восемьдесят человек, появившихся на протяжении последнего тысячелетия. Падмасамбхава не только раздавал указания — в каком месте, в каком веке и при каких обстоятельствах необходимо обнаружить то или иное терма, но также «засевал» в их умах очень точные отпечатки текстов поучений. Согласись, даже с нами случается подобное: услышал что-то важное, но потом накрепко забыл. А лет через десять-двадцать в нужный момент эта информация сама всплывает в твоей голове. Так ведь?

… Ну и вот: проходит несколько столетий, и тертон (человек, открывающий терма) зачастую вначале получает какой-то знак, то есть напоминание, освежающее в памяти момент и обстоятельства сокрытия клада. По имеющимся признакам, видéниям и снам либо наткнувшись на какой-то символический предмет, указатель, даже краткую записку, тертон осознает, что терма хранится там-то и там-то. Иногда в таком «уведомлении» может быть указан лишь зашифрованный намек, например: «Однажды Уддиянец с учениками пребывал в месте таком-то…» И в памяти у тертона всплывают все обстоятельства «закладки» этого терма. Но иногда он может месяцами или годами терпеливо ждать дополнительных прояснений.

С сатерами все более-менее понятно: тертон совершает определенную и весьма торжественную процедуру их извлечения — собирает массу свидетелей, вскрывает такое место (иногда говорят, что «запечатанная скала» как бы «вытекает», чтобы дать доступ к сокровищам); кладет туда подношение охранителям и подарки — «замещения» терма, после чего забирает духовный клад. Ну и потом, если это текст, истолковывает его значение, переписывает и, зачастую, дополняет своим комментарием. Как правило, он изложен письменами дакини: фиолетовыми или темно-синими чернилами на желтой бумаге. Терма земли могут содержать статуэтки, изображения, другие реликвии. Впрочем, открытия терма совершаются и тайно — только с парой доверенных учеников или вообще без свидетелей. Иногда расшифрованные терма закладываются обратно — на благо будущих поколений буддистов-практиков. Случается также, что терма в виде предметов или записей таинственным образом исчезают; тогда утверждается, что их «забрали дакини».

А вот гонгтеры, «терма ума», — штука особая! Они возникают в осознанных сновидениях: тертон «видит» текст, написанный на языке дакини, затем, проснувшись, переносит его на бумагу и приступает к переводу и истолкованию. Иногда всего несколько слов и даже отдельных символов, хранящих тайный смысл, превращаются в многостраничный текст коренной или проясняющей тантры. Но бывают и гонгтеры, включающие полный текст.

— А их достоверности можно доверять?

— Да. И по одной простой причине: тексты настоящих терма на одну и ту же тему, извлекаемые хоть из земли или скал, хоть из состояния ясности ума различных тертонов, практически всегда совпадают в главном, хотя и могут отличаться в деталях; пусть даже, к примеру, одно терма ума было найдено три века назад, а другое — открыто лишь в наше время. Закон Ньютона, он, видишь ли, всегда закон Ньютона — вне зависимости, какими средствами передается и при помощи какого алфавита записан.

— М-м… А сейчас есть такие люди?

— Есть. Наверняка есть. Хотя бы вследствие обетов, взятых перед Падмакарой.

— Ладно, допустим… Ну так и что было дальше?

— Гуру Ринпоче пробыл в Тибете примерно пятьдесят шесть лет. После чего он покинул его и направился в страну ракшасов и на «Достославную медную гору», где второй Будда, если доверять ваджраянским источникам, пребывает и поныне. Кроме того, многочисленные терма утверждают, что у Падмасамбхавы имеется нерушимое обязательство помогать всем последователям, стоит лишь призвать его определенным способом по «обычному» или тайному имени. Особенно, — Савелий перелистнул очередную страницу, — действенность такого обета усиливается в десятый лунный день… Который, — он взглянул на свои огромные механические часы, снабженные несколькими циферблатами и календарями, — был не далее, как вчера.

— Вчера? — воскликнул я и недоверчиво посмотрел на историка.

Глава 44. РЕЛИКВАРИЙ

— Серег, не обижайся, но у меня уже третий раз возникает стойкое ощущение, что ты… ты аж с места подскакиваешь, причем после каких-то моих абсолютно нейтральных слов. Давай, колись: что с тобой происходит?

Полковник отвел глаза и принялся сосредоточенно сворачивать вторую тханку. Так ему удалось выиграть две-три минуты.

— Савелий, — я запнулся, чтобы еще раз обдумать ответ, — понимаешь, дело в том, что исчез один человек. И все три раза ты, о том не ведая, наталкивал меня на определенные открытия. Сформулировать их я все равно не смогу, да и поделиться не вправе. Это даже не выводы, а, скорее, предположения, но очень и очень серьезные. Знаешь такое слово — «чутье»?

Он кивнул:

— Допустим… Черт с ним: это твои профессиональные игрища! Давай смотреть дальше.

Я запустил руку поглубже и начал выкладывать на стол оставшиеся вещи. При появлении каждого предмета Савелий тихонько присвистывал.

— Что скажешь?

Тот молчал, рассматривая то колокольчик, то жезл, то наконечник «копья». Наконец он произнес:

— Это все из одного места? Вернее — от одного владельца?

— Да.

— Вот эти две, — он отодвинул их в сторону, — называются «дильба» («дрильбу») и «ваджр». И «работают» исключительно в паре. Стало быть дильба — это колокольчик, ваджр — тоже ритуальный предмет, жезл. Дильба символизирует лотос, ваджр — «нерушимый алмаз». Они никогда не используются по отдельности (видишь, даже рукоятка у дильбы — это тоже как бы половинка ваджра), ибо обозначают женское и мужское, вернее — их совокупность, неизменный и вечный союз. Женское олицетворяет вневременную абсолютную мудрость, мужское — умелые тантрические методы. Лично для тебя отмечу: именно на высших уровнях Дхармы постулируется, что женщины имеют больше способностей к развитию и реализации; в низших же колесницах считается с точностью до наоборот: состояние Будды нельзя обрести в женском теле, для этого необходимо обязательно переродиться в теле с мужским писюльком… Смешно, да?

Есть много толкований тайного символизма этих предметов. Например, два конца ваджра символизируют сансару и нирвану, пять разветвлений на каждом конце — пять омрачений и пять мудростей, а шарик посередине — факт их единства: сансара в абсолютном смысле — и есть нирвана, стóит нам лишь перевернуть ваджр на сто восемьдесят градусов. Эти ритуальные предметы используются в буддийских тантрических практиках, причем они обязательно освящены каким-то важным ламой или йогином. Так что я бы того… прикасался к ним осторожно. Впрочем, они не такие уж и старые — начало-середина двадцатого века. Ладно, не буду забивать тебе голову высокими материями, давай дальше…

Он взял наконечник «копья». Про коньяк мы абсолютно позабыли, и я освежил обе рюмки.

— Хм-хм… — Савва опять стал листать альбом. — Ага! Читаю прям для тебя, неграмотного:

«Пурба — "гвоздь", или "колышек" — тибетский ритуальный тантрический предмет. Как правило, имеет на рукоятке изображение бонского или буддийского гневного охранителя-идама: Хаягривы, Гаруды и прочих. На относительном уровне используется в качестве символического кинжала, которым "пронзаются" или "усмиряются" негативные сущности, вредящие или мешающие йогину. На абсолютном уровне символизирует разрушение привязанности к собственному "я" и остальных концепций, связанных с эго».

— Крутая штукенция, — «ирландец» осторожно покачал пурбу в руках.

— А тебе интересен факт, что материал, из которого он выкован, скажем так, внеземного происхождения? Плюс — … уж извини, забыл предупредить, — наш «гвоздик» слегка радиоактивен.

Теперь пришла пора удивляться Савелию. Он еще раз взял лупу и внимательно рассмотрел предмет: «Надо же, ни капли ржавчины». Историк опять принялся перелистывать альбомные страницы.

— Ага-ага… бывает такое. Цитирую: «Зачастую "небесные камни" использовались в качестве материала для пурб. Считалось, что метеорное железо является идеальным сырьем для изготовления ритуальных кинжалов, используемых для подчинения так называемых "Восьми классов существ" — могущественных обитателей внеземных сфер: "за", "ньен" и подобных». Кстати, Серег, пурбы были из разного материала: из бронзы, дерева. И утилитарное предназначение тоже имелось: использовались кочевниками вместо колышков для палаток, понял?

— Угу. Хорошо.

Теперь я полез в потайной кармашек куртки. Молнию заело, и я провозился с нею минуту-другую. Тем временем, Савелий аж гримасничал от нетерпения.

Я торжественно достал серебряную коробочку и статуэтку и поставил их перед историком. Тот внезапно вздрогнул.

— Ну вот, — иронически отметил я, — а сам утверждаешь, что у гостя нервишки плохие!

— Серый! — он недоверчиво воззрился на меня. — Откуда ты вообще возник? Сегодня был самый обычный день. Я собирался спокойно отчитать лекцию, немного выпить и пойти на боковую. А тут заявляешься ты и выкладываешь драгоценности, завидев которые, любой археолог с ума сойдет! … Ты в самом деле тот, за кого себя выдаешь?

Я поклялся своими несуществующими правнуками. Савелий громко выругался и пробормотал: «Не пойман — не вор!» Он возбужденно листал фолиант и одновременно дергал меня за рукав.

— Смотри, смотри быстрее! Тебе ничего это не напоминает?

На развороте располагались сразу несколько фотографий разного качества. И на каждой была запечатлена небольшая статуэтка, несомненно хранящая образ одного и того же человека, — Гуру Ринпоче!

— Ты понял?! Но это еще не все! Сейчас переведу. — Савелий углубился в текст. — Все, что изображено здесь — это так называемые «куцáбы». Это — прижизненные изображения Падмасамбхавы, сделанные им самим! Понимаешь, парень, — им самим! Судя по всему, за одну такую штукенцию можно прикупить какой-нибудь тибетский монастырь средних размеров (вместе с парой сотен крестьян из округи), да еще и сочтут, что продешевил! Ты… ты вообще врубаешься, что у нас в руках?!

Я промямлил что-то невнятное.

— Хорошо. Давай посмотрим, на какое изображение больше всего смахивает твой куцаб.

Через страницу мы нашли схожую фотографию.

— Перевожу. «Дакини поднесли ему нектар с восьми кладбищ и двадцати четырех святых мест; лекарственные составы и благовония, золото из мира людей, драгоценности из сферы божеств и песок со дна Маносаровара. Из них Гуру Ринпоче лично замесил глину и вылепил свое изображение, размером примерно с большой палец. Внутри он сокрыл кусочки облачений семи татхагат, начиная с Прахеваджры, Манджушри, Шрисингхи и Вималамитры, частички их останков и волос; свои собственные тайные жидкости и волосы; изображения семенных и сердечных слогов. Он покрыл его защитными слоями, провел освящение, потом Гуру на миг растворился в Теле света в статуэтке, благословив ее»… Тут даже ссылка на конкретный текст имеется: писал Тердаг Лингпа, великий тибетский тертон.

Мы ошеломленно уставились друг на друга.

࿇࿇࿇

Савелий достал очередной платок и принялся вытирать лоб.

— Как я понял, восточные сказки не кончились? — с этими словами «ирландец» вновь наполнил стопки.

Я отрицательно мотнул головой, указывая на блестящую коробочку.

— Знаешь, мой друг, — сказал он, чавкая шоколадкой, — я начинаю бояться! Даже не тебя самого, а содержимого карманов. Бывает такое предчувствие: копаешься ты с кисточкой в останках тысячелетней давности, а на истлевшей шее у какой-нибудь девчонки-шаманки висит такой вот «медальончик». И внутренний голос подсказывает: «Не лезь, дурак! Не трогай — не твое!» … Слыхал может быть байку, что когда вскрыли могилу Тимура Хромого, самого жуткого убийцы в истории человечества, не считая, конечно, фюрера, Пол Пота, Сталина и им подобных двуногих, то на следующий день началась Великая Отечественная война?

— Угу, краем уха. Но не верю! Брехня.

— Поэтому твою хитрую коробочку лично я открывать не собираюсь. Как я понимаю, ты ж не пустую ее приволок? Давай лучше просто расскажу, что это такое, идет?

— А о содержимом хочешь вначале послушать?

— Ты все-таки залез туда, глупый? Ну ладно, дело твое… Валяй, Серег, докладывай!

— Крашеный рис, старое-старое колечко, какие-то самодельные лекарства со ртутью. Несколько волосков (скорее всего — трех человек); маленькая записочка с фиолетовыми каракулями, кусочек потрепанного алого шелка и… какие-то перекрученные пластинки из металла — словно рыбья чешуя…

— Ага, можешь не продолжать. Я примерно так и думал! Теперь я тебе скажу, как это дело называется: «гáу». Это носимое на груди хранилище различных буддийских реликвий. У него два предназначения: первое — защитное, второе — оно содержит благословение твоей личной линии или школы. С его помощью (прикладывая, допустим, к чьей-то голове) ты можешь передавать и распространять благословение дальше и дальше… Гау — своеобразная «атомная электростанция» в миниатюре, которая хранит кучу «заряженных» вещей: пепел и остатки костей, собранных после кремации великих учителей; лоскутки их одежды, волоски; какие-то личные реликвии, драгоценности, тексты мантр и освященные лекарства… Понял?

— Ну так что, не открывать?

Савелий протестующе замотал головою: «При мне? Ни в коем разе!» … Потом устало потянулся и спросил: «Неужели все?»

Я тщательно завернул и спрятал в карман куцаб и гау. И достал из сумки тяжеленный кусок базальта.

— Кхм… Фиг его знает, Серег! Сейчас-сейчас, давай-ка забьем трубочку, а я постараюсь подумать.

Сладковатый табак уже заполонил всю комнату, когда Савелий вскочил, воскликнув: «Где-то ж попадалось!» — и принялся копаться на книжной полке. Он перебрал, наверное, с десяток разномастных книг, потом полистал одну более детально и с торжествующим видом подсунул текст мне под нос: «Читай! Здесь, здесь… и еще вот здесь!»

«Главные отпечатки стоп Гуру Ринпоче находятся в Патро, Сергьидаме, ущелье Гунтанг и Лхотраг Карчу. Кроме того, Падмасамбхава оставил огромные отпечатки своих рук "на четырех озерах". В Тибете встречается множество следов тела, рук и стоп, запечатленных им на камнях, словно на размягченной глине. Таким образом Лотосорожденный создавал объекты для почитания и одновременной передачи благословения».

Я опасливо взглянул на отпечаток и перелистнул несколько страниц… «Гуляя в монастыре Палпунг, Кармапа Рангджунг Ригпе Дордже оставил следы ступней на мощеной камнем дорожке».

Савелий согласно кивнул:

— Да-да — не только Гуру Ринпоче! Тут далее написано, что Ранджунг Ригпе Дордже — шестнадцатый в линии Кармап (глав школы Карма Кагью) — был йогином такого уровня, что тоже постоянно выкидывал подобные шуточки: например, завязывал голыми руками лезвие меча; запечатывал пальцами носик у глиняного чайника… Одним словом, игрался с окружающими материями и энергиями.

— И этим средневековым сказкам стóит доверять?

— Ну, во-первых, не таким уж и средневековым! Шестнадцатый Кармапа, о котором идет речь, ушел из своего тела, когда мы с тобою заканчивали школу… Знаешь, по большому счету, Будда Шакьямуни учил не доверять даже ему самому, а детально проверять услышанное-прочитанное. Поэтому трудно поверить во все это, когда просто листаешь книжку. Но если бы ты оказался рядом с одним из этих учителей — ведь все их деяния осуществлялись публично и при свидетелях, думаю, ты б поверил! Да и я, старый скептик, — тоже.

Он перевернул страницу:

«Зимою караван Кармапы остановился у горячих источников Тардзи, чтобы передохнуть и искупаться в целебных водах. Когда Кармапа вошел в озеро, внезапно появилась масса змей, которые полностью облепили его тело. Он стал танцевать, распевая: "Я — царь змей". Сопровождавшие в ужасе умоляли прекратить игру, но он только смеялся. Внезапно змеи исчезли обратно в камнях».

— То есть — «царь нагов»?

— Наверное… Скорее всего, перевели немножко неправильно. Ну так что — у тебя все?

— Похоже, что все. Хотя нет, вру. Есть еще один вопрос, но боюсь, ты тут не поможешь…

— И что за вопрос?

Я достал распечатки:

— Хотел попутно обратиться к местным геологам, чтобы по этим лабораторным анализам определить происхождение глины, из которого сделан куцаб, ну и местность, где откололи кусок базальта. Тогда мы точно поймем, где все это происходило. Скажи, реально определить… или хоть приблизительно?

Савелий на мгновение сунул нос в бумажки, потом кинул их на стол. И подошел к местному телефону: «Молись, чтобы Ванька был на работе… и трезвым!» Он набрал какой-то короткий номер. После десятого гудка трубку взяли.

— Ванечка, ребенок, привет! Уже в кондиции? … Даже странно! Что делаешь? Заряжаешь центрифугу? Умница! Слушай, у меня имеется маленький вопросик; ну и заодно — отличный повод проверить твою профессиональную компетентность…

В трубке раздалось что-то сугубо нецензурное. Историк не смутился:

— Тогда, будь ласков, поднимись из своего подвала. Восстань из мертвых! Только вот какое дело: захвати с собой справочник по всяким породам, лады?

Савелий бросил трубку и потянулся за бутылкой.

Через семь минут в пустом коридоре раздались гулкие шаги. Вошедший в преподавательскую «ребенок» производил сильное впечатление: ростом за метр девяносто; здоровый, но не тучный. Пегая борода торчала во все стороны. Белый, не по размеру, маленький халатик покрывали пятна неопределенного происхождения. На тесемке, свисающей с шеи, болтались сразу две флэшки и электронный секундомер; в руках была огромная книжища. «Ребенок» протянул мне ручищу и пробасил: «Ванечка. Ох, пока к вам доползешь из моего подвала…»

Я привстал:

— Серега. — и, намекая на его облачение, добавил: — Присаживайтесь, доктор!

Савелий засмеялся:

— Кстати, наш Ванечка и в самом деле доктор. Только я — исторических наук, а он — «геолух». По совместительству — бывший грозный нападающий-«хукер» в нашей регбийной команде. А ведь когда-то учились вместе; если б он от нас не перевелся, сейчас слыл бы уважаемым человеком…

— Ага, — буркнул Иван, — и всю жизнь, как и ты, копался бы в козьем и ячьем дерьме!

— Ладно-ладно, не надо личных оскорблений… Вань, безо всяких предисловий спрошу: можешь ли ты по имеющимся анализам пород определить местность? Хотя бы с точностью до тысячи километров?

Ваня хмыкнул: «Так тем и кормимся!» Сгреб распечатки дланью, больше напоминающей лопату, затем раскрыл справочник и стал искать нужные страницы, периодически бросая заинтересованный взгляд на наши опустевшие рюмки.

— Коньячку? — услужливо подсказал Савелий.

— Не-а, — скромно пробасил геолог, — мне бы это… водочки!

— Не проблема! — хозяин с готовностью метнулся к заветному шкафчику. Через сорок секунд перед Иваном стоял граненый стакан с прилипшими ко дну засохшими чаинками. Полный. Геолог деликатно взял его, бросил: «За знакомство», — и, не чокаясь, выпил. При этом он не отрывал сосредоточенного взгляда от мудреных таблиц.

Мы курили. Прошло примерно пять минут. Внезапно доктор захлопнул гроссбух и вновь указал глазами на шкафчик. Ему был уважительно поднесен второй стакан, опять полный. Закуской Ванечка пренебрег; впрочем, ее почти не было.

— Глина — однозначно из местности между Паропамизом и Гиндукушем, двумя горными азиатскими массивами. Там половина — глинистые пустыни, вторая — песчаные.

— То есть примерно это…

— Граница Афганистана и Пакистана. Точнее сказать трудно. Что касается базальта, то он мезо-кайнозойский. Обычная вулканическая порода. Распространена везде, но… вот именно эта, судя по всему, оттуда же. Дело в том, что в образце содержится очень много оливина. Зеленые вкрапления в базальтах — это и есть оливин. Оливин встречается в лаве, вулканических бомбах; ну а его полудрагоценная разновидность называется «хризолит»: очень красивый камень, известный и обрабатываемый с глубокой древности. Так вот, как раз в Пакистане — одно из крупнейших месторождений в мире… Кстати, а руками-то пощупать можно?

Я вновь достал базальтовый скол и подал его тыльной стороной, пытаясь пояснить: «Это из…»

— Достаточно-достаточно, — перебил он, — я не любопытный! Дай-ка, Савва, свою лупу… Ага, видишь: зеленоватые полосы — оливин, а вот эти блестящие и более светлые вкрапления — хризолит. Пакистан!

Он отдал камень и призывно кивнул на опустевший стакан. Мы дружно выпили.

— Ну что, по домам? — спросил Савелий. — Скажи, Серег, мы тебя сегодня удовлетворили?

Я встал и изобразил почтительный полупоклон. «Удовлетворили-удовлетворили… аж задница болит». Мои новые друзья заржали, а потом нестройным и нетрезвым хором громко продекламировали по слогам: «Об-ра-щай-тесь к специалистам!»

Ванечка двинулся к выходу: «Пойду тогда отключаться; минут двадцать мне надо. Встретимся возле вахтерки».

Дверь с грохотом захлопнулась.

— Классный парень, — сказал Савелий, собирая посуду. — Знаешь, а ведь он того… в самую точку попал! Вообще, эту территорию еще в первом-третьем веке занимало огромное Кушанское царство. Это я еще из учебников помню. На юге оно, похоже, начиналась аж от Варанаси, то бишь Бенареса, который основали, Серег, примерно три-пять тысяч лет назад… Для индуистов, кстати, этот город — как Иерусалим для иудеев; для буддистов — практически то же самое, ведь именно там (еще точнее — в Сарнатхе) Шакьямуни первый раз «повернул Колесо Дхармы», то есть выступил публично.

Но нас не Бенарес интересует, а то, что разросшееся Кушанское царство занимало всю Среднюю Азию, Афганистан и часть Пакистана. А возникло оно на месте древней Бактрии, включавшей части Таджикистана и Узбекистана. Как видишь, все сходится! И заметь: там даже до Падмасамбхавы существовала очень странная религия: греко-буддийская — да-да! … Был такой царь — Канишка, правивший во втором веке. Его столица располагалась на территории современного Пешавара (центра индуистской и буддийской культур до нашествия мусульман; Пурушапур он тогда звался), так на его монетах изображались как греческие, так и буддийские персоналии. Вот откуда твое барахлишко-то!

Мы вышли. Савелия едва заметно штормило, но в замочную скважину он попал с первого раза. На лестнице я придерживал его за локоть. В коридоре первого этажа мы столкнулись с Иваном, громогласно общавшимся с каким-то дряхлым старичком академического вида. Оба оживленно размахивали руками.

Ожидая «Ванечку», нам пришлось немного подзадержаться. Я разглядывал свое помятое отображение в зеркале, висевшем в вестибюле… и внезапно, метрах в двадцати за спиною, уловил, даже скорее почувствовал какой-то знакомый силуэт. Полковник тут же достал бесполезную в моем случае расческу и стал прихорашиваться, одновременно наблюдая за отражением.

Так и есть! Среди студентов-вечерников, толпами спешащих на лекции, болтался какой-то субтильный человечек среднего возраста и со стертыми рыбьими чертами лица. Больше по манере держаться, чем по внешности, я опознал одного из «хвостов», упустивших меня в цоколе супермаркета. Когда я обернулся, «наружник» сразу же растворился в боковом коридорчике.

В голове у меня мелькнула идея. Я дернул за рукав Савелия и, повысив голос, окликнул Ивана: «Ребят, пожалуй, такси вызову!»

Универ находился в центре, и машину подали минуты через три. Вначале мы завезли домой геолога и лишь потом добрались до Савелия. Я расплатился и вышел вместе с ним: «Давай до квартиры-то доведу». Лифт, как водится, где-то застрял, и мы стали подниматься на седьмой этаж по загаженным лестничным пролетам. Кое-где горели тусклые желтые лампочки. На полпути мы остановились передохнуть и достали по сигарете. И тут я спросил:

— Савва, а на что это вообще похоже? Вот собери все факты и догадки в совокупности, сложи вместе и скажи что-нибудь о человеке, которому они могли принадлежать. Ты ж у нас умный…

Он собрался с мыслями и открыл было рот, но в это время темноту лестничного марша прорезал лучик света: это отворилась дверь ближайшей квартиры. Гадкий теткин голос начал вопить: «Пошли, пошли отсюда, алкаши проклятые! Курят тут еще!»

Савелий решительно вручил мне портфель: «Ну-ка подержи!» Затем встал на четвереньки… и оглушительно залаял. Рыча и скаля щербатый рот, заслуженный доктор исторических наук подбирался все ближе и ближе к теткиной ноге в вонючем тапке, выказывая явное намерение тяпнуть скандалистку за лодыжку. Соседка взвизгнула от страха… и мгновенно хлопнула дверью. Судя по скрежету, тетка заперлась не только на целых два замка, но еще и на засов.

Савелий брезгливо вытер руки о влажную салфетку, извлеченную из саквояжа, и удовлетворенно констатировал:

— С волками жить — по-волчьи выть!

— Ну и …?

— Ага, я понял. Не повторяйся! Так вот, Серег: мы, историки, собственно, этим и занимаемся — тащим на поверхность кучу разрозненных предметов, которые, зачастую, принадлежат к разным культурным слоям и эпохам, потом раскладываем их, усаживаемся рядышком и размышляем: «А как жили эти люди?» … «Кем были, о чем думали?»

— И что бы ты сказал?

Он нервно хрюкнул и достал свежий платок, чтобы обтереть мокрый загривок.

— Тут я буду осторожен в выводах. Но отмечу: все эти вещи, если абстрагироваться от окружения — времени, страны, ситуации, людей в нашем сраном городишке, могли принадлежать только одному человеку — буддисту-практику! Причем человеку, который занимается именно тибетской тантрой; возможно — имеет прочную связь с добуддийским Боном, с какими-то его отдельными аспектами и передачами. Ну и активно и серьезно использует на деле все эти реликвии, хорошо зная — что, зачем и почему!

И еще одно. Я не хочу произносить высоких слов, но все вещички, которые ты так беспечно носишь в сумке и карманах, они, мягко говоря, бесценны! В музеях ты такого точно не повстречаешь. Вот почему даже побаиваюсь, чтобы тебя не грабанули по дороге! Единственное надежное место для хранения этих реликвий — в большом тибетском монастыре, а еще лучше — у главы какой-нибудь школы, в крайнем случае — на алтаре высокого буддийского ламы.

— Это все?

— Почти. Единственное, что сейчас прикинул: не хватает одной важной вещи, которая имеется буквально у каждого буддиста-практика.

— Чего именно?

— Четок. На санскрите они называются «мáла». Используются и как чисто механический счетчик для мантр, и как более (я не люблю это словечко) «сакральный» предмет — для благословения, защиты и… и кто его знает — для чего именно!

— Ясно, — ответил я. — Четки. Мала… Запомнил!

— Серег, а можно встречный вопрос? Если хочешь — не отвечай.

— Давай…

— А кого ты все-таки ищешь?

Я раздумывал недолго. Савелий настолько помог мне сегодня, что соврать или уйти от ответа было некрасиво. Я вытащил из бокового кармана сумки маленький фонарик и попросил: «подсвети!» Затем покопался в ее недрах и достал небольшую фотографию.

— Смотри сам. Часом не знаешь?

В подъезде стало настолько тихо, что мы слышали сиплое дыхание друг друга. Через мгновение Савва витиевато выругался и ухватил меня за плечо.

Глава 45. КОЧЕВНИК

Я вздрогнул:

— Ты чего?

— Ага… теперь все понятно. Елки-палки… вот же денек выдался! И все складывается один к одному! Это ж твой тезка, правда? Тоже Серега! И по совместительству — мой однокурсничек, разве что группы были разными: тот сразу целенаправленно в востоковедение ушел.

— Не ошибаешься? — я поразился банальности собственных слов.

— Нет! Конечно, больше четверти века прошло; последний раз мы виделись, наверное, на выпускной пьянке. И все: разошлись наши стежки-дорожки. Потом как-то общий друг на встрече курса упомянул, что Сережка теперь в погонах ходит и большим человеком стал. Правда я особо того знакомца не расспрашивал, лишь подумал: «вот же Серый дурак!» … Он тут изменился, возмужал, но узнать можно.

— И что скажешь?

— Много чего! Давай так: зайдем ко мне, поведаю, что помню… Благоверной все равно допоздна не будет. По образованию она у меня филолог, по совместительству — главная редакторша полугламурного глянцевого женского журнальчика. Почему «полу-» — объясню: до гламурного не дотягивает, ибо городок у нас — обычный областной центр, сам понимаешь, со «светскими львицами» тут напряг! Вот и перебиваются перепечаткой желтых новостей про сраных «звезд» и сплетен, почерпнутых в интернете. Но и до бульварщины пока не совсем опустились… Что-то среднее между доморощенными «советами домашнего психолога», «письмами читательниц», «посевными астропрогнозами», кулинарными рецептами и фотоконкурсами «Как я провел лето» и «Мисс-полная-дурочка». Все «мисс» как на подбор: почему-то жирные, толстозадые, с крестьянскими икрами и ступнями!

— Зато трудится допоздна… В этом хоть тебе определенный плюс.

Он устало отмахнулся, отпирая двери:

— Да какое там «трудится»! «Корпоративчик» у них сегодня очередной, то есть обычная пьянка с шампанским, водярой из пластиковых стаканчиков, бутербродами из издательского буфета и несмышлеными мальчиками-журналистами. Фу, гадость какая! — Савелия передернуло. — Я как-то туда забрел — еще в те давние времена, когда ее после работы встречал, потом перестал; правда, со своим персональным пузырем. Веришь, так мерзко стало, что поллитру в одну харю усосал, да еще и мордобой учинил. Мальчики — врассыпную; охрану вызвали. Вот этот зуб, — он показал дырку, — там потерял. Зато им навешал хорошенько! Хоть удовольствие получил!

— Молодец! И часто эти корпоративы случаются?

— Частенько! Серый, на кухне лакать не будем, уйдем в мое логово. Там и курить можно, и никто к нам не сунется. Это моя личная территория: отстоял! Заодно и маленький музейчик посмотришь, — произнес Савва с нескрываемой гордостью.

Мы перетащили в комнатушку бутылку водки, две стопки, пепельницу и тарелочку с хлебом-сыром.

Следующие полчаса ушли на рассматривание экспонатов домашнего музея Савелия. Судя по всему, он действительно был увлечен своими сорбскими изысканиями, потому что тот энтузиазм, с которым историк показывал какие-то косточки, черепки, осколки примитивного фаянса и грубо выделанные заржавевшие рыболовные крючки, внезапно передался и мне. Я с интересом щупал руками лаузицкие национальные женские костюмы, листал схемы оборонительных валов, старые библии и фотоальбомы конца девятнадцатого века. Савелий сыпал подробностями, глаза его возбужденно блестели. Память у историка действительно была уникальной. Наконец он угомонился, и я ощутил, что мы как-то спонтанно и синхронно протрезвели. И сдружились.

— Серег, извини, что нагрузил! Веришь, просто с кем-то порядочным хотелось поделиться своей единственной радостью и увлечением! Жене-то это пофиг! Сейчас мы хлопнем…

— Спасибо за «порядочного»! И еще: скорее всего, в управлении я теперь прослыву самым крупным специалистом по твоему Баутцену и окрестностям… Я, кстати, уже налил. Долбани и рассказывай.

— Ну так вот. Давай-ка за Сережку, так правильнее! Потому что первое слово, которое могу сказать про твоего тезку, будет одно. И оно — абсолютно верное и точное! «Удачливый»! В этом я убедился сам: это ж он меня дважды на раскопки в Среднюю Азию сманил. Правда, я потом в любимое Верхнее Лужице все равно успел смотаться!

Ну так вот, представь: Серега всегда знал — и я специально поставил бы здесь восклицательный знак — где и что искать! Как будто чутье у него было особое, археологическое. Прикинь сам: приезжаем мы, желторотые студентики-практиканты, на раскопки. Поутру в палатке руководства собирается куча спецов, докторов и кандидатов наук — бородатых, немытых и обожженных солнцем, которые всю жизнь в таких пустынях просидели, и они тихо-мирно обсуждают план действий: с чего начать и так далее. Наш главный рисует предполагаемый план поселения, исходя, естественно, из местности, внешних признаков, данных георазведки, аэрофотосъемки… А этот наглец издалека карту минут двадцать рассматривает, потом подходит и внезапно заявляет: «В эту сторону двигаться надо».

Все на него шикают: «ты, мол, кто таков?» Ну а руководитель вежливо осведомляется: «А почему, уважаемый коллега, вы так считаете?» Серега берет чистый листик бумаги и спокойно отвечает: «А я знаю, что именно так — правильно!» … Заметь: «знаю»! И рисует: сначала внутренний квадрат, потом — круг, который его пересекает, в них вписывает шестиугольник, потом — снова квадрат, уже внешний. И поясняет: «Этот отрог гор — на востоке, сейчас мы стоим к нему спиною. Следовательно, главные ворота — вот они; потому что город задумывался и строился как мандала. Центр — здесь; а храм — там». Потом ставит крестик и говорит: «Вот отсюда надо начинать».

— И что же?

— Главный, то есть профессор и доктор Моисей Борисович Штайнберг (царство ему небесное — великий человек был), вежливо отвечает: «Хорошо, коллега, хорошо. Обязательно! Но только — в следующий сезон. Договорились?» Все в палатке ка-а-к грохнут! А Сереге — хоть бы что. Просто отошел в сторону. И не обиделся, похоже.

Ладно, проехали… Днем спрашиваем: «А нам чем заняться?» Заместитель говорит: «К серьезной работе подпускать пока не будем. Начните что ли грунт и мусор выносить»… День носим, два носим, на третий — местных жителей пригнали в качестве бесплатной рабочей силы. Ну и нам тогда так насмешливо советуют: «Хотите, берите лопатки и ройтесь, где понравится. Может, клад откопаете».

— А вы что?

— Вот тут, Серег, самая чертовщина-то и начинается. Наступил вечер. Южные звезды — просто о-бал-деть! И полнолуние. Тезка твой говорит: «Савва, пойдем в пустыне посидим». И на пару кустиков показывает, в километре примерно. Мы туда пришли, костерчик развели, чай поставили. Невдалеке — еще кусты. Сидим-отдыхаем; хорошо нам… Я, похоже,  придремал, будто кто на меня специально сон нагнал. Внезапно смотрю — нет его! Луна за тучку спряталась, и хоть глаза выколи. Я в свете костра по кругу двинулся, высматриваю — куда ж он запропастился? Вижу — сидит в тридцати метрах от меня, ноги скрестил. Спокойно-спокойно так восседает, руки на коленях лежат. Я к нему было направился, а он тихонько, но внятно говорит: «Не подходи. Змеи вокруг. Наступить можешь». И присвистнул пару раз легонечко: «Тсс-тс-с».

— Змеи?

— Это ты к нашему сегодняшнему разговору? Ох… а я об этом даже и не подумал. Да, змеи! Короче говоря, встал я, как вкопанный, и присмотрелся. И в отблесках костерка вижу такую странную картину — до сих пор зябко делается! — вокруг него столбиками четыре песчаные эфы раскачиваются, словно кланяются. И звук какой-то в воздухе висит… специфичный.

— И что же?

— У них яд — просто ужасный! А он держит что-то такое в руках, э-э… малозаметное… — предмет какой-то поблескивает. И как бы играется им. Эфы — головы то ниже, то выше, словно кивают в знак согласия. Причем синхронно! Затем… затем он сделал вот такое движение, — Савелий соединил руки в пригоршню и изобразил, что раскидывает что-то в разные стороны.

— Песок?

— Нет, точно не песок. Скорее всего это, Серег, был рис. Да, точно рис: белое что-то летело! Немножко совсем риса.

А потом… потом не стало змей. Исчезли! Он встал, подошел ближе и говорит: «Главное — не бояться, понял? Но помнить — они здесь хозяева, не мы!» И спать двинулся.

А на следующий день наступил полный цирк.

— В смысле?

— Вся экспедиция четвертый день роет-копает; рабочие только успевают грунт откидывать. Результат — нулевой! Таджики и прочие киргизы посмеиваются. А наш Серега командует: «Савелий, бери-ка лопатку, пройдемся». И вернулись мы на прежнее место. А там, оказывается (я и не заметил ночью), небольшая возвышенность была, круг такой своеобразный, в котором он и восседал. Мини-бархан или, скорее, холмик.

Он присмотрелся, дунул-плюнул на руки и за лопатку схватился. Говорит: «Начнем, пожалуй, отсюда!» И знаешь, какое он первое движение сделал? Не такое, как яму или канаву начинают копать, тем более — в сухом-сухом и тысячи раз провеянном песке. А как будто прокалывал что-то! Или корень у одного из кустиков отрубал. Я только сейчас осознал: ведь он очень точно этот удар нанес. Расчетливо!

— Понял. И что случилось?

— Поскольку это была возвышенность, песок внезапно заструился вниз, нам даже отойти пришлось. Как будто огромное тысячелетнее покрывало кто-то сдернул. Я смотрю на холмик и офигеваю: обнажилась древняя кладка и часть крыши с резным украшением. Тут уж мы с лопатами навалились — дай дорогу! Часа два проработали. Нас, кстати, со стороны и видно не было: тот самый холмик прикрывал. По внешним признакам понимаем — здание-то огромное, в хорошей сохранности. Песок как бы сам осыпается, вот уже и верхняя арка входа появилась. А мы все глубже и глубже вниз уходим, как экскаватор «Вольво».

Уморились, взопрели… Я из фляжки чай наливаю, ему протягиваю. Он маленький глоточек отпил, а всю чашку внезапно в песок веером вылил! И смеется: «Пусть зверюшки тоже попьют!»

— А что, там зверюшки были какие?

— Так в том-то и вопрос: на квадратный километр — пара полудохлых от жары мышек. Да и вода сразу в песок ушла.

— Странное дело…

— Очень странное. Ну а потом говорит: «Слушай, Савелий, сгоняй за остальными. А я пока передохну, лады?» И на песок садится, причем примерно в той же позе. Я тогда значения не придал, меня ж, мальчишку, всего распирало от гордости: «Город открыли, целый город! Сча мы этим докторам нос-то утрем». Ну и помчался, сломя голову, в лагерь. Пока туда несся, минут десять прошло, пока дикими воплями народ собрал, пока со мною все доплелись (устали они очень)… Короче, больше получаса угрохал! Подходим ближе, смотрим — часть холмика совсем уже осыпалась, и вход открыт. Выползает на четвереньках оттуда наш практикант с лопаткой, укладывается на песочке навзничь, в синее-синее небо смотрит и блаженно улыбается. Ну, все рты так и разинули! Только Серый нас почему-то словно и не замечает; будто в небе что-то разглядеть пытается.

— И что же вы откопали?

— Центральный храм! Причем дивной красоты, хоть и разрушенный. От него и плясать потом пошли: крепостные стены нащупали и прочее. Все точно так, как он и рисовал. А народ-то ученый три дня впустую заброшенный арык раскапывал, доверху набитый говном из отхожих мест!

Савелий улыбнулся во весь щербатый рот и церемонно поднял рюмку: «Давай за археологию!» Мы громко и торжественно чокнулись.

— Впоследствии, кстати, наш отец родной, Штайнберг, аж две монографии на этом материале издал. Заместитель — докторскую защитил. Ну и пару-тройку кандидатских кто-то накропал. Нас, двух студиозусов, на банкет по поводу защиты докторской пригласили. Моисей Борисович встает и первый тост — заметь, при полном зале и при всех членах ученого совета! — поднимает за Серегу. А тот скромненько бокал с минералкой берет и слегка ехидно говорит: «Да ничего-ничего, обращайтесь еще, коллеги!» Дедушка покраснел и от стыда готов был полбороды своей сжевать. Новоиспеченный доктор — тоже.

— Полный срам! Я представляю…

— Еще бы! Но и это не все; только эпизод. Курнем, и я дальше расскажу… Короче говоря, странные, весьма странные ситуации его постоянно окружали! Небольшой древний городишко оказался как раз одним из тех, где до нашествия мусульман и обитали местные буддисты, а до них — возможно и бонцы. На следующий день весть об этом разнеслась по всей округе: наверное, чернорабочие постарались. Они, кстати, к Сереге начали относиться с большим почтением. Ну а тот местной обслуге всегда уважение оказывал; вовсе не так, как обычно принято: «Эй, ты, обезьяна! Копай здесь!» И стали к нам любопытствующие гости целыми семьями приходить. Всем же интересно взглянуть, что в родном крае творилось примерно так тысячу с лишним лет назад…

Ну и вот. Вечереет, работу мы завершили. Народ по палаткам разошелся. Сидим на том же месте, опять чаек завариваем. Видим издалека: на дряхлой лошаденке ковыляет такой же древний дед. Аккуратно огибает лагерь, внимательно рассматривая палатки, технику, полевую кухоньку, будто первый раз их видит, но путь держит именно к нам. И ты знаешь, старик… старик точно не местный был! Не их тип — я в этом даже тогда разбирался. Одет как бы очень празднично: желтое с красным. Лицо — кирпично-обветренное, будто у кочевника; седая грязная косичка сзади болтается, словно хвост. По резким характерным чертам — скорее индоиранец, нежели наш родной монголообразный брат-азиат.

Серега, завидя его, резко вскочил и двинулся навстречу. Тот спешился. И даже отсель видно было, что дедуля порывается на колени встать. Серега его удерживает, попутно, кивая в мою сторону, что-то говорит, а потом двумя ладонями проводит деду по голове, начиная с макушки и заканчивая ушами и скулами. А затем… слегка стукается лбом о лоб. Это я четко отследил! Дед опять делает такое движение, будто готов упасть в ноги. Серега его подхватывает, ведет к костру и жестом указывает: «присаживайтесь». И, полушепотом, уже мне: «Савелий, будь другом, притащи еще водички, а то на троих не хватит. Это ко мне. Дорогой гость прибыл, надо чайком попотчевать».

Я после такого археологического фурора, естественно, своему другу в рот смотрел и все приказы исполнял беспрекословно. Тут чайничек наш походный закипел, и на костер кипяток через край пролился: «ш-шш». Старичок улыбается беззубым ртом — … не, вру! один зуб все же торчал, почти посередине: прикольно так! — и вторит: «с-шш», «с-шс», «т-шс». Серега так и покатился со смеху! Короче, весело им обоим. И полная-полная, невероятно огромная луна всю эту сценку озаряет… А я тем временем в лагерь за вторым чайником поскакал.

Пока свободный котелок нашел, пока воду из водовозки через шланг отсосал, пока нес, боясь расплескать, один черт опять минут тридцать прошло. Прихожу, смотрю: что за чепуха, нет вокруг никого! Костер горит ярко-ярко и так пахнет, будто в пламя что-то благовонное подсыпали. Чайник на песке стоит, рядом — две малюсенькие пиалы, я таких никогда не видел: очень тонкая роспись. Помню только, что практически весь узор — из свастик. Рядом — глиняное блюдо, тоже изящное. На нем сладости всякие: изюм, инжир, урюк; пара надломленных лепешек и прочее. На песке — опять словно жидкость во все стороны расплескали. И полная, подчеркну — полная! — тишина.

В это время (прям сердечко екнуло от неожиданности) выходит из темноты со стороны раскопок Серега и молча идет в мою сторону. Костер моргает, пламя неверное, и у меня такое впечатление складывается, что в глазах у него слезы стоят. «Вот, — говорит, — зажег ветку, чтобы дедушке внутреннюю часть показать, да дым глаза разъел. Видать, интересуется человек, раз издалека приехал». И платок незаметно достает. А глаза краснючие-краснючие. И видно… понимаешь, видно, что фигово ему и грустно! Даже мне самому почему-то заплакать захотелось — так тоскливо на душе стало.

Короче, отвернулся он на мгновение в темноту, что-то произнес такое неразборчивое и тихонько воздух выдохнул: «ХУ-У» (ну или что-то похожее). Дунул куда-то прямо в пустыню… И холодный нездешний ветерок сразу повеял. Тут наш костер совсем гаснуть начал.

Серега подкинул щепочек и мне показывает: «Угощайся! Сейчас мы еще водичку подкипятим. Только наваливайся сильнее, а что не доедим — мышек-норушек покормим». И улыбается, грустно-грустно так улыбается. Я спрашиваю: «А дедушка где?» Он отвечает: «Попил чайку, поделился с нами, чем было, поблагодарил и уехал. Привет передавал и просил одну из пиал и блюдо тебе подарить… Ночь уже скоро, а путь у него неблизкий. Тем более, в возрасте он; очень сильно в возрасте». Опять отвернулся, вздохнул и щепки в костер принялся кидать.

Савелий поднялся и показал мне миниатюрную пиалку и небольшое блюдо. От них веяло древностью.

— Серег, сейчас все это вспоминаю и как будто заново прокручиваю. И не знаю: верить себе или нет…

— Давай попробуем поверить, — отозвался я, наполняя рюмки.

— Лады. У меня все это прямо перед глазами стоит. Но я вот только что по ходу пьесы еще три вещи вспомнил. Не знаю, важны они… или так, чепуха…

— Сейчас все важно.

— Когда дедушка к костру подошел, я, как человек простой, ему руку подал, ладонью вверх. И сбоку под локоть хотел ухватить, чтоб тому было удобнее на песок опуститься. А Серега внезапно меня плечом отодвинул и шепчет: «Стоп-стоп, не надо! Не поймет он такого обращения». Будто боялся, что я до него дотронусь. Ну или что кочевник меня коснется…

— А еще?

— Второе, когда я про его глаза упомянул. Знаешь, я немного ошибся! Как бы это сформулировать… ему и радостно было, и грустно одновременно! Словно повстречал давнего и любимого друга — лет так через сто разлуки, а может и целых пятьсот, а спустя секунду уже расставаться надо… и никуда не денешься: время вышло, и поезд под парами стоит.

— И третье…

— Ага. Самое главное. В эту ночь заночевали мы прямо у костра. Лень было в лагерь возвращаться; бушлатами прикрылись и задремали. Утром я глаза продрал, а моего друга опять на месте нет. Вижу, бродит он вдоль этого холмика, словно караульный — по часовой стрелке, как будто припоминает что-то, и под нос мурлычет какую-то радостную песенку. И мне машет: «Ну как, проспался, соня?»

— А ты?

— Я водой на руки полил, рожу сполоснул и к нему двинулся. Пока шел, Серега, подметил я одну странную-странную вещь. Следы этой заморенной полудохлой лошаденки заканчивались именно у нашего костра. И больше их не было!

Глава 46. ЦВЕТ — КРАСНЫЙ

В комнате воцарилась тишина. Где-то хлопнула оконная рама, и я вздрогнул.

— Может ветер? Ночной ветер, пустыня, сухой песок. Вот и исчезли следы.

— Угу. Только почему ж они остались рядом с нами?

Я пожал плечами. Внезапно Савелий опять громко выругался.

— Посмотри, Серег, как ты сегодня раскрутил меня на воспоминания! Я сейчас еще одну штуку припомнил. Точно-точно и слово в слово! Когда он дедулю к костру подвел, то сказал не: «Это ко мне, дорогой гость…» — и так далее, а «это за мной!»

— Уверен?

— Ну ты ж слушал меня сегодня целый день, правда? И на лекции, и после. Как думаешь, жалуюсь я на память?

— Ну… может перепутал чего или ослышался. Или сейчас «придумалось». Тридцать лет пролетело!

— Нет! — Савелий стал слегка раздражаться.

— Хорошо-хорошо, верю. Ну а что он имел в виду? Ты у него не спрашивал?

— Я не всемогущий, читать чужие мысли не умею. К тому же, меня по молодости такие вещи особо не беспокоили, — произнес историк и обиженно умолк.

— Ладно, не дуйся! Наливай и продолжим.

— Уговорил. Давай теперь за дружбу! А попутно я еще поведаю про его невероятное везение «в поле». Это ж у нас первая поездка в Азию была; а через год — другая. Мне понравилось! Одним словом — втянулся; даже своих сорбов малость подзабросил. Ну и книжки принялся штудировать; жаль, что мало тогда их было: по сути, одни предположения, мутные гипотезы и догадки.

… Короче говоря, прибыли мы на раскопки. Очередной населенный пункт на отшибе от Великого шелкового пути; пески его, наверное, полторы тысячи лет назад как занесли — там даже и мусульманам стараться не нужно было! Кое-что уже вскрыто, но работы много… Остатки древней храмовой стены с однообразной кладкой; казалось бы, ничего примечательного. Храм, кстати, не буддийский, а постарше, причем значительно. Определить трудно — мало чего осталось…

Ну так вот. Обеденный перерыв; мы сидим прямо на стене, аккурат возле угла, ноги свесили и суп хлебаем. День, но над нами месяц просматривается, молодой-молодой. Серега поел, кусочком хлеба тарелку обтер. Отходит метров так на пять и внимательно на меня смотрит. Потом на солнце и месяц. Вновь на меня. И опять на месяц. И говорит: «Ну-ка, Савелий, забери тарелки и подвинься». Я посуду в руках держу, сам лепешку дожевываю. Помню еще — полную кружку молока он налил, овечьего (коров там отродясь не водилось), и как-то неловко выронил ее и на землю все расплескал. Жирное такое молоко… жалко! Он его у чабанов накануне купил.

И вот! … Серега берет какую-то фиговину (уж не знаю, откуда он ее выдернул, сильно походила на здоровенный кованный крюк), размахивается и… со всей дури лупит прямо в угол! Хорошо, нас руководство не видело; ибо сам понимаешь, по головке бы за такие методы не погладили.

БА-А-АМ! Мне показалось, что он ударил по чему-то железному! Но кладка рушится, как картонная! Конец крюка с размаху пролетает в пустоту. Я от неожиданности чуть не давлюсь лепешкой, а Серега опускается на колени, медленно засовывает в пролом обе руки и что-то там нащупывает. И что ж ты думаешь: вытаскивает на свет небольшой шелковый мешочек, битком набитый разной всячиной: подкрашенным рисом, кусочками необработанных полудрагоценных красноватых камней, старыми кольцами (почему-то грубо порубленными или поломанными на части), мелкими розовато-белыми раковинами (их еще «перламутровыми» зовут) и разрозненными звеньями крупных цепочек. И мне его прямо в руки торжественно подает.

Как я потом прочитал (лет через двадцать, когда наконец-то стала появляться вменяемая переводная литература), такие вот «подарочки»-подношения закладывали, ориентируясь по частям света, при постройке многих храмовых комплексов: по углам и в центре зданий — чтобы «откупиться» от всяких вредоносных сущностей… Три-четыре тысячи лет эта традиция существует, кстати, она как раз из Бона и пришла. Да подожди, сейчас я тебе прямо из книжки процитирую!

Выбрав нужное издание, он углубился в текст, не забывая про рюмку. Внезапно рука его дрогнула, и Савва пролил бóльшую часть на ковер:

— Ох, Серый! Ты-то сам понял, что я только что сказал?!

— Понял. Подношения вредоносным сущностям…

— Хорошо. А теперь зачитаю вслух:

«Наги проявляются почти во всех шести мирах сансары. Это очень сильные, неспокойные и растревоженные энергии; зачастую их связывают со змеями. Наги могут мешать людям, вызывая заболевания кожи и другие проблемы. Если вы производите глобальные изменения в природе, например, роете котлован под жилище, лучше всего разместить в земле несколько коробочек с полудрагоценными камнями, старыми украшениями, кольцами, частями золотых цепочек чтобы умиротворить местных охранителей».

И еще: «Преобладающий цвет подношений на востоке — синий; в западной части — красный; юг — желтый и север — зеленый. В центре — их смесь».

Он захлопнул книгу.

— Вот так-то!

— То есть это было подношение именно нагам? Мда, куда сегодня не сунешься, всюду эти змеи… Слушай! Ты, конечно же, за давностью лет не помнишь, но какая это была сторона храма?

— Отлично помню, — с готовностью отозвался Савелий. — Как ни странно, но именно меня заставили рисовать подробную схему раскопок. Наверное, потому что в школе была «пятерка» по черчению. Дай-ка я сейчас прикину…

Он взял листочек бумаги, начертил пару перекрещивающихся прямоугольников и принялся вертеть его перед собою. «Главный вход-выход — здесь. Солнце в зените стояло с этой стороны, а мы всегда обедали… похоже, что тут», — и он поставил крестик на одной из линий. Затем нарисовал стрелку с буквами «N» и «S».

— Получается, что западная, — ответил он. — Красная!

— И мы опять опосредованно выходим на бонского Кьюнга (или на буддийского Гаруду), обладающего властью над нагами. Красный, огонь — его цвет и активность, — резюмировал я.

— Ну да, — задумчиво отозвался Савелий. — Либо, как вариант, оба свихнулись и притягиваем факты за уши, выдавая желаемое за действительное… Кстати, я еще кое-что припомнил. Знаешь, почему звук при ударе был таким, словно он по металлу влупил? Так и есть! Кладка стены действительно оказалась глиняной; она сразу разрушилась — древняя ведь! А вот с углом, куда Серега приложился, тут дело странное… Его словно с арматурой выстроили; вернее — какая-то часть, словно контейнер, была сделана из железа. Причем железо-то конкретное — сантиметр в толщину! Я сам потом проверил. Выглядело это как большая и пустотелая металлическая коробка, укрепленная в фундаменте. Ну так вот — прорубил он ее с первого раза. Насквозь прорубил!

— Ну ладно, давай-таки доведем наши бредовые предположения до логического конца. Итак, ты намекаешь, что твой друг уже примерно тридцать лет назад обладал определенными возможностями или… ну, даже не знаю, как это правильно обозвать, «владел энергиями» подчинения особого вида сущностей, принимающих форму змей. И делал это с помощью бонского Кьюнга. Ты к этому хочешь подвести? … А может… может он вообще много чего еще умел — судя по твоим рассказам-то? И развил способности с годами?

— Мда-а, — протянул хозяин. — И при этом — всю жизнь проходил в погонах! Ты только на работе не упоминай, сразу отправят в «дурку»! И его… и тебя, кстати, тоже — но в первую очередь!

— Да мне плевать! — перебил я. — Все равно на пенсию пора: устал! И не хочу служить среди дебилов и стукачей! Кстати, попутно попрошу: не говори декану о нашем общении, ладно? Тем более, он знает меня под другим именем-отчеством и уверен, что я заявился прямиком из местного музея. Если слизень Гриша проболтается — с честным видом доложи: мол, все внимательно рассмотрел, ничего путного сказать не смог. Ну и особых ценностей в моей сумке конечно же не было… И стеснительно повинись, что выжрал в теплой компании одну-две рюмки. Хотя… лучше не надо! И Ваньку предупреди, хорошо? Типа я у него ничего не выспрашивал. Да и другим не рассказывай…

— Слушаюсь, товарищ полковник! А насчет Ваньки не переживай — человек-кремень! Одно слово — «хукер»! Только у меня тоже просьба. И большая! Вот скажи честно — что случилось? Чего вдруг ты со всем этим связался? Это вещи Сережки, так? Я в этом просто уверен! Не на улице ж ты их подобрал…

— Знаешь… Он исчез. Просто исчез.

— Больше ничего не можешь добавить? Служебная тайна?

— Не могу, извини. Внешне там все нормально, и криминала я не наблюдаю. Но стоило с твоей помощью копнуть глубже — одни загадки и тайны, сам видишь…

Савелий вздохнул: «Если все закончится хорошо — кланяйся и передавай привет. От меня. Ну и телефончик дай».

— Обязательно! — пообещал я. — Кстати, куда мне теперь двигаться? В прямом смысле. К кому идти?

— Ну-у… Фиг его знает, Сереж! Во-первых, возьми с собой пару книжек и полистай на досуге: вполне возможно, что наткнешься ненароком на что-нибудь полезное. Ты ж меня во все детали не посвящаешь, так? Только клятвенно пообещай, что вернешь, хорошо? Книжки редкие: в библиотеке и магазинах таких не сыщешь. — Он грузно поднялся, порыскал на полках и протянул мне два толстых издания. — Итого будет три. Для начала хватит!

— Спасибо!

— Второе, что хочу сказать, весьма важно! Понимаешь, у меня еще тогда сложилось впечатление, что археология нужна моему однокурсничку не как профессия, специальность или увлечение…

— А как что?

— Как, — Савелий внезапно запнулся, — какое-то средство, способ достижения собственных целей. Я о них — без понятия!

— Деньги? Может он зарабатывал на продаже всего этого барахла?

— Фи, Серый, ну что ты так примитивно. Нет! Мы же не «черные копатели», а ученые. Если и прихватишь на память монетку, колечко, черепок, то это не считалось в наши годы особым преступлением. А вот он однозначно хотел найти что-то другое! Вот тебе такой пример… Допустим, все дачники на огородах роют землю, чтобы выкопать картошку, а один умник бродит по отдаленным пустошам и разыскивает «золотой корень», то есть женьшень. Причем он единственный знает: как и где искать!

— И что это за «корень», как думаешь?

— Мне очень сильно кажется, что это были тексты. Особые тексты. Вообще, на раскопках подобных храмовых объектов иногда встречаются целые тома таких длинных и узких страниц в деревянных или иных переплетах. Иногда — разрозненные обрывки. Зачастую — записочки, заметки и прочее… Но, в любом случае, они интересуют ученых меньше всего, ибо для начала в них нужно уметь разбираться: знать язык, понимать стиль, письмена, исторический контекст. Они — добыча узких специалистов. А если это тексты, связанные с практиками, в особенности — с тантрическими, то в них, кроме всяких старых лам, никто и не разберется! По-хорошему, именно им и нужно передавать подобные находки, но вот только это, естественно, никто не делает. «Здесь» — это вам не «там»! Слыхал что-нибудь о Дуньхуанской библиотеке? Настоящая пещера Алладина: более двадцати тысяч духовных, научных и исторических текстов, написанных в пятом — одиннадцатом веках! Наших… наших же гробокопателей сейчас только монетки-крестики и прочие «бранзулетки» интересуют. Да куски бересты, на которых криво выцарапано «Мыкита — казёл»! А серьезные тексты изучать некому: выбито или вымерло целое поколение историков (которые, признаюсь, не сильно разбирались в буддизме, но могли сделать определенный анализ), и остались одни «буддологи»-шарлатаны.

А Серега — тот всегда был первым, если удавалось обнаружить нечто подобное. Фотографировал (тогда еще на старенькую пленочную камеру), описывал, частенько делал зарисовки. Это добро никто особо не систематизировал, и оно валялось в пронумерованных разрозненных пакетах в деревянных ящиках из-под армейских причиндалов. Могу лишь предположить, что с его помощью их содержимое несколько уменьшилось. Я как-то был свидетелем, когда Серый выпрашивал у начальника второй экспедиции какой-то узкий листок желтого цвета. И вид у него был, словно готов за него полжизни отдать! Шеф махнул рукой и буркнул что-то типа: «Хоть всю макулатуру забирай!» Не очень умный, признаюсь, был товарищ. Зато далеко пошел по административно-руководящей линии.

— И ты хочешь сказать, что он в двадцать с небольшим лет понимал все эти хитрые письмена? Тем более — в то время?

— Мне трудно утверждать, что именно знал Серега и откуда пришли к нему знания. Но видно было, что он не просто тупо коллекционировал эти листки. У меня сложилось такое мнение, что он не читал их, как читаем текст мы с тобою, а понимал содержимое каким-то другим способом. Или хотя бы догадывался.

— Кхм, сплошная мистика, — я скептически прокашлялся.

— Может быть. И третье… третье, — он внезапно рассмеялся. — Но учти, что советую это в качестве полного бреда. Хотя-хотя, кто знает! Наливай и послушай меня, старого алкоголика.

Глава 47. «ШТУРМФОГЕЛЬ»

Я дотянулся до бутылки и разлил остатки по рюмкам.

— Есть у меня тут одна студентка-пятикурсница… Знаешь, чем-то своей уверенностью (а еще точнее — самоуверенностью) и упертостью напоминает молодого Серегу на раскопках. И уже пару раз пыталась прилюдно посадить меня, да и декана, в большую-большую историческую лужу. Я — человек честный; могу признать свою некомпетентность, а вот нашему шефу подобные вещи нравятся гораздо меньше. Впрочем, экзамены сдает на «отлично», разве что на занятия почти не ходит: постоянно мотается по каким-то поездкам; ну и каждое лето пропадает «в поле», то есть безвылазно сидит в траншеях и могильниках. Имечко у нее тоже соответствующее: «Поля», стало быть Полина… Тебе б с нею пообщаться!

На вид — это маленький тщедушный цыпленок, даже воробей: весом всего под сорок пять кэгэ; с детскими икрами и стукающимися коленками. Но все это обманчиво! На самом деле, это молодой боевой петух с острыми шпорами, мощным клювом и вздорным характером… «Штурмфогель», то есть «буревестник», если не целый «Мессер»!

— Ты меня заинтриговал. Уважаю умных и увлеченных женщин! А как она тебя в лужу-то сажала?

— Да стесняюсь даже вспоминать… Идет лекция. Я, как обычно это бывает, заявился с похмела: несу всякие благоглупости вполголоса; студентам-то все эти сведения — по барабану, лишь бы зачет сдать. Ну и ляпнул что-то типа: «В линии Кармап только несколько человек не были монахами». Вижу, с последней парты тянется дистрофичная детская ручка в плетеных браслетиках-«фенечках»: «Позвольте уточнить, уважаемый Савелий Дмитриевич, монахом не был только один — Пятнадцатый Кармапа. И звали его Какхьяб Дордже». Я моментально просыпаюсь и раскрываю глаза пошире: «Полиночка, деточка, а ты-то откуда это знаешь?» Она уверенно отвечает: «Знаю!» … Читай: «я там присутствовала!»

Аудитория, не врубаясь, что к чему, начинает ржать: и не столь понятно — над ее самоуверенностью или над моей неграмотностью. Этим дебилам хоть палец покажи — они будут гоготать! Мы же начинаем препираться. Она выставляет цыплячью грудь колесом и заявляет: «Хорошо, Савелий Дмитриевич, тогда позвольте немного проверить вашу компетентность?» … И назубок, наизусть выпаливает подряд полные имена всех семнадцати Кармап. А потом ехидно так вопрошает: «Сможете повторить?»

— Какой класс! — восхитился я.

— Сереж, да ты б видел, что она творила с деканом! Словно антарктическая касатка игралась с беззащитным и слепым тюлененком — перед тем, как заглотить его целиком! Того угораздило забрести ко мне на семинар. Если честно, наш старый дед знает про буддизм только то, что он успел почерпнуть в старых советских учебниках по научному атеизму. Но гонор старого профессора и маститого доктора наук погнал шефа сражаться на том поле, которого он не знал в принципе.

Полинка как раз делала очень сложный доклад по воззрениям высших колесниц и утверждала, что на абсолютном уровне какая-то школа не признает закон причины и следствия. А у старичка всего-то и застряло в голове: «буддизм основан на понимании кармы — закона причины и следствия». И он попытался ее поправить… Ой, мамоньки, что тут было! Лучше б дед не лез! Лично я — тихо помалкивал в платочек и не вмешивался, ибо в том, что она объясняла, черт ногу сломит! Кроме того — боялся ненароком заржать и испортить весь спектакль.

— И итог?

— Полная победа! Декан был размазан, аки желток по тефлоновой сковородке. Его спасла от позора только секретарша, которая догадалась позвонить сама себе с соседней кафедры по городскому телефону, а потом заскочила в аудиторию со словами «Эфраим Исаакович, вас по межгороду…» Весь красный и всклокоченный, шеф покинул семинар со словами: «Коллега, ваша точка зрения интересна, но в корне ошибочна…»

Я хохотал, держась за живот: «Молодчина, эх, молодчина!» Вместе со мною смеялся и Савелий.

— Ага! Дед затаился на пару-тройку дней. Но когда я зашел к нему в кабинет, то узрел на начальственном столе несколько книг: справочники там всякие и прочее. Исаакович явно собрался поднакопить силенок… Не знаю, наверное решил подловить девчонку на защите диплома.

Но это еще не все! Держи другую историю. Пару лет назад (аккурат — в зимние каникулы) садимся мы со всеми желающими в поезд и едем в Питер, в Эрмитаж. Я планировал провести их по археологическим залам и учинить одну большую сквозную лекцию. Кстати, я вывозил пятый курс, а Полинка с нами напросилась: дела, мол, там у нее… «На хвоста» упала!

Все идет нормально: бродим, рассматриваем экспонаты, я попутно объясняю. Прошло часа четыре, и мы обнаруживаем, что с нами нет (и не было с самого начала) только одного человека — этой дрянной и вздорной девчонки! Начинаю дергаться: «как, где, куда пропала?» — и набираю ее по мобильному. Я ж руководителем группы был, поэтому, когда в поездку собирались, все данные, адреса и прочее на бумажке записал. Ангельский голосочек Штурмфогеля отвечает, что она находится неподалеку — на третьем этаже главного корпуса, в китайско-тибетско-монгольском отделе, где изволит «работать».

Мы гурьбой поднимаемся наверх и лицезреем незабываемую картину: вокруг тщедушного воробышка столпилась кучка тетушек-смотрительниц (кстати, им категорически запрещено покидать свои залы) и пара-тройка местных экскурсоводов. А наша голенастая курочка-третьекурсница — у нее даже косичка школьная имеется! — с гордым видом водит эту ученую шоблу мимо экспонатов и рассказывает занимательные истории, попутно раздавая замечания — где и какой именно замечен непорядок!

Пересказываю только то, что успел запомнить: «Царя Гесэра надо отнести к бонским правителям». «Вместо надписи "Маска божества для мистерии цам" уточните: "Маска Махакалы, идама линии Кагью", так вернее». «Вот эта безымянная тханка — на самом деле Ваджраварахи, "Алмазная Свинья", она же — Дордже Пхагмо»…

Но окончательно добило вражеский флот следующее… Девка  помедлила, а потом выпустила последний залп из орудия крупного калибра: «Здесь, вместо "Наставник императора (примерно 12-13 век)", напишите проще: "Второй Кармапа, он же Карма Пакши: 1206-1283", ясно?»

Теперь слушай дальше, Серег! Кто-то из особо продвинутых или шибко умных экскурсоводов мужского пола попытался влезть с ехидным вопросиком: «А вы-то откуда знаете?»

Савелий в одиночку лихо дернул стопку и заржал от предвкушаемого финала истории:

— Она холодно (снизу вверх) смерила его взглядом и менторско-профессорским тоном заявила: «Ну это же общеизвестные вещи! К примеру, в указанные века пост наставника самого(!) императора мог занимать лишь человек, превосходивший его духовными заслугами. Таким духовным учителем мог быть только тибетский "лама в Черной Короне" — Кармапа. Или один из основоположников линии Сакья, Пагба-лама: они оба были приглашены императором в Китай и жили при его дворах, в Пекине и Каракоруме, практически в одно и то же время».

— Во дает! — только и смог вымолвить я.

— Да ты закусывай, Серег, закусывай… Это еще не вся потеха! Дальше наш воробышек щебечет, цитирую почти дословно:

«Обратите также внимание — внизу, у ног Кармапы, изображен сам император с женою. И они примерно в десять раз меньше, чем основная фигура: такие пропорции свидетельствуют о ее несомненной значимости. Ну а борода имелась только у одного Кармапы — Карма Пакши. А сакьяпинец был безбородым. Императора же — уточняю специально для вас — звали Хубилай. Запомните: "Кубла-хан". Или, как вариант, — это его двоюродный брат и соперник Мунке… Хроники изучать надо!»

Вот тут-то я и понял, Серый, что вся эта пресловутая рафинированная «петербургская буддологическая школа» — полное говно… по сравнению с нашей расчудесной девочкой!

Затем наглая школьница презрительно повернулась к любознательному экскурсоводу жопой, нежно подхватила меня под ручку и ласково-удовлетворенным голосочком пропела: «Пойдемте, Савелий Дмитриевич, нам тут делать больше нечего!» И вся наша группа удалилась.

Историк так мастерски изобразил высокомерный и надменный девичий тон, что мне пришлось лезть за платком! Когда смех удалось остановить, а слезы иссякли сами собой, я спросил:

— Ну так и где ее искать?

— А вот это самое сложное. Она сейчас или заканчивает диплом, или (по слухам, тот был готов еще до Нового года — и основан исключительно на ее личных полевых материалах и исследованиях) опять мечется где-то по раскопкам. Она ж немного того, одержимая! «С приветом» эта Полинка, причем с сильно долбанутым «приветом»… археологическим! Искать бесполезно: это может быть и Калмыкия, и Бурятия, либо вообще где-то за границей. Судя по всему, кто-то ее весьма неплохо спонсирует… Родители? Одним словом, пробуй отловить на факультете — по идее, она вот-вот должна объявиться.

Кстати, Серег, на самом-то деле — девка отличная и толковая! На мой недавний день рождения приперлась с подарочной коньячной бутылкой. Закрыла двери и сказала: «Простите меня, пожалуйста! Я-то однозначно была права. Просто вы такие вещи, по идее, и знать не должны».

«Вот же нахальная маленькая сучка», — подумал я, но бутылку все же припрятал. Поздравила, церемонно пожала ручку и распрощалась… Да, чуть не забыл: на пороге добавила: «А подарок раздéлите с каким-нибудь хорошим человеком». Ну и я ее поручение выполнил полностью: сегодня этот пузырь аккурат тебя и дождался!

— Спасибо! — я встал. — Если у тебя на сегодня все, то ты мне очень и очень помог! Дашь телефончик, Савелий? И побежал я, пожалуй…

Мы обменялись номерами. Хозяин зажег свет в прихожей… «Вот черт!» — внезапно воскликнул он.

— Что опять?

— Да у меня эта картина из головы не выходит, когда он кладку-то разломал. Кое-что еще вспомнил; наверное, это тоже важно! Дело в том, что пока я, разинув рот, перебирал камешки-цепочки-колечки, Серега опять в пролом обе руки запустил, поглубже. И так же бережно вытащил оттуда что-то такое… одним словом, непонятное.

— Как выглядело?

— Какой-то сверточек — маленький и по виду тяжелый… Сантиметров тридцать в длину и пятнадцать в ширину. Был завернут в растрепавшийся кусок шелка — тот, похоже, совсем истлел. С торцов сверху и снизу виднелись две доски. Скорее нет, не доски, а пластинки металла: они проржавевшими оказались, вот и выглядели, словно старое дерево. А между ними — ох, боюсь соврать! — что-то такое было проложено. Вполне возможно, что страницы какие-то. Рукопись? Книга? Я это краем глаза подметил… Да и вообще…

— Что?

— Здраво размышляя, он мне все колечки-побрякушки в руки ссыпал, словно любопытной обезьянке. Чтобы внимание отвлечь!

— И куда это добро задевалось?

— Он разворачивать сверток не стал. Мне… лишь показалось, что Серый, держа двумя руками, сначала на мгновение его к голове приложил. Даже не приложил, а, скорее так… движение обозначил. А потом очень тщательно упаковал в пакет. Как новорожденного пеленают. И уложил в нашу общую сумку.

— А дальше?

— А дальше я этот сверток не встречал. Кто знает: сдал он его руководителю экспедиции или…

— Не ошибаешься?

— Нет! И еще. Пока он с сумкой возился, из пролома выскользнула змейка. Внимательно на нас взглянула, тихохонько свистнула и тут же в трещинке исчезла.

— Мда… загадка на загадке. Кстати (тут я вспомнил огромный клюв и огненные сполохи в запертой квартире), хочу успокоить: мы с тобою не сошли с ума! Похоже все, о чем ты сегодня рассказывал, чистейшая правда. И там дело обстоит еще интереснее, чем мы можем предположить…

— На том спасибо, — отозвался Савелий, — успокоил! Ты клевый мужик, полковник, хоть и какой-то… необычный, — сказал он, помогая накинуть куртку. — Но алкогольный удар держишь однозначно хорошо, с достоинством! И мы еще сыграем в одной регбийной команде.

Он с удовольствием рыгнул.

— А если разыщешь моего тезку, обязательно кланяйся. Думаю, он меня помнит. Точно помнит!

Глава 48. ПОД ЗВЕЗДАМИ

Двери в квартиру закрылись. Я преодолел два лестничных пролета, намеренно громко топая. Потом остановился и бесшумно стал подниматься обратно. Миновав последний этаж, я оказался у ступенек, ведущих в лифтовую и дальше — на крышу. Мне свезло и здесь: каркасно-сетчатая дверь оказалась приотворена. Я зажег фонарик и стал потихоньку продвигаться в кромешной темноте. Валялись окурки, в закутке стоял старенький диванчик-тахта, за ним — пустые пивные бутылки. Судя по всему, на нем расслаблялась и по-быстрому совокуплялась местная молодежь.

Моя цель — выход на крышу — находилась еще выше. Вертикальная лесенка, сваренная из толстых прутьев, упиралась в дверцу-щит, оббитую оцинковкой. Проржавевшая цепочка, обвивавшая ручку и последний прут-ступеньку, была заперта на висячий замок. Я подлез как можно выше, согнулся и, упершись плечами и спиною, попытался приподнять щит. После третьей попытки гнилая древесина не выдержала, и ручка вырвалась с корнем. Так я оказался на крыше.

Внизу, во дворах, стремительно темнело, но крышу освещали последние лучики оранжевого заката. Я опустил тяжеленную дверцу обратно и на четвереньках выполз из «скворешника», в душе кляня себя за излишний вес, препятствующий подобным физическим упражнениям. Затем нашел какой-то полусломанный ящик и уселся передохнуть и собраться с мыслями.

Слишком много впечатлений и информации для одного дня; их не могла сохранить даже моя память, равно как и переварить моя бедная голова! Поэтому я достал записную книжку, карандаш (ручками я не пользовался принципиально) и стал сводить в единый список все, что успел запомнить или записать. У меня получилось следующее:

1. Карма, ее возникновение и последствия:

1) планирование действия;

2) выбор объекта;

3) осуществление действия;

4) получение удовлетворения от действия и его результата.

Последствия мыслей и поступков не являются «неотвратимым роком», но возникают или не возникают вследствие стечения вторичных обстоятельств.

2. Четыре Благородные истины Будды:

1) все двойственные состояния ума приносят страдания;

2) страдания имеют причины;

3) от страданий и их причин можно избавиться;

4) есть путь, приводящий к избавлению от страданий.

3. Три вида страдания:

1) физические страдания;

2) страдания перемены;

3) всепроникающее страдание: «рождение — болезни — старость — смерть».

4. Три причины двойственных состояний ума:

1) базовое неведение — главная причина;

2) привязанность к «я» (эго);

3) отторжение.

Все они продуцируют дальнейшие омрачения: гнев, зависть, гордость, ревность, злость и так далее.

5. Четыре Печати Будды:

1) все составное — непостоянно;

2) все состояния, омраченные эмоциями, — источники страданий;

3) все явления взаимозависимы, то есть пустотны, и лишены собственной сути;

4) нирвана — состояние без страданий, которое не объяснимо словами, но постигаемо на личном опыте.

Я вздохнул, вытер лоб от паутины и огляделся по сторонам. Месяц заглядывал мне через плечо, а рядом уже начали появляться его верные подружки — звездочки. «Мда, Серый, — подумал я иронически, — никогда в жизни тебе не приходилось заниматься подобной ерундою»… Потом я спохватился, что скоро станет совсем поздно, раскопал в недрах изрядно потяжелевшей от книг сумки свой «секретный» телефон и набрал смску:

«Зайду? Прямо сейчас».

Достал из кармана сотую сигарету, закурил и принялся ждать. Через тридцать секунд я получил ответ:

«ДАА! Быстренько! )) А то передумаю!!!»

Я улыбнулся, закинул сумку на плечо и двинулся по крыше, стараясь не задевать многочисленные провода и антенные кабели. По пути я дергал ручки люков лифтовых отсеков.

На четвертом подъезде мне сопутствовала удача. Я спустился на пару ступенек и прислушался. Внизу было тихо.

Выйдя на площадку, вызвал лифт и доехал до третьего этажа. Света не было, и я, приоткрыв окно, осторожно осмотрел двор. Моих предполагаемых соглядатаев не наблюдалось. Преодолев пять лестничных пролетов, я выскользнул на улицу и двинулся в самую темную часть двора. Там пересек помойку, перелез через ограждение, неудачно зацепился ногой за проволоку и чуть не рухнул вниз. Затем оступился на собачьем дерьме и долго вытирал ногу о свежую травку.

Дойдя до остановки, я встал между киосков. Пропустил две маршрутки и уехал на третьей. До Дашки было всего шесть остановок, и по дороге я непроизвольно усмехался, припоминая старый анекдот об индейце по прозвищу «Неуловимый Джо»: его никогда не могли поймать — по той простой причине, что никогда и не ловили!

Вот и я искренне рассчитывал, что сейчас за мною не следят. Но осторожность и осмотрительность были моей второй натурой. Как, впрочем, и у моего загадочного тезки и коллеги.

Глава 49. ПЕРЫШКО

Фонари во дворе почти не светились. Я нажал кнопочку на домофоне, устало выдавил: «свои» и поплелся наверх. На лестничной площадке бесшумно отворилась дверь, и на пороге возникла Дашка. Она была в минимальной домашней одежде: коротеньких, по попку, шортиках и тысячу раз стиранной майке.

Я ввалился в прихожую, повернул замок и предупредил: «Рискуешь быть изнасилованной прямо на пороге собственного дома. Да и твоя вызывающая майка может пострадать!» — и крепко-крепко прижал ее к себе. Мы стояли, обнявшись, минуты две или больше. Только теперь я понял, насколько устал.

— За майку не боюсь, — хитро улыбнулась Дарья, слегка отстранившись. — На это, собственно, все и было рассчитано…

— На что? — не понял я.

— На грубое насилие прямо на пороге. Ты ж вроде как пообещал? Только что!

В уголках ее глаз собрались лукавые морщинки. Но я, как последний дурак, лишь вяло произнес:

— Виноват, соврал! Похоже, насиловать придется меня самого. Вернее, мое бесчувственное тело… — С этими словами я скинул обувь, куртку, джинсы, рубашку и облегченно потянулся во весь рост.

— Бе-бе-бе, Сергей Геннадьевич! Да вы, похоже, опять нетрезвы? Неужели снова по бабам шлялись? Или с друзьями в пивной целый день просидели?

Моя подчиненная попыталась принять строгий и требовательный вид. Впрочем, Дашуня переигрывала: даже невооруженным взглядом было видно, насколько рада она позднему визиту.

— Даринька… — это ласковое имя вырвалось у меня впервые, и я еще и еще раз повторил его, пробуя на языке. — Даринька, ты конечно не поверишь! Но попробую все же отчитаться. Сначала я проторчал несколько часов на лекции в университете; причем вместе со студентами. И не только сидел, но и прилежно конспектировал. Вспомнил, так сказать, молодость. А затем — провел остаток дня на консультациях сразу с двумя сильно пьющими докторами наук. Ну а последний час — вообще просидел на крыше двенадцатиэтажного дома…

— На кры-ы-ше… — протянула она. — Может, ты у меня Карлсон? Ну-ка, иди сюда. — Она подвела меня к напольным весам. — Быстро встань!

Стрелка предательски качнулась к сотне. Я совсем засмущался:

— Наоборот сбавил! Чем издеваться, лучше б отвела в ванную.

— А ты слышишь, что вода не течет? А почему? Я ее уже приготовила — сразу, как смску получила! Иди, ныряй в пену; а одежду не забудь сунуть в стиралку… Дополнительных водных процедур, правда, не обещаю, потому что займусь готовкой. Я ж тебя особо и не ждала.

Сходя с весов, я пошатнулся. Она поддержала под руку и участливо спросила:

— Устал, Бродяжка? Совсем все плохо?

— Жутко устал, Дашкин! И голова лопается, правда не от выпитого, а от количества абсолютно безумной информации… Постой-постой, а про «Бродяжку» ты…

— Запомнила, — улыбнулась она; включила стиральную машину и плотно прикрыла за собою дверь.

Я расслабился в пахучей сосновой пене и чуть было не задремал. Через пятнадцать минут в ванную настойчиво и нетерпеливо постучали. Ко мне заглянуло смеющееся личико:

— Ну ты как, не заснул еще? Скоро все будет готово. Вылезай-вылезай! Только вот пообещай мне одну вещь, а?

— Какую? — с опаской произнес я. — Если ты хочешь повести меня в ЗАГС, то, умоляю, можно хотя бы не сегодня?

Дарья стеснительно усмехнулась. Но было видно, что идея ей понравилась.

— Нет-нет, ЗАГС у нас намечен на послезавтра. Поклянись, что не будешь ругаться, ладно?

Заинтригованный полковник что-то промычал. Она просунулась в ванную комнату целиком, пряча за спиной большой сверток:

— Я тут… Одним словом… немного прогулялась по магазинам и кое-что купила. Так… по пустякам.

С этими словами худосочное сокровище, смущаясь, выложило на стиралку аккуратно сложенный уютный махровый халат, просторную однотонную футболку, на которой еще болталась этикетка, хлопчатобумажные трусики и смешные домашние носки. Поверх компактной горки белья Дашка разместила новую зубную щетку, небольшую расческу и упаковку одноразовых бритв.

— Я просто подумала, что… Короче говоря, если ты будешь приходить ко мне, а я стану тебя ждать-ждать-ждать каждый вечер, то тебе это не помешает, правда ведь? — выпалила она, опустив глаза и водя босой ступнею по кафельным плиткам. — И тапочки уже стоят прям у дивана… Вот!

Я засмеялся и протянул к ней руки. Дашка зажмурилась и двинулась ко мне навстречу. Губы у нее дрожали… Так мы обнимались и гладили друг друга: все в пене и теплой воде.

࿇࿇࿇

Я взглянул на будильник: примерно час ночи. Дарья повернулась спиною, уперлась шершавыми теплыми пятками в мою голень и тихо и мирно посапывала. Ее скомканная пижама валялась на полу. Горел ночник. Я погладил ее короткие волосы… и потянулся к сумке. Достал карандаш, записную книжку, еженедельник и снова принялся за чертову работу, то и дело сверяясь со своей сегодняшней скорописью: я отбирал и систематизировал самое главное.

На этот раз я исписал аж шесть страниц!

I. Определения

1. Идамы: а) мирные, б) гневные, в) экстатические — проявления просветленной, защищающей и очень мощной энергии.

2. Кьюнг, Гаруда — буддийский и бонский идам: защитник и охранитель. Выглядит как человек с птичьей головой, крыльями и лапами. Олицетворяет элемент огня (красный цвет) — наиболее активную стихию. Преображение в Кьюнга используется в тантрических практиках. Укрощает нагов.

3. Наги — змееподобные существа. Могут быть хранителями терма.

4. Бон — древняя система практик, работавшая с энергиями, ситуациями и природными явлениями; появилась в Тибете с незапамятных времен и процветала там до укоренения буддизма в восьмом-девятом веках; существует и поныне.

5. Падмасамбхава, он же Падмакара, Гуру Ринпоче, «Лотосорожденный», Тодтрэнгцэл — второй будда. Родился в Уддияне. Прибыл в Тибет в восьмом веке по приглашению местного царя для усмирения бонских защитников, препятствовавших строительству храма Самье. Проявив гневную активность, заключил с ними «пакт о сотрудничестве» и обязал служить себе, ученикам и тантрическому буддизму в целом. Достиг реализации-просветления со своими женами — Мандаравой и Еше Цогьял.

6. Исчезнувшие страны: Шанг-Шунг (занимала и владела примерно половиной территории древнего Тибета); Уддияна, страна дакини — на границе Афганистана и Пакистана (служила источником передачи тантр); Тагзиг — Таджикистан; Труша — Киргизия (источник высшей тантрической ступени — Ану-йоги). Кушанское царство — греко-буддийское государство, возникшее на территории древней Бактрии.

7. Кама — устная прямая передача Дхармы («учитель — ученик»); терма — скрытая передача.

8. Терма — тайные реликвии линии передачи, символические предметы, тексты тантр и практик. Делятся на сатер и чутер (терма земли-воды-пространства) и гонгтер, терма ума.

9. Тертоны — перерожденцы, бывшие ученики Гуру Ринпоче, лично получившие от него скрытые наставления, а также указания, в какое время и где именно следует искать и открывать терма.

10. Дакини, или «танцующие в пространстве», — просветленные женские существа, помощницы в практике, охранительницы наставлений. Язык и письмена дакини — средство записи терма или указаний для их обнаружения.

11. Ваджр и дильба — ритуальные предметы: символы метода и мудрости, единства мужской и женской энергий в тантрической практике.

12. Пурба — ритуальный кинжал для работы с внешними вредоносными энергиями и омрачениями собственного ума.

13. Куцаб — как правило, прижизненное изображение Гуру Ринпоче, зачастую сделанное им самим; может содержать разные реликвии и т.п.

14. Гау — носимая коробочка-контейнер для освященных реликвий.

15. Мала — четки для подсчета мантр и прочих ритуальных действий.

II. Экспедиции

Первая экспедиция (экс-советская средняя Азия; буддийское поселение или город):

1. Предполагал местонахождение центра города, мог нарисовать его схему.

2. Змеи.

3. Обнаружил храм.

4. Старик-гость:

- индоиранские черты, коса-«хвостик», красно-желтое одеяние;

- оказывал знаки почтения;

- не разговаривал; посвистывал;

- исчез; следы в песке прервались; (?) м.б. просто занесены песком;

- (?) по каким-то причинам к нему нельзя было прикасаться;

- (?) гость «пришел за(!) Сергеем».

Вторая экспедиция (экс-советская средняя Азия; предположительно бонский храм):

1. Знал, когда и в каком именно месте разрушить угловую кладку храма.

2. Западная сторона храма олицетворяет красный цвет; в подношении, хранившемся в тайнике, найдены красные (красноватые) полудрагоценные камни. Красный — цвет активности Кьюнга.

3. Извлек что-то в деревянной или, предположительно, металлической оправе-переплете; возможно это была книга или рукопись. Змея. Сверток бесследно исчез.

III. Общие примечания

1. Скорее всего, искал определенные тексты и предметы.

2. Знал, где их искать.

3. Осознавал ценность текстов и понимал их содержание.

4. Место происхождения глины, из которой изготовлен куцаб, и базальтового скола с прижизненным отпечатком руки Падмакары — Афганистан или Пакистан; предположительно — территория между ними. М.б. Уддияна?!

Ну вот… Что-то уже начинало вырисовываться. Я почти что был доволен сегодняшней работой. Минуту полковник оценивающе пересматривал свой список, потом провел под ним большую двойную черту. И, словно итог дня, крупными буквами нацарапал только одно слово:

ПОЛИНА!

Я захлопнул записную книжку и забросил ее в сумку. Когда же взял в руки ежедневник, на одеяло выпал аккуратно свернутый вчера импровизированный конвертик. На тонкой бумаге прорисовывался четкий отпечаток птичьего пера.

Но он пустовал!

Глава 50. ДАШКИНА ИСТОРИЯ

Так я и уснул — в полной растерянности.

Ранним утром кто-то нежно обнял меня, тесно-тесно прижался и сбивчиво и горячо прошептал: «Как? Как ты хочешь?» … Нам удалось задремать вновь лишь спустя час.

Я раскрыл глаза, когда на кухне уже вовсю пахло кофе. Дашка, сильно фальшивя, распевала на немецком песенку из «Девушки моей мечты» и лихо сооружала горячие бутерброды. Одновременно она умудрялась пританцовывать, порой изображая весьма неприличные действия. Груди болтались под просторной майкой. Я приобнял ее сзади и взглянул в окно. Солнышко и цветущие деревья. Было уже совсем тепло.

— Ох, черт, — она на секунду прервала свое занятие. — Забыла тебе рассказать про сон… День назад привиделся; вернее, уже целых два дня.

— Какой? Поди сплошная эротика? Или покруче?

— Да ну тебя нафиг! … М-м, — Дарья слегка задумалась. — Как будто я была в каком-то странном месте. Много народа, много света. И стояла рядом с кем-то… очень знакомым; не припомню! Непонятное сборище — не то чтобы гулянка, но как что-то отмечали. Ощущение праздника, понимаешь? Торжество!

— И что же?

В голове промелькнула вспышка, и я явственно увидел, вернее ощутил, еще раз прочувствовал необычную сцену, приснившуюся мне в ту же самую ночь. От неожиданности во рту моментально пересохло, а в ушах возник треклятый звон.

— А тут заявляешься ты! И не один — с какой-то девкой, вернее — девчушкой, причем под ручку. Одним словом, ты даже во сне собирался мне изменить! — Дашка попыталась рассмеяться, но у нее это не получилось… — Странное дело, ревности я не чувствовала, скорее — радость, что мы все вместе, что ты пришел, что ты рядом. Ты-ты-ты… И мы вместе! Она, я, ты!

Я молчал, стараясь не прервать и не спугнуть неуверенную цепочку ее воспоминаний.

— И… даже помахала издалека.

— А я?

— Вроде как меня заметил. Во-всяком случае, глазами мы точно встретились. Но, похоже, тебя эта соплячка слишком цепко ухватила — не сорвешься!

Дашка наконец-то улыбнулась и нехотя отвела мою руку, ненароком забравшуюся под ее футболку.

— И дальше?

— Да фиг его знает… Проснулась! Лежу в темноте и радуюсь. Беспричинно! Будто мне кто-то что-то очень хорошее сказал, ну или подарил. Или потому что ты приснился…

— Это всего лишь сон, — констатировал я и потопал умываться. Потом мы уселись за маленький столик и принялись за скорый завтрак.

— Я через пятнадцать минут убегаю на работу, — сказала она. — Оставить ключик?

— От твоего сердца?

— Э-э… И от него — тоже! Тебя куда сегодня понесет? Опять к пьяным докторам наук?

— Нет. Судя по всему, проведу целый день, закрывшись в чужом кабинете вместе с пыльными бумажками и одной непонятной инспекторшей, почти твоей ровесницей.

— А как предполагаемый отъезд и даже исчезновение?

— Пока откладывается.

Дашка недовольно фыркнула, насторожилась и принялась мыть посуду. «Хоть красивая?» — поинтересовалась она скептически.

— Да, — признался я, то ли полушутя, то ли серьезно. — И даже очень. И ее неудержимо тянет трахаться. Как кошку во время течки! Прям по повадкам заметно.

— Ну… тогда в отместку мне придется запереться с кем-нибудь из отдельских мужиков. Или с двумя сразу! Хотя-хотя… — ты у нас сегодня заполучил такую прививку, что, надеюсь, на посторонних баб и смотреть не сможешь!

Тут Дарья, судя по всему, припомнила что-то из наших утренних ласк и засмеялась, одновременно пытаясь потереться о меня попкой. Я еще раз приобнял ее.

— Ну хорошо, ключ все-таки возьму — хотя бы для того, чтобы внезапно проконтролировать, с кем ты развлекаешься в мое отсутствие. Но вернуться вечером все же не смогу…

— Домой пойдешь? — она протянула мне брелок, за которым успела сбегать в прихожую.

— Нет, Даш, дома мне лучше не показываться; я ж для всех вроде как в отпуске, более того — в отъезде. Есть у меня место, где можно переночевать. И даже нужно там объявиться — по работе. Ты не бойся, я буду в полном одиночестве.

Она с сомнением покачала головой, но осеклась и не стала комментировать мои последние слова. Наверное, Дарья на секундочку припомнила, кто являлся ее непосредственным начальником.

Мы выходили из дома по очереди. Вначале выпорхнула Дашка. На пороге, скептически осмотрев меня, она хитро улыбнулась:

— Я подумала: если пойдешь представляться маме, не будешь ли комплексовать, что она того… малость моложе, чем ты сам? Она ж меня в восемнадцать родила. Вот сюрприз: с кем доченьку-то угораздило связаться!

— Заодно посмотрим, что за мама! — я шлепнул ее по округлому мягкому месту и решительно выставил из квартиры.

Минут через двадцать настал мой черед. Во дворе никого не было. Я всполз по крутым ступенькам маршрутки, втиснулся на свободное место, достал записную книжку и всмотрелся в ночные заметки. Судя по ним, ехать в «контору» мне не стоило.

Глава 51. СИНИЕ КРЕСТИКИ

Арина терпеливо дожидалась в холле рядом с дежурной частью. Улыбаясь, подошла ко мне вплотную и слегка дотронулась до руки:

— Ты чего сбежал? Я аж удивилась!

Сказано это было негромко, но ровно так, чтобы вопрос был услышан парой-тройкой сотрудников и сотрудниц, ошивавшихся неподалеку. Я решил подыграть и жизнерадостно ответил: «Боялся, что не устою!» … Арина растерянно захлопала длинными ресницами и приоткрыла рот от удивления.

«Один — ноль, моя дорогая!» — удовлетворенно отметил я про себя.

Мы миновали длинные коридоры и вскрыли кабинет. Там было прохладно и свежо, хотя окна оказались наглухо закрытыми. Похоже, здесь опять кто-то побывал: либо что-то искал, либо (не исключено), наоборот пытался подсунуть какую-то информацию, способную натолкнуть меня на определенные выводы.

Мне предстояли две задачи. Первая — изобразить активность в своих поисках. Вторая — снова перехватить инициативу. И хотя сейчас я был вполне уверен, что моя цель находится далеко за пределами этой бесконечно унылой и серой конторы, пару-тройку деньков предстояло провести именно здесь. Я терял темп и время, но одновременно ставил «дымовую завесу», создавая видимость, что фокусируюсь исключительно на служебной деятельности своего тезки.

— Арин, — бодро сказал я, открывая окна и включая чайник, — сегодня поступим так. Я опять копаюсь в делах, а ты вызываешь на послеобеденное время тех друзей и коллег Сергея, о которых упоминал Иван Александрович. И тащишь их сюда — с разницей примерно минут в пятнадцать. Идет?

Она согласно кивнула и вышла из кабинета. Вскоре Арина вернулась с небольшим списком и уселась напротив, вооружившись тоненьким телефонным справочником со строгой надписью «для служебного пользования». Я уже заварил два кофе и вовсю ворошил папки.

Пока загружался компьютер, я успел набрать телефон генеральской приемной, специально рассчитывая пообщаться с ним при Арине. «Моя родная, — громко сказал полковник в трубку, — да-да, угадала! Это твой самый любимый мужчина! Генерал на месте? Если не занят, сообщи ему по селектору: Сергей Геннадьевич, мол, беспокоит. Скажи, что из санатория звоню… Ага, уже доехал. Отдыхаю, лечусь. Нет-нет, он сам просил позвонить: мелочевка, но нужно доложиться».

 Арина с любопытством взглянула на меня. Я же вытянулся в кресле и попивал кофе, приложив телефон к уху. Через минуту в нем раздалось знакомое бурчание.

— Товарищ генерал, здравия желаю! Я из санатория вам звоню… Как из какого? Ну вы ж меня сами туда отправили, помните? (генерал от неожиданности явно не врубался в мои слова). Ага, уже на месте! Четвертый день. Теперь докладываю: встретился с Иваном Александровичем, заместителем главврача. Да-да, полнейшее взаимопонимание! Обеспечил необходимым лечением и даже закрепил за мною отдельную медсестру. — В этом месте Арина хмыкнула. — Интенсивные процедуры и прочее… Иногда выбираюсь на природу: гуляю, общаюсь с разными новыми людьми. Нет-нет, не злоупотребляю! Если будут какие-то изменения со здоровьем, обязательно доложу. Так точно! Прощаюсь.

Я отключился.

— Про медсестру мне понравилось! Теперь я, ладно? — попросила Арина и подняла трубку внутреннего телефона.

Я сделал вид, что с головой зарылся в бумажках, но внимательно слушал ее переговоры. В основном они состояли из коротких официальных фраз… «Не могли бы вы зайти? Прибыл инспектор, необходимо ваше присутствие. Нет, минут на пятнадцать…» Делая звонки, она помечала галочками фамилии сотрудников. Закончив работу, Арина обошла стол, словно ненароком коснулась меня бедром и заглянула прямо в глаза:

— Ну что, я молодец?

— Еще бы! Теперь сделай вот что, — я наугад отобрал несколько папок, — попробуй разузнать, не пересекались ли эти дела? Мне кажется, это важно.

Она забрала папки и удалилась. В дверях повернулся ключ. Когда в коридоре затихло цоканье каблучков, я встал и начал методично осматривать содержимое шкафов и выдвижных ящиков стола. Меня абсолютно не волновало их служебное содержимое; в первую очередь я искал всякую всячину: посторонние предметы, личные фотографии и записи, безделушки и прочее барахло, не характерное для рабочего места. Однако поиски не увенчались особым успехом: везде царил порядок. Скрепки лежали вместе со скрепками, карандаши и ручки — на своем законном месте. Пара зажигалок, небольшая лупа, линейки и рулетка… Ничего примечательного. Я задвинул ящики и уткнулся в опостылевшие пыльные папки.

Так бездарно прошло время до обеда.

После всего, что поведал мне Савелий, и того, что я видел воочию, искать здесь было нечего. Разгадка, если она, конечно, вообще существовала, явно таилась где-то за пределами безликого чистенького кабинета.

Обед выглядел точно так же, как и предыдущий. Арина весело болтала, пока мы шли по коридорам и лестничным спускам, иногда привлекая внимание кратким прикосновением к моей руке.

Она прошествовала по столовой, приветливо здороваясь с коллегами, сидящими за столиками. Я, плетясь поодаль, вновь ощущал чужие оценивающие взгляды, однако напустил на себя важный и безразличный вид.

У окна раздачи я оживился: меня всегда добивала и изматывала непродуктивная и бессмысленная работа, поэтому заказал себе суп, основательное второе, оливье и пару компотов. Арина же, наоборот, ограничилась капустным салатом и кусочком хлеба с чаем.

Послеобеденное время текло медленно и тоже абсолютно безрезультатно. Я просмотрел список: инспекторша вызвала шесть человек; все — приблизительно моего возраста, плюс-минус пять лет. Пока я дожидался первого визитера (сама Арина в кабинете не присутствовала) и выбирал тактику построения беседы, в мою голову пришла одна умная мысль. И даже не одна!

— Серый, — подумал я. — ты зря держишь местное руководство за каких-то гениев или выдающихся злодеев! Здесь, как и повсеместно, бал правят посредственности, то есть тупые и ограниченные уродцы, ибо «отрицательный отбор», выталкивающий наверх поразительных бездарностей, как опухоль, пронизал всю систему. И, стремясь запутать ситуацию, они перехитрили даже самих себя. Вернее — выставили в дураках! С одной стороны, попытались сделать вид, что ничего не произошло. И даже организовали операцию прикрытия, «отправив» своего сотрудника в санаторий… Впрочем, как и тебя самого: ты у нас тоже вроде как числишься на отдыхе, да еще и изрядно проспонсированный! — я непроизвольно погладил нагрудный карман и ухмыльнулся. — Однако при этом о странном исчезновении, исходя из свидетельства моего друга Макса, не знает только глухой или слепой.

С другой стороны, они намеренно светят перед кучей народа абсолютно постороннего человека, выдавая его за сотрудника управления собственной безопасности. Ему, то есть тебе, предоставляют в полное распоряжение не только кабинет пропавшего офицера, но еще и сомнительного качества инспекторшу, которая то и дело многозначительно поглядывает на твою ширинку и имеет репутацию общедоступной потаскушки. И она — обрати внимание! — прилюдно вешается тебе на шею и старается вести себя так, чтобы это заметили окружающие. Тут и полный дебил поймет, что дело нечисто!

Ну хорошо… Насчет «подставы» в мой персональный адрес Макс уже предупредил. И хотя мотивы до сих пор туманны, еще посмотрим — кто кого переиграет!

А вот со всем остальным, — я задумался, пытаясь представить себя на чужом месте, — дело обстоит настолько неординарно, что их действиями, похоже, движет паника… Да-да, я полностью прав! Выражаясь на зековском жаргоне, они «попали в непонятное». Судя по всему, местное начальство абсолютно не владеет ситуацией, не может на нее повлиять и не обладает ни малейшей достоверной информацией о причинах исчезновения моего тезки. Да и разыскивает его, наверное, кто-то другой — с самого-самого верха. А им просто дали команду — они и кинулись ее лихорадочно исполнять (логично: ведь их же подчиненный пропал), но только не знают, с какого бока подступиться!

… Вот поразмысли сам: исчез человек. Ладно, пусть офицер, пусть при больших погонах. Случайно упал с моста, ушел под весенний лед… Сбила машина на пустынной дороге; прикончили в пьяной и внезапной драке. Запил у давней любовницы либо попал в травматологию без документов и прочее-прочее. Стал бы ты на их месте осуществлять поиски таким… таким необычным образом? Конечно же нет!

Допустим, этот сотрудник оказался свидетелем чего-то экстраординарного — преступления, выводящего на самые «верха», либо случайным и нежелательным обладателем какой-то чувствительной и опасной информации, пусть гостайны. Даже если он сбежал бы со всеми ядерными секретами страны, и в первом, и во втором случаях поиски велись бы однозначно скрытно, но с задействованием собственных подразделений и обычных розыскных методов.

А здесь всю грязную работу — абсолютно неофициально! — возложили только на одного постороннего дурачка, заведомого «мальчика для битья». Ладно, начальство можно понять: оно частично снимает с себя ответственность, одновременно готовя дискредитирующую операцию на случай неудачи. Но тогда остается последний и самый главный вопрос: почему все упирается только в одного человека — в тебя самого? … Как там выразился наш «куратор»? «Из-за нетрадиционных методов работы»? Или дело не только в них? И причем здесь вообще наш «куратор»?

Мои размышления прервал стук в дверь. Я пригласил: «войдите!» — и жестом указал посетителю на стул.

Михаил Юрьевич оказался высоким, представительным, уверенным в себе мужчиной с глубоким и хорошо поставленным голосом. Не спрашивая разрешения, он достал из кармана пачку сигарет и поискал глазами пепельницу. Из списка, подготовленного Ариной, я знал, что передо мною сидит целый начальник отдела; более того — такой же точно старый опер; судя по возрасту — с огромным стажем работы.

— Михаил Юрьевич, меня, наверное уже немного представили там, — я неопределенно мотнул головой в сторону коридора. — Надолго вас не задержу. Скажите, вы же хорошо знали (я запнулся)… хозяина этого кабинета?

Он выпустил дым куда-то в сторону сейфа.

— Знаете, э-э… (Михаил Юрьевич тоже подыскивал нужное обращение)… коллега! Если бы вас не представили заранее, то я осведомился бы: «С какой целью изволите интересоваться?» Но я лишь утвердительно отвечу: «да».

— И когда виделись последний раз?

— Сразу после его выхода из отпуска. Он, как обычно это у нас принято, обошел отдел, обозначился у руководства, сдал отпускные документы, ну и заглянул ко мне, как… к хорошему знакомому.

Судя по паузе, в самый последний момент Михаил Юрьевич предусмотрительно поменял слово «друг» на более безопасное — «знакомый».

— Как он выглядел? Не заметили что-то необычное?

— Тьфу-тьфу, — полковник затушил сигарету и достал вторую, — смотрелся он отлично: отдохнувшим, очень бодрым. Нам бы так!

— Вы уверены?

— Конечно. Более того, у меня создалось впечатление, будто его полностью отпустила какая-то давняя проблема. Не могу сформулировать точнее, но словно Сергей закрыл какое-то глухое дело, «висяк», который числился за ним лет так семь…

— О чем-то более предметно он упоминал?

— Нет. Некогда было. Да я и не уверен, что стал бы делиться. Сергей такие дела курировал, что у нас и не принято как-то… о них рассказывать. Если предположить, конечно, что он был в таком хорошем настроении именно из-за работы. Иногда случается, что весь отпуск не отдыхаешь, а сидишь на пляже и ломаешь голову над каким-нибудь служебным вопросом. Не отпускает! Надеюсь, коллега (он упорно избегал называть меня по имени-отчеству), вам подобное состояние тоже знакомо.

— А вне работы вы виделись? Встречались?

— Когда-то, в молодости, довольно часто. Но это было лет пятнадцать назад. А так… куча дел мешает. Я, допустим, сутками здесь торчу. Да и направления деятельности у нас разошлись.

— И где он может быть сейчас? — осведомился я, попутно поражаясь собственному идиотизму.

Мой собеседник проницательно воззрился поверх очков:

— Если бы вас не представили ранее, — повторился он и выразительно указал глазами на двери, — то я бы очень удивился этому вопросу. Ибо последнее, что узнал, так это вполне официальная информация о его отъезде в специализированный санаторий на лечение. Спина внезапно прихватила. Вы же в курсе, что он после операции?

Я кивнул.

— И это всё, — он специально подчеркнул слово, — что я слышал за последние две недели. Более того, тридцать с лишним лет службы приучили меня не задавать вопросов на тему «а что случилось?» Особенно — определенным людям и в определенной обстановке.

Я не стал как-то комментировать последний и вполне прозрачный намек на «легенду», выдававшую меня за представителя службы собственной безопасности. Мы молча курили.

— Ну что же, Михаил Юрьевич, в любом случае — большое вам спасибо! Извините, что побеспокоил.

Он встал, на секунду замер и наклонил голову, прощаясь. Руки он мне так и не подал. Никакие бредовые «подписки о неразглашении», о которых упоминал наш «куратор», брать я конечно не собирался. Да и меня бы тут же послали куда подальше! Зато уж выглядел я перед Михаилом Юрьевичем полнейшим идиотом. Впрочем, для маскировки следовало испить и эту горькую чашу.

Однако, когда дверь закрылась, наш полковник сильно призадумался. Ибо — и я не мог тут ошибиться! — высокий и сильный мужчина, плюс — целый начальник отдела, однозначно скрывал за показной уверенностью весьма сильное беспокойство.

Внезапно я спохватился: «Вот же болван!» Приоткрыл дверь и поискал глазами Арину: она маячила метров за двадцать, оживленно болтая с кем-то из сотрудниц, но периодически поглядывая в сторону кабинета. Быстренько распрощавшись, инспекторша подошла ко мне.

— Вызови мне сейчас остальных: последовательно и с тем же интервалом… А сама спустись, пожалуйста, в кадры и поищи его отпускные документы за текущий год. Рапорт на отпуск, отпускное удостоверение, билеты (если он их сдавал в бухгалтерию для оплаты), ну и прочее, что найдешь… Лады?

Арина умчалась по коридору. Через семь минут ко мне зашел следующий сотрудник.

࿇࿇࿇

И вторая, и третья, и четвертая-пятая-шестая беседы мне ничего не дали. Бесцельные вопросы, столь же банальные ответы. Никаких новых деталей, никакой ценной информации или подробностей — за исключением стойкого чувства, что все собеседники заметно нервничали. Мои ощущения не подводили практически никогда, поэтому к ним стоило прислушаться… Я сидел в пустом кабинете и рассеянно курил, когда дверь опять отворилась. Запыхавшаяся Арина с довольным видом протягивала мне стопку разномастных бумажек.

— Полтора часа прокопалась! — похвасталась она. — Все отпускные документы, которые поступают в кадры, складываются в особую папочку. Ну, сам наверное знаешь: вначале туда попадает рапорт на отпуск (с указанием места отдыха), подписанный начальником, и отрывная часть отпускного удостоверения. Когда сотрудник возвращается, то сдает нам билеты (мы передаем их в ФЭО на оплату), отпускное удостоверение («прибыл», «убыл» и две печати), ну и прочее; например — путевку, она ведь тоже компенсируется… А тут — исчезло все, прям хоть плачь!

— И что ты сделала?

— Сначала подумала, что документы по какой-то причине в ФЭО ушли, вместе с билетами. Может ревизия какая… Проверила: там нет! Инспектор, который этими делами занимается, отсутствует: в отгулах он. А мой шеф, начальник отдела кадров, убыл в Москву на совещание… Короче, никаких концов!

— Где же они обнаружились?

— Начальник, когда в отпуске или уезжает куда, всегда оставляет ключи заместителю: и от кабинета, и от сейфа, ну и все дела передает. Наш зам, правда, совсем не в курсе был, но я сослалась… на Ивана Александровича, мол, он приказал тебе помощь оказывать. И это сработало! Короче говоря, вот все бумажки: в ящике стола они почему-то лежали, в отдельной папке — с самого-самого верха. Только мне их сейчас же вернуть надо… Я молодец?

— Умница! — я залез в карман и протянул ей завалявшуюся шоколадную конфетку. — Держи.

Потом с небрежным видом пролистал сколотые скрепкой документы и бросил их на стол. Затем привстал и на секундочку отвернулся к окну, делая вид, что вращаю жалюзи. На самом деле, я пытался скрыть радостное выражение своего лица… «Дурочка-дурочка, — думал я. — Вот и ты мне, глупая, помогла — сама того не зная и не ведая!»

Я залез в сумку, будто что-то разыскивал. Нащупал «глушилку» и включил ее. Внезапное десятиминутное отключение прослушки всегда можно списать на перебои в связи.

— Сними-ка мне копии на всякий случай, — попросил я, напустив скучающий и безразличный вид. — У тебя ж есть ксерокс в кабинете? А я пока папки по местам расставлю…

— Ой, а можно ли? — забеспокоилась Арина.

— А почему бы и нет? Это ж не «секретка», а обычные авиа- и железнодорожные билеты. Сам рапорт об отпуске мне сто лет не нужен. Сними билеты и вон ту бумажку… ага, из турагентства. Что там еще? Какая-то справка, с заверенным переводом на русский. Ее, пожалуй, тоже… Еще вот это и это. Потом верни все обратно. Ну и возвращайся быстренько — день уже заканчивается, пора и по домам!

— Есть, товарищ полковник! — Арина почему-то хитро взглянула на меня и унеслась в свой кабинет.

Она вновь возникла на пороге спустя пять минут и отдала мне листки четвертого формата:

— Готово! Я сейчас верну оригиналы.

Инспекторша мгновенно исчезла. Я же внимательно рассматривал еще теплые и слабо пахнущие озоном ксерокопии:

1. Железнодорожный билет в Москву.

2. Авиабилеты в Катманду (с пересадкой в Дели).

3. Договор с туристической компанией «Путь к Кайласу»: даты прибытия и убытия, название тура: «Долина Гаруды», его стоимость и продолжительность — пятнадцать дней.

4. Нотариально заверенный перевод справки об оказании услуг в медицинской клинике: ее название, адрес, стоимость и характер лечения. Отдельно было указано, что случай подпадает под обязательства, изложенные в договоре страхования.

5. Авиабилеты в Москву.

6. Железнодорожный билет из Москвы.

7. Ксерокопия загранпаспорта с оттисками виз.

Тут мою голову посетила еще одна хитроумная идея. И посему я открыл записную книжку и, торопясь, перенес туда всю информацию: серии и номера билетов, маршруты, даты; наименование и юридический адрес турфирмы, номер договора, название тура и его стоимость, ФИО и координаты директора. На отдельной страничке быстренько нацарапал адрес клиники, плюс — кратко изложил перевод медсправки. Надежно упрятал записи в заветную брезентовую сумку.

«Вот везение! Елки-палки! … Ой, дуронька! Но как же ты мне все-таки помогла! — размышлял я… — Похоже, теперь есть направление, которое можно прощупывать дальше. Ну или, на худой конец, — от чего оттолкнуться. А ведь Иван Александрович ни единого словечка не сказал мне об обстоятельствах отпуска Сергея. Голову даю на отсечение — неспроста!»

Однако имелась и еще одна деталь, которая заинтересовала меня не меньше, чем все предыдущие. На оригиналах рапорта, отпускного удостоверения и прочих документов, которые я успел рассмотреть, прежде чем их забрала Арина, виднелись едва заметные синие крестики — пометки цветным карандашом; каждый — в правом нижнем углу.

Я не мог спутать, ибо точно такие же встречал только в одном месте. И стояли они напротив строчек с фамилиями-телефонами — именно в том списке, который не так давно показывал мне «серый кардинал».

Глава 52. БЕРЕЖНО И ДЕЛИКАТНО

От этой беготни Арина запыхалась; да и жара разгулялась не по сезону. До меня доносился легкий запах разгоряченного женского тела — самый чудесный аромат в мире. Я расставил все папки, выключил так и не понадобившийся сегодня компьютер и сказал: «Отчаливаем. Иди переодевайся».

— Не успела, — пожаловалась она.

— Что именно?

— Да бумажки отдать. Умотал куда-то наш зам. Пришлось бросить в своем сейфе…

— Ничего страшного, полежат.

— Тебя опять подвезти? — Арина оценивающе обвела меня глазами; всего — с головы до ног. Таким взглядом женщины обычно выбирают товары в дорогом магазине, одновременно прикидывая свои финансовые возможности.

— Ну, если «подвезти», как в прошлый раз, то… — я специально оборвал фразу, возлагая на нее право принятия окончательного решения.

— Ладно, по ходу пьесы определимся! — Арина уже закрывала двери. — Жди у выхода, на том самом месте. Я быстренько! Женщины скидывают юбки гораздо быстрее, чем мужчины — форменные брюки. Проверено! — Она хихикнула, не отводя игривого взгляда.

Начало было многообещающим и провокативным. Я хмыкнул: «Специально время засекала?» — и пошел к выходу.

Мои прежние окурки кто-то заботливо убрал с газона. Глубоко затянувшись дымом, я обдумывал, каким образом развить ситуацию с отпускными документами, которые так необдуманно притащила мне Арина… Причем обыграть ее так, чтобы убить аж трех жирных перепелок. Во-первых, извлечь собственную выгоду. Во-вторых — поставить Арину в зависимое положение. Пускай его прочувствует! Ну и в-третьих — провернуть дело настолько осторожно, чтобы все случившееся не стало достоянием Ивана Александровича и прочих неизвестных лиц, прятавшихся пока где-то там, в темноте и неизвестности. За сценой.

«Легок на помине», — отметил я, когда мимо неспешно и важно проехала большая черная машина. Сжимая в руках портфель, в ней восседал «серый кардинал». Завидев меня, он отвел взгляд и что-то сказал водителю. Начальственный автомобиль притормозил у пластикового оранжевого шлагбаума, пока тот медленно поднимался.

Арина принеслась быстро. Она явно не успела отчитаться перед Иваном Александровичем и лишь проводила взглядом машину, поэтому вид у инспекторши был слегка обескураженный. Но неожиданно веселый.

— Залезай! — скомандовала она. — Дай только отдышаться… и сразу поедем!

Арина упала в водительское кресло и расстегнула сразу две верхние пуговки. Затем манерно сунула в рот длинную сигарету с розоватой полоской и с наслаждением откинулась, вытянув ноги.

— Ах, да, — через секунду воскликнула она, — совсем забыла: надо переобуться, а то каблуки мешают. Уж извини за дурацкий вид, но в машине — самое то!

— Ты ж и в прошлый раз вроде была на каблуках? Не мешали?

— Как вы невнимательны, Сергей Геннадьевич, — произнесла она со смешком и наигранной укоризной. — Я щеголяла совсем в других туфлях, и каблуки были гораздо ниже. Какие все-таки мужчины… забывчивые!

Не успев докурить, она принялась осматривать салон, бормоча: «Куда же я их подевала?» Потом Арина попросила: «Ну-ка, поройся под своим сиденьем! Ищи сзади».

Я запустил под кресло сразу две руки и наткнулся на спортивные тапочки небесного цвета с варварски стоптанными задниками. Она, не расставаясь с сигаретой, нагнулась, скинула туфли, затем попыталась натянуть одну на босую ногу. Белые шнурки были спутаны намертво, и у Арины ничего не получалось.

— Ладно, не мучайся, — сжалился я, — давай помогу! — И, как ни в чем не бывало, решительно отобрал у нее обувь.

Она смущенно взглянула на меня:

— Ой, да что ты…

— Фигня, — твердо и ободрительно произнес я, — докуривай пока…

— Стесняюсь! … Я уставшая, набегавшаяся, вспотевшая… Мокрая! — Последнее слово вырвалось у нее как бы непроизвольно.

— Это тоже поправимо, — заверил я Арину, доставая из сумки — походного склада полезного барахла — пачку влажных салфеток. — Клади-ка обе сюда…

Она секундочку помедлила, осторожно оглядевшись по сторонам. Стоянка пустовала: всего за десять минут отсюда успели разъехаться почти все машины. Потом Арина решилась и уложила ступни на мои колени. Я бережно и деликатно протер сначала одну, затем другую: весьма тщательно и останавливаясь на каждом пальчике. И затем, словно в подарок, вполне целомудренно помассировал сами ножки — примерно до середины икр.

Арина заметно раскраснелась, но упорно помалкивала, разве что дыхание стало более прерывистым. Пепел повис длинным серым столбиком на позабытой сигарете. «Да ну тебя! — внезапно спохватилась она, — чуть юбку не прожгла!»

Она смяла окурок в пепельнице, но ноги не убрала, а, наоборот, наконец-то расслабилась и прилегла на кресло вполоборота ко мне. Волосы распустились по подголовнику… «Странно, когда же она успела расстегнуть заколку?»

— Знаешь, на самом деле… каждый день бы так! — мечтательно выдохнула Арина. Тембр ее голоса неожиданно понизился на полтона. — Работа закончилась, ты вымоталась, а тут бац: тебе кто-то пальчики массирует… И пяточки! Нежно. Чтобы отключилась, хоть и на пять минуток! Похоже, ты первым угадал мои желания!

Словно подчиняясь ее просьбе, я лишний раз погладил пяточки и спросил:

— А муж?

Она пренебрежительно отмахнулась:

— Да я ж тебе вроде как рассказывала… Нет? — Арина вытащила портмоне из сумочки и показала фотографию набычившегося молодого бугая в мятых шортах, майке и пластиковых шлепанцах. Я внимательно посмотрел на карточку, запечатлел в памяти лицо и подытожил:

— Ладно, опустим. Но на сегодня процедуры закончены. И, заметь-заметь, я к тебе совсем даже и не приставал! Все было в рамках приличия… и вполне целомудренно.

— Верю-верю, Сергей Геннадьевич, — с иронией откликнулась она.

Наши губы находились на расстоянии примерно десяти сантиметров… Но ничего не произошло. Я, совладав с собой, натянул на ее ноги спортивную обувку и накрепко завязал шнурки. И неожиданно признался:

— А если честно, уж очень хотелось к ним хотя бы прикоснуться! Тем более — погладить… Еще тогда, в кабинете!

— Я заметила.

— На то и было рассчитано? Угадал?

— Да! — без тени смущения призналась Арина.

Наш полковник как-то стушевался от такой откровенности. Меж ног у меня дико заныло, и взаимный обмен любезностями пришлось решительно прервать.

— Ладно, поехали!

Она завела машину, забросила туфли в пакет и кинула его на заднее сиденье. Потом внезапно схватила меня за кисть. Аринина ладошка была горячей; пальцы подрагивали.

— Спасибо, Сереж, — тихо произнесла она и осторожно провела тыльной стороной ладони по моей щеке. Похоже, ее благодарность была искренней.

Некоторое время мы бесцельно неслись по улицам. Потом Арина воскликнула:

— Слушай, ты меня совсем… ой… одним словом — выключил своим массажем! Собственно, куда это мы?

— Хочешь, пройдемся пешком, и я тебе кое-что скажу?

— Давай.

Спустя полкилометра она припарковала машину в пустующем дорожном «кармане», который находился неподалеку от смотровой площадки над водохранилищем. Мы вышли. Сумку я прихватил с собой, а «глушилка» так и оставалась включенной.

Она, теперь уже не таясь и не стесняясь, откровенно приобняла меня за предплечье. Пару раз пискнула сигнализация, и мы двинулись вдоль длинного парапета. На площадке никого не было.

— Первое. Хочу, Арин, сказать, что ты себя сегодня немножко подставила.

Она с беспокойством взглянула в мою сторону.

— Ты ж лет двенадцать служишь в нашей системе, правда? И наверняка знаешь, что любая инициатива наказуема, особенно когда она исходит от подчиненных…

— Ты о чем?

— Да я про эти бумажки, будь они неладны! — я попытался, чтобы последующая фраза прозвучала как можно более естественно и безразлично. — К делу-то они особого отношения не имеют: подумаешь, ну съездил человек в отпуск, вернулся… Никакого криминала в этом нет. Но я служу гораздо больше, чем ты, вот и подумал, что не зря они все-таки отдельно от других хранились. Да еще и в кабинете начальника отдела кадров! Значит, можно сделать вывод, что для чужих глаз, даже для твоих или моих, они особо и не предназначались, правильно?

Арина задумалась так, что на лбу образовалась пара напряженных морщинок. Они отнюдь не портили ее яркую красоту, но вот интенсивный мыслительный процесс был для инспекторши делом непривычным. Наконец она согласно кивнула… Я продолжил:

— Мне трудно судить, почему они лежали отдельно. Главное — руководство так решило! А ты, как видишь, сама проявила ненужную инициативу и притащила их ко мне. Да еще и позаимствовала из кабинета шефа, из его стола. И об этом знаю не только я, но и заместитель начальника отдела, так ведь?

По лицу Арины пробежало облачко. Она опять кивнула, но гораздо более грустно, чем в первый раз.

— Я просмотрел их. Да, согласен: ничего интересного не обнаружилось, — уверенно врал я. — Но девчонка ты хорошая, исполнительная; вот почему не хочется подставлять тебя… Поэтому сделай так: подойди к заму, верни ему проездные документы и прочую фигню и доложись: «Не пригодилось, мол; зря только суетились-искали!» И убедительно-убедительно это произнеси, чтобы он поверил.

А не поверит, так можешь добавить, что я вчера принял и опросил после обеда целых шесть человек. И когда ты приволокла эти несчастные документы, во-первых, был уставшим; во-вторых, практически отругал: мол, мне сейчас вовсе не до второстепенных бумажек! Усвоила? Задумка выглядит немного топорно, но, надеюсь, прокатит!

Ее глаза оживились. Она на секундочку прижалась ко мне и благодарно призналась: «Товарищ полковник, вы — чудо!» И внезапно чмокнула в щечку, а потом, рассмеявшись, сразу же принялась стирать с нее помаду. Но остановилась на полпути:

— А как же копии?

— Тебя никто не видел в кабинете, когда ты их делала?

Она отрицательно мотнула головой.

— Умница. Хорошая девочка! — произнес я поощрительно. Огляделся по сторонам, завел Арину в какой-то закуток, огороженный роскошными кустами ранней сирени, и извлек из сумки ксерокопии. — Держи! Пересчитай и взгляни — все ли на месте?

— Вроде… По листам столько же.

Я достал зажигалку, свернул бумаги в трубочку и поджег. Когда огонь разгорелся — бросил пылающий факел на асфальт, дождался, пока он прогорит, и растер подошвой пепел.

— Нет улик, нет и факта упущения по службе, — бодро произнес я. — Все!

Арина опять благодарно прижалась к моей груди, на этот раз — гораздо теснее, я же — непроизвольно приобнял ее за плечи. Наши робкие мини-объятия и прикосновения начинали напоминать любовную игру.

— Ладно-ладно, хватит, — я отстранился, сорвал пышную веточку сирени и протянул ее с легким полупоклоном. — Телячьи нежности…

— Ты такой внимательный и заботливый, совсем как… Ой, прости!

— Как Сергей, да?

Но она не ответила.

— Слушай, — немного притворно оживилась Арина, — а моя дочка сегодня у бабушки-дедушки ночует; они ее уже из школы забрали. Я одна… тем более… тем более, ты же хотел сказать мне что-то «второе», правда? — Она в который раз попыталась заглянуть в мои глаза. — Хочешь ко мне в гости? Посмотришь, как я живу, ну и прочее… Пускай будет счет «один — один», то есть поровну: сначала ты пригласил, в кафе, а теперь — я тебя, ладно? Ты ж, наверное, еще и проголодался, да?

Я молчал, ощутив какую-то неуловимую фальшь в ее заманчивом предложении… Но почему бы и нет? Работа на сегодня была выполнена; пожалуй, настала пора предоставить Арине свободу действий. В чем именно будет заключаться обещанное «прочее», я практически не сомневался, однако пребывал в уверенности, что обыграю ее и на чужом поле.

Я согласно кивнул. Арина рассмеялась.

— Ты чего?

— Классно, когда здоровый взрослый парень не раздумывает и не кочевряжится, как маленькая девочка. И знает, чего хочет… «Да» — значит «да». И точка!

— А что, у тебя случалось и по-другому?

Она с сожалением вздохнула:

— Да еще как!

И мы пошли обратно к машине. Открывая дверцу, она внезапно хихикнула, прикрывшись ладошкой.

— Что такое?

— А я и не заметила: так и разгуливала — в спортивных тапочках и юбке… Ну совсем как школьница из деревни: с кавалером, под ручку… и по сельской улочке! И букет сирени под мышкой. Не хватает только семечек; я их, кстати, очень люблю.

— Нормально. Сойдет! Никто и не заметил.

— Да… Совсем как беспутная деревенская девка, — вздохнула Арина, заводя мотор.

О Дашке я, бессовестная скотина, старался не вспоминать.

Глава 53. ГЛУБОКИЙ ФИОЛЕТ

До дома мы добрались без приключений. Периодически я небрежно бросал косые взгляды в зеркала заднего вида. Пусто! Возможно, «наружка» не проявляла сегодня активности, потому что все развивалось по плану, утвержденному неизвестным мне кукловодом.

Машина припарковалась на знакомом месте, и я еще раз внимательно обвел глазами двор, намечая пути возможного отхода. Ни один автомобиль не въехал за нами; у подъезда также не наблюдалось бдительных соседок и прочих богомерзких старушек.

Мы поднялись на второй этаж.

— Входи. — Арина пропустила меня вперед и зажгла свет.

Я осмотрелся. Старая «сталинка» с недавним ремонтом. Узкий и длинный коридор вел на кухню. Две комнаты и вход в совмещенный санузел. В квартире было достаточно уютно, присутствовал лишь легкий беспорядок: валяющиеся на постели интимные детали женского туалета, разбросанные комнатные тапочки, залежи косметики и неразбериха на прикроватном столике — обычная картина для жилища молодой женщины, чей муж подолгу отсутствует дома, а сама она сутками торчит на работе. Изредка ночь заставала меня в квартирах сослуживиц, так чтоб вы знали — у них творилось то же самое!

Большой телевизор и огромный диван в зале, широкая кровать в спальне. Ни единой книжной полки или шкафчика; лишь на полу лежала разрозненная стопка потрепанных изданий из разряда «желтого чтива».

— Ты чего задумался? — прервала Арина мой беглый осмотр. — Иди пока на кухню и ставь чайник. А я, прости, быстренько сбегаю под душ — терпеть больше не могу!

«Вполне предсказуемый ход», — подумал я. Но вслух безразлично произнес:

— Вали-вали… Я найду, чем заняться.

Задвижка в ванной не щелкнула. Я помыл руки, включил чайник. В мойке валялись несколько утренних чашек и тарелок вперемешку с ложками и ножами. И гость начал неторопливо и тщательно мыть посуду, попутно протирая ее свежим кухонным полотенцем.

— О, какой ты умница, — Арина предстала передо мною с мокрыми волосами, облаченная в небрежно накинутый халат. — Любишь чистоту?

— Ага, — коротко подтвердил я, рассматривая ее босые ноги. Они действительно сводили меня с ума. — Сейчас еще телефон куда-нибудь на подзарядку пристрою, вот тогда точно будет полный порядок. — С этими словами я достал «глушилку», соединил с зарядным устройством и включил прибор в сеть.

Вариант с халатиком тоже был предсказуем и входил в заранее намеченную программу. Я уселся на полукруглый кухонный диванчик. Арина тем временем собрала волосы во влажный хвостик-косичку и заглянула в холодильник. На столе появился салат, ранние весенние помидорчики и огурцы; за ними последовали котлеты. Сковородку с картофельным пюре она тут же поставила разогреваться на плиту. Последними хозяйка водрузила на стол большую бутылку мартини и практически полный полулитровый графинчик с водкой.

— Твоих любимых армянок здесь нет, — достаточно ядовито отметила хозяйка, — поэтому обслуживанием займусь я, договорились? — Арина пододвинула табуретку почти вплотную. — Тебе как — отдельно или коктейлем?

— Взболтать, но не смешивать, — ответил я словами Джеймса Бонда. Арина взяла два высоких бокала, бросила туда по кусочку лимона, на треть залила водкой и тонкой струйкой добавила мартини. Поболтав стакан, она немного натянуто улыбнулась и произнесла: «За встречу! Ну или за внезапных гостей».

Мы выпили и молча принялись за ужин. Минут через пятнадцать алкоголь оказал свое обычное благотворное воздействие: настало время перекурить и пообщаться. Я обдумывал начало разговора.

— Ну так вот, обещанное «второе». Сдается, ты что-то недосказываешь…

Я действовал наугад: вполне возможно, что Арина могла припомнить и другие подробности близкого знакомства с Сергеем. Впрочем, с равной вероятностью она могла просто пожать плечами. Но мне повезло.

— Сейчас вернусь, — она на секунду покинула кухню. — Вот, взгляни, я о них говорила…

Я протянул руку. Четки. Из грубо отшлифованных полупрозрачных камней красного цвета. Бусинки были слегка изъедены — то неумолимым временем, то ли каким-то внешним воздействием. Я взвесил их на ладони. Тяжелые и, вероятно, очень старые; одним словом, «настоящая» вещь — не «новодел».

— Когда дарил, то сказал (до сих пор помню): «Обращайся с ними бережно-бережно. Я тебя прошу! Это не такая уж драгоценность, но большая память». Спрашиваю: «О ком именно?» … Но он отшутился, как обычно. Мол, об одном очень хорошем человеке.

— И что же?

Она запнулась, подбирая слова:

— Я их даже опасаюсь. Очень странная это штука! И старая. Даже не старая, а древняя. И, знаешь… такое впечатление, что она как-то… как-то чувствует настроение. И даже создает его. Помимо моей воли.

— Это как? — я непроизвольно перебрал две-три бусинки.

— Да вот так! Давно заметила, а потом даже специально проверяла. Стоит разнервничаться, с кем-то поругаться; на работе неприятности или прочая фигня — беру их, а они холодные-холодные. Как сами ластятся к руке. Успокаивают меня!

Я скептически хмыкнул:

— Ну да: поругалась-разгорячилась, вот они и кажутся холодными. Это ж камень!

Арина нетерпеливо мотнула головой. Волосы у нее были чудесного каштанового цвета. От них пахло каким-то травяным шампунем, а влажный хвостик слегка распустился.

— Да не держи меня за сумасшедшую, — она вновь наполнила бокалы. — Допустим, стылая зима на дворе, а я лежу в постели. Одна, как дура! Мерзну. А они… словно начинают греть. Сначала тепло ползет по ладошке, потом распространяется дальше. И уходит ближе к сердцу, вот сюда. Примерно так…

Она взяла мою руку и стала вести ею по своей кисти, запястью, предплечью, потом все ближе и ближе к груди. Я выпростал ее и немного отодвинулся.

— Боишься меня? — с иронией поинтересовалась она и поправила распахнувшийся халат. Впрочем, его полы тут же приоткрылись. Я покачал головой:

— Нет, не боюсь. Скорее возбуждаюсь…

Арина заговорщически улыбнулась и затянулась сигаретой.

— Не веришь — попробуй сам!

Я посмотрел сквозь четки на заходящее солнце: они сияли, словно цепочка зернышек граната. Опустил руку, прикрыл глаза и начал перебирать камешки. И вдруг почувствовал, как вся связка из красных застывших капелек принялась весьма заметно разогреваться. Тепло разошлось по пальцам, согрело сначала ладонь, затем всю руку, плечо. А потом незримый обжигающий шарик проскользнул куда-то в центр тела и заполнил его красноватым сиянием.

У меня резко перехватило дыхание, и я непроизвольно закашлялся.

— Что, почувствовал?

— Не-а, — привычно соврал полковник, — твоим коктейлем чуть не подавился: водки много. Пойду-ка в ванную, слегка освежусь.

Я осторожно оставил четки на столе и закрылся в санузле. Откашлялся. Включил холодную воду и подставил под струю руки, а затем и голову. Вытерся чужим мокрым полотенцем — оно еще хранило женский запах, и я не торопился выдыхать его. Красный шарик не исчезал: он незримо плавал внутри груди, распространяя лучи, тепло и спокойствие, словно говоря: «Все в порядке. Все будет хорошо».

Однако мое отражение в зеркале выглядело вполне обыденно. Я пару раз причесался своим традиционным способом — просто провел рукою по волосам — и вернулся на кухню. На столе меня ожидали полные бокалы. Арина копалась в комнате: через минутку она включила медленную и ненавязчивую музыку.

Мы вновь выпили. Арина явно хотела что-то сказать. Наконец она собралась с духом:

— Короче говоря, просьба к тебе… Забери их, а?

Я недоуменно взглянул на нее:

— Кого?

— Да четки эти… Понимаешь, нас с Сергеем давно уже ничего не связывает: при встречах проходит, словно мимо пустого места. Слова не скажет! Раньше… раньше они мне в самом деле помогали, даже как бы лечили, а сейчас… Одни лишние воспоминания, да и побаиваться их начала. Не хочу, чтобы мною управляли!

— Но почему я? В крайнем случае, отдашь ему, если объявится…

Она упрямо замотала своим хвостиком, и тот окончательно распался.

— Не-не… забери! Во-первых, фиг его знает, кто владел ими ранее. Ну а во-вторых… Ох, боюсь я этой мысли, но мне кажется… Одним словом, есть такое женское предчувствие, что мы больше не увидимся. Никогда!

Я допил бокал и внимательно наблюдал за Ариной, не прерывая ее откровения.

— Короче, давай считать, что это — мой подарок. Забирай! — Она решительно сгребла связку со стола и протянула мне. — На память! … Ну или подаришь красивой девушке, идет? Их же у тебя много? Я угадала?

Я не ответил. Взял четки и пересчитал бусинки, пропуская их меж пальцами. Всего получилось двадцать семь штук; на двадцать восьмой, центральной (она отличалась оранжевым цветом и походила на глаз), были какие-то глубокие царапины… Или не царапины? Знаки?

— Ну что, принимается подарочек?

Я ссыпал мерцающую нитку малы в нагрудный карман. Застегнул его и коротко сказал: «Спасибо!»

Арина заулыбалась и заметно оживилась, словно с плеч спал давний груз:

— Вот и отлично! А сейчас мы немножко выпьем, и я тебе кое-что… расскажу. Только исполни вначале еще одну мою просьбу, ага?

— Давай… если смогу.

Арина запнулась, словно стесняясь.

— Сможешь! Знаешь, мне сегодня так понравилось… Тогда, в машине! Мне и в самом деле никто-никто и никогда… так здорово ножки не гладил. Можно?

Она пересела с табуретки на диванчик и, не дожидаясь разрешения, уложила ноги на мои бедра. Я априорно не доверял женским заявлениям «никто и никогда, кроме тебя…» или «до тебя», — но, словно в знак согласия, накрыл их руками и стал массировать, периодически, будто невзначай, забираясь все выше и выше лодыжек и изящных матовых икр. Кожа на голенях была очень нежной и гладкой. Арина слегка дернулась, как будто по самому низу ее живота пробежал короткий и вполне ощутимый спазм. Она поймала мой оценивающий взгляд и смущенно хихикнула:

— Нет-нет, ноги я не брею. Такая уж уродилась… безволосая.

Она уже начинала непроизвольно, хотя пока незаметно, поерзывать на диванчике. Голос, как и на улице, понизился и стал более прерывистым.

— Ладно, теперь разливай ты. И давай о деле… Да-да… давай дальше… о деле. — Ее коленки вздрогнули и собрались было разойтись в стороны, но в это время я ущипнул ее за мизинец и сбросил ноги:

— Достаточно! Вдруг привыкнешь!

Арина притворно, словно ребенок, заныла: «Ну во-от, а было так классно». Она обиженно поджала ненакрашенные губы и уселась по-турецки. Я не смог совладать с собой и устремил нескромный взгляд на распахнувшийся халат. Мелькнули стройные бедра и легонькие трусики глубокого фиолетового цвета. Вновь отследив томительный и плохо скрываемый интерес к ее телу, она засмеялась и погладила меня по щеке: «Бедненький!»

— Ну так что там у нас… о делах? — сугубо невинным и официальным тоном осведомился я, одновременно протягивая ей полный бокал. Арина пригубила коктейль и продолжила:

— Была зима. И допустила я как-то слабину — оставила его у себя ночевать до раннего-раннего утра; хотя раньше выгоняла где-то часа в три-четыре ночи. Задремали мы, обнявшись. Ночник горит; я дрыхну без задних ног. А тут — словно кто в бок толкнул. Короче, проснулась я от того, что Сережка во сне разговаривал. И бормотал он на каком-то непонятном языке… На арабском что ли?

— Именно разговаривал? Может просто человеку что-то ночью привиделось? Со мною тоже такое случается. Пару раз как-то матом выругался — последняя жена рассказывала. Кого-то отчитывал, наверное.

Арина задумалась.

— Знаешь, нет… Одно дело, когда во сне несешь что-то. А тут — он говорил вполне осмысленную фразу, будто повторял ее. Длинная такая!

— А почему ты решила, что арабский? Знаешь язык? Или просто слышала когда-то?

— Не-а, — она захихикала, — разве я не упоминала, что даже родной русский усвоила на троечку? И с арабами никогда не спала, клянусь! Ну… показалось так, спросонья.

— И как это примерно выглядело?

— Ой… — она напряглась, силясь вспомнить. — Помню, что какие-то короткие слоги. «О-о»… Потом шло что-то раскатистое, начиналось с «Тр…» И заканчивалось чем-то непонятным. Знаешь, такой резкий выдох, типа когда ты пушинку с одежды сдуть хочешь… или комара с носа согнать пытаешься: «Ф-ф» или, вернее, «Пх…!»

Арина попыталась засмеяться, но вид у нее был озадаченный.

— И дальше что?

Она сосредоточенно почесала розовую пятку, высунувшуюся было из-под халата, потом минуту-другую внимательно рассматривала ее и лишь затем продолжила:

— Я сделала вид, что ничего не произошло, и расспрашивать особо не стала. А тут приключился февраль: депрессия, грустно, одиноко! Дочка как раз у моих родителей заночевала. Звоню: «Приезжай, плохо мне». А он говорит: «Извини, не могу сегодня; занят». Я покапризничала было немного, и тогда он предложил: «Давай я тебя по телефону усыплю?» … «Это как?» — удивляюсь. «Спою колыбельную! Только договоримся: прощаться потом не буду, а просто вешаю трубку. А ты сразу глазки закрываешь и спишь…»

— И что же он спел?

— Так в том-то и дело, Сереж, что на похожем языке! Короткая такая песенка, он ее несколько раз повторил. Напев довольно веселый, но, сдается мне, это вовсе не колыбельная была…

— А ты?

— Закрыла глаза, расслабилась… А когда трубку повесила — полежала минутки три… и отключилась. Внезапно так.

— Мда… — я не знал, что сказать. — И это все?

— Да. Пожалуй, что все. — Из-за давних воспоминаний Арина сникла или загрустила. Я наполнил оба бокала. Мы задумчиво выпили, и она предложила:

— Пойдем что ли квартиру покажу… Тебе, наверное, любопытно, где я обитаю?

Мы прошлись по комнатам. Мне пришлось несколько раз вежливо кивать в ответ на пояснения: «На фото доче уже тринадцать» и «Это мы с мужем на море». За осмотром этих и других «достопримечательностей» мы незаметно переместились из зала в спальню. Здесь по-прежнему звучал проигрыватель компакт-дисков, мягко светился ночник.

И вот тут-то все и случилось.

Я даже не заметил, в какой именно момент с Арины соскользнул халат и нижнее белье; оставалось лишь удивляться, насколько изящным и спонтанным выглядело это стремительное разоблачение. Меня обхватили властные женские руки, и они неудержимо тянули и влекли к себе. Сначала просто настойчиво, а потом — уже и нетерпеливо. Я высвободился из объятий, делая вид, что раздеваюсь, и в это время она упала навзничь на постель.

Я застыл. Передо мною лежало одно из самых красивых женских тел, которых я повидал в жизни. Арина не контролировала происходящее: она легонько постанывала, извивалась и умудрялась гладить себя сразу в двух местах… Чудесный живот с темным треугольничком шерстки, длинные ноги. Очень красивые плечи. Маленькие груди уже рожавшей тридцатидвухлетней женщины болтались трогательными и беззащитными мешочками. Глаза были расфокусированы: Арина, похоже, почти мгновенно достигла полного предела возбуждения.

Я резко выдохнул, пытаясь высвободиться от дичайшего желания. Потом поднял с постели фиолетовые трусики-тряпочку, внимательно рассмотрел и покрутил их на пальце. И четко и внятно произнес:

— А теперь — слушай обещанное «третье»! … Дурочка! Тебя ж используют, как могут. И все, кому не лень! Ты что, за этим надевала на себя погоны? Чтобы слыть дешевой подстилкой и исполнять любые приказы? Так получается, Арин?

Поскуливания на кровати стихли. На меня уставились широко распахнутые недоуменные глаза. Я демонстративно смял шелковый лоскуток в кулаке. Затем вернулся на кухню: деактивировал «глушилку» и кинул ее в сумку. В прихожей нацепил на себя куртку и влез в кроссовки.

Дверь скрипнула: на пороге возникла Арина. Абсолютно голая. Она стояла молча, взирая на мои спешные сборы. В ее глазах я не заметил ни раздражения, ни досады, ни обиды; скорее — разочарование и удивление… А может быть — непонятную смесь из удивления и грусти.

Внезапно Арина подошла поближе и… доверчиво потерлась носом о мою колючую щеку. Я же — неожиданно для самого себя! — погладил ее по груди.

Дверь щелкнула сухо и осуждающе.

На улице я поймал третье по счету такси и попросил водителя отвезти меня в сторону, прямо противоположную той, куда собирался ехать. Когда мы летели по ярко освещенным центральным улицам, в сумке резко и внезапно зазвонил мой «официальный» телефон. Арина! Ее голос звучал как обычно, разве что с намеренной ленцой и суховатой иронией:

— Ох и дурак вы, Сергей Геннадьевич! Полный дурак!

В трубке раздался вначале смешок, потом короткие гудки. Я пару минут тупо смотрел на дисплей мобильного, потом в сердцах швырнул его обратно.

Красный шарик так и застрял у меня где-то в прокуренных легких. Он не исчезал.

Глава 54. БОН И БОНПО

Я заранее протянул водителю деньги. Миновав проспект и три поворота, машина свернула в частный сектор. Дорога, как и везде, была жутко разбита, поэтому мы сбавили скорость. Одноэтажные домики были разбросаны вдоль железнодорожных путей и переходили в промзону, отгороженную от улочки полуразваленным забором. Где-то возле надписи «Дровяной склад» я попросил затормозить и вышел, а потом размеренно и беззаботно двинулся по плохо освещенной дорожке. Дождавшись, когда машина уедет, я перемахнул через забор, метко пнул тощий бок собачонки, пытавшейся цапнуть меня за лодыжку, и расстегнул ширинку. Гадкая сучка обиженно взвизгнула и ретировалась в кусты. Кроме детей, я терпеть не мог кошек и собак (любимцы Васьки-кинолога были счастливым исключением), и они неизменно отвечали мне тем же.

В это время полумрак улицы прочертили фары мчащегося автомобиля. В нем сидело четверо; один из моих преследователей что-то говорил по мобильному телефону. Но полковник лишь немного пригнулся, не переставая мочиться.

Когда все стихло, я пересек территорию склада, а затем и одинокую проржавевшую узкоколейку и вышел к конечной остановке на окраине города. Забрался в подоспевший автобус и через сорок минут оказался в квартире Сергея. «Паутинка» висела нетронутой.

Я привычно залез под душ, потом соорудил крепчайший кофе и принялся за разбор сумки.

Ваджр, дильбу и гау я водрузил на свои законные места. Рядышком  опустил тяжеленную пурбу. Куцаб Гуру Ринпоче — упаковал в шелковый отрез и уложил обратно в коробку, рядом разместил базальтовый скол. Тханки развесил по стенам. Потом отошел на метр-два и довольно окинул взором результаты своего труда.

Вспомнив о четках, я полез в нагрудный карман. Они, похоже, полностью вобрали тепло моего тела. Камешки весело искрились в свете лампы, словно радовались, что вернулись домой, в привычную обстановку. Я вооружился лупой и принялся внимательно рассматривать центральную бусинку. Нет, это были не царапины, а, скорее, какая-то непонятная буква или символ! Я зарисовал ее в блокнот и хотел было положить четки рядом с гау, но помедлил и ссыпал их обратно в карман. Расставаться с ними мне не хотелось. «Ну что же — подарок, значит подарок», — подумал я в оправдание и застегнул клапан.

На прикроватный столик — выложил три книги, которыми меня снабдил заботливый Савелий: постоянно таскать этот груз было делом обременительным. Попил кофейку, перекурил, поставил на зарядку телефон и «глушилку». Затем забрался в чужую постель, укутался легким пледом, кинул рядышком блокнот, карандаш и взял одну из книг. Ее содержимое заинтересовало меня до такой степени, что спать расхотелось вовсе!

Ниже я кратко привожу только то, что мне удалось запомнить или записать.

࿇࿇࿇

В «Стране Снегов» добуддийское учение Бон возникло более четырех тысяч лет назад — в местности, центром которой является современная тибетская провинция Гугэ. Первоначальный этап развития Бона был связан с государством Шанг-Шунг, традиционно ассоциируемым с двумя священными местами — горой Тисе (Кайлаш) и озером Мапам (Манасаровар).

Считается, что тибетский термин «бон» является производным от глагола «бон па» — «начитывать магические заклинания [мантры]». Именно таким образом древние бонцы (самоназвание — «гьер») осуществляли взаимодействие с окружающими энергиями и сущностями, а также воздействовали на них.

Из немногих источников следует, что вначале землями древнего Шанг-Шунга по очереди владели существа, именуемые ноджины, дуд, синпо; затем боги — лха; духи лу и дре; нелюди ньен и масанг, близкие к человеческому роду. От ньен и масанг и произошли первые люди, прародители тибетцев.

В земли Шанг-Шунга входили огромные территории — не только Гугэ, относящаяся в западным провинциям «Страны Снегов», но и центральные регионы современного Тибета. Предположительно, Бон существовал не только в Шанг-Шунге, но и захватывал ареал, простирающийся далеко на запад и северо-запад.

Название «Шанг-Шунг» (ранее — просто «Шунг») восходит к двум словам: «шунг» — аналогу тибетского «Кьюнг» («Гаруда») — и уважительному «шанг» («дядя»), которое было добавлено позже — вследствие традиции, по которой правители женились на царевнах из Китая. Словно в память о былом великом прошлом страны, местность возле горы Тисе до сих пор называют Кьюнглунг — «Долина Гаруды»; именно там и располагалась древняя резиденция ее царей.

(Повстречав слова «Кьюнг» и «Кьюнглунг», я поставил рядышком со своими заметками большой восклицательный знак. И нацарапал: «Долина Гаруды: поездка!»)

Примерно 3 850 лет назад, в эпоху правления царя Тривэра, в Шанг-Шунге появился Шенраб Миво(-че), «Великий из рода Шен», принесший туда Юнгдрунг Бон («Вечный Бон», «Бон свастики»). Сам Шенраб Миво родился в стране Олмо Лунринг в 1917-м году до нашей эры. Впрочем Бон (в иных формах) существовал в Шанг-Шунге и до его прихода, по крайней мере — на протяжении шестнадцати поколений царей. Некоторыми бонпо высказывается предположение, что Бон пришел в Шанг-Шунг из страны Тагзиг.

Коренным отличием новой традиции стал отказ от жертвоприношений, связанных с убийством животных, и замена их на фигурки, слепленные из глины или смеси топленого масла (ги) и теста цампы (перемолотого ячменя, основной пищи тибетцев). Впоследствии этот метод подношений перекочевал и остался во всех четырех школах тибетского буддизма. Шенраб Миво заложил также основы йигген, «божественно чистых букв» — старой письменности Шанг-Шунга, символами которой записывалось содержимое терма.

В биографии Шенраба Миво содержится краткая классификация учений, называемых «Четыре раздела Бон». В ней же упоминается о так называемом «Пятом разделе», «Сокровищнице Бон»:

1. Понсэ. Сущностные [тайные] наставления, передаваемые изустно (Бон тайных наставлений). Записаны в «золотую книгу». Название раздела: «[Руководства] Учителя[-м]».

2. Чабнаг. Линии непрерывности бытия, тантра (Бон течения бытия). Записаны в «железную книгу». Название раздела: «Черные воды».

3. Пэн-юл. Сто тысяч обширных, бум (Бон ста тысяч [наставлений]); сжатые выводы. Записаны в «медную книгу».

4. Чабкар. Прославление (Бон Черной мантры). Записаны в «серебряную книгу». Название раздела: «Белые воды».

5. Дзод. Совокупность содержимого четырех разделов: Сокровищница (Бон сокровищницы). Записаны в «бирюзовую книгу». Название раздела: «Чистая вершина».

Девять путей знаний, которыми следовали древние бонпо, таковы:

«Бон причины»:

1. Медицина, способы осуществления прогнозов-предсказаний и методы астровычислений.

2. Ритуалы отбрасывания вредоносного: способы «выкупа» (замены), очищения, защиты.

3. Гневные магические ритуалы: разрушение негативностей и освобождение сознания вредоносных сущностей.

4. Похоронные обряды.

«Бон плода»:

5. Правила для мирян.

6. Правила для монахов.

7. «Белое А» — учения тантры.

8. «Изначальный Шен» — другие учения, связанные с тантрой.

9. «Высший Путь» — учения Дзогпа Ченпо.

Второй путь, иначе называемый «Путь Шен видимой вселенной», делится на подразделы:

1) «Черные воды» — изгнание вредоносных сущностей:

- ритуалы изгнания;

- ритуалы могущественных божеств;

- ритуалы непобедимых воинств драла и верма;

- ритуалы бытия и мира людей;

2) «Белые воды» — раздел для духов (дрэ и си);

- ритуал устранения и подавления;

3) «Пэн-юл» — ритуалы выкупов:

- даваемых за мужчин;

- даваемых за женщин;

- даваемых за детей;

4) «Понсэ с могущественным ча» — ритуалы «то»:

- подношений — существам чистых измерений (лха);

- искуплений — небесным существам (вэлмо);

- взаимодействия с охранителями, давшими обеты помощи (дамченами/дамцигпа);

- примирения с нечеловеческими существами (садаги, лу, ньен).

(Далее я не поленился переписать целую цитату из раздела «Двенадцать знаний Бон», немного подсократив ее):

- Бонпо почитали божеств, и те даровали защиту;

- призывая процветание — приумножали богатства;

- делая ритуалы выкупов и подношений — умиротворяли духов;

- осуществляя ритуалы для умерших — приносили им покой;

- разделяя чистое и нечистое — взаимодействовали с охранителями;

- подавляя и уничтожая врагов — избавлялись от тревог;

- излечивая болезни — предотвращали обрыв линии жизни.

Особое значение бонпо придавали знаниям и ритуалам, принадлежавшим к «Бону Черных вод» и имевшим сугубо практическое значение. Данные ритуалы сохранены в т.н. «Железной книге».

(Я сделал пометку: «Железная книга(?)» и позволил себе небольшую передышку — перекурил на кухне, умылся холодной водой — и вновь принялся за чтение. Информации было так много, что мои записи превращались в отрывочный конспект, содержавший лишь главное):

Традиционно историю государства Шанг-Шунг делят на три периода:

1. Древний Шанг-Шунг. Расцвет Бона.

2. Возникновение молодого государства Ярлунг (прообраза будущего Тибета) в одноименной долине; с ними началось одновременное сосуществование двух стран. В это время была сильна вассальная зависимость Тибета от Шанг-Шунга: осуществлялся сбор дани, назначение бонских жрецов-кушен, находившихся при тибетских царях не только в качестве телохранителей, но и заправлявших всеми правилами и ритуалами. Практиковалась традиция межгосударственных браков. Даже все имена тибетских царей давались им на языке Шанг-Шунга. Из анализа древних текстов следует, что Бон практиковался на территории зарождающегося Тибета еще до возникновения царских династий; в частности, церемонию возведения на трон первого царя — Ньятри Ценпо, потомка нелюдей-теурангов, проводили именно бонские шен (первосвященники).

3. Закат, постепенный упадок и захват Шанг-Шунга. Попытка слабоумного тибетского царя Тригума Ценпо изгнать в первом веке нашей эры бонских жрецов, ибо он всерьез опасался их могущества, достигнутого с помощью мантр и ритуалов. Однако Тригум Ценпо так и не добился своей цели, так как был убит Лонгамом, захватившим трон. Вторая попытка была предпринята царем Сонгценом Гампо, решившим утвердить в Тибете новую официальную религию — буддизм. Именно он заманил в смертельную ловушку последнего царя Шанг-Шунга — Лигмигья.

Окончательный закат Бона в Тибете (восьмой-девятый века нашей эры) связывают с именем царя Трисонга Децэна, который пригласил в страну Падмасамбхаву с целью усмирения и подавления могущественных бонпо и их охранителей.

В девятом веке тибетский царь Лангдарма, недовольный растущей ролью буддизма и тем фактом, что стране приходилось кормить все большее и большее количество монахов, не занимавшихся производительным трудом и давших обет не брать в руки оружия (что вело к ослаблению государства), распорядился частично искоренить буддизм и ослабить его влияние. С этой целью он приказал убивать всех монахов в красных одеяниях, но не трогать при этом буддистов-отшельников — йогинов, носивших белые и полосатые накидки: судя по всему, практика последних включала массу элементов и ритуалов, перекочевавших из Бона в древнейшую буддийскую школу Ньингма. Преследования длились примерно десять лет, после чего Лангдарма был застрелен из лука «миролюбивым» буддийским монахом (или послушником) Пэлги Дордже.

В последующие века — годы расцвета тибетского буддизма — Бон преследовался все сильнее и сильнее. Перед его последователями стоял нелегкий выбор: либо «мимикрировать» под буддизм, сокрыв свои священные тексты в укромных местах или вынужденно замаскировав их под буддийские, либо исчезнуть. Поэтому «обновленный Бон», возникший в течение последнего тысячелетия, во многом походит на традиционные тибетские школы: начиная с воззрений, схожих с буддийскими, и заканчивая структурой и методами обучения в монастырях.

(Я принялся перелистывать книгу немного быстрее, не забывая фиксировать ключевые моменты):

Прибытие Гуру Ринпоче в Тибет ошибочно связывать с якобы имевшимся намерением уничтожить ритуалы бонпо и усмирить охранителей Бона (как это преподносят многие буддисты). Наоборот, распознав ценность высших бонских наставлений по Дзогчену, а также практик подношения, очищения и изгнания, Падмасамбхава постарался интегрировать их в буддизм.

Лотосорожденный изрек: «Тибетские божества и существа мира духов довольны Боном» и сохранил для последующих поколений древние ритуалы гадания, астрономические знания, практики подчинения, подношений и обретения удачи, сокрыв множественные терма.

В Тибете Падмакара проявлялся также в образе бонского учителя Шенлха Одкара; прибыв же в Шанг-Шунг, заявил местным жителям: «Я самопроизвольно [вне закона причины и следствия] родился из неизменной сферы всеобъемлющего Бона», — и открыл им врата учений, свободных от этернализма и нигилизма. Тысячи практиков, следуя им, достигли освобождения. Драгоценные сокровища, открываемые его учениками-тертонами, практикуют до сих пор почти во всех буддийских традициях, хотя представители отдельных школ, в частности — Гелуг, отказываются признавать сам факт интеграции.

Большое количество тайных наставлений Бона были сокрыты великим бонским учителем Дренпа Намкха в кладке буддийского монастыря Самье и обнаружены пастухами-кочевниками в 913-м году; во время ночлега они случайно обрушили часть обветшавшей стены, и меж обломков показались древние тексты.

Многие наставления Дзогпа Ченпо («Великого Совершенства»), издревле существовавшие в Юнгдрунг Боне («Вечном Боне»), схожи или частично совпадают с воззрениями и практиками, применяющимися в современной буддийской линии передачи Дзогчена, иначе называемого Ати-йогой, и считающегося высшим из буддийских учений. Хотя, по формальным признакам колесницу Ати вообще нельзя относить к «буддизму», так как она является одной из древнейших традиций — учением об истинном состоянии ума — и не относится к какой-то отдельной школе или религии.

Не вызывает сомнений, что в каноне современного Бона содержатся многие положения и воззрения, схожие или идентичные буддийским, но отличающиеся лишь названиями. Причем представители и буддизма, и Бона зачастую стараются доказать факты заимствования собственных коренных текстов противоположной стороной.

Методы Бона в основанной ей буддийской линии преемственности практики Чод использовала великая тибетская йогини Мачиг Лабдрон, жившая в одиннадцатом веке. Впрочем, сам Чод практиковался в Боне гораздо раньше — еще в восьмом веке, в линии учителя Тонгчжунга Тучена.

В условиях духовного тоталитаризма и главенства «государственной» школы Гелуг, когда преследовались и последовательно уничтожались все «неиндийские» учения, в девятнадцатом веке в Тибете возникло несектарное движение Римэ [т.е. «без уклона»], у истоков которого стояли величайшие учителя-практики, принадлежащие к разным школам, в том числе — и к Бон:

- Джамьянг Кхьенце Вангпо (Кхьенце Великий) — представитель Ньингма и Сакья, последний из знаменитых «пяти царей-тертонов»;

- Джамгон Конгтрул Лодро Тхайе (Конгтрул Старший) — выдающийся учитель из бонского рода Кьюнг. К этому же знаменитому роду принадлежат великий йогин Миларепа и Первый Кармапа;

- Чокгьюр Деченг Лингпа — продолжатель линий Кагью и Ньингма, величайший тертон нового времени;

- Дза Патрул Ринпоче (Патрул Первый, называвший себя «старым псом») — представитель Ньингма и Дзогчен.

Тертонами из движения Римэ были открыты множественные драгоценные терма (например, «Новые сокровища» Чокгьюра Лингпы). Это привело к возникновению так называемых «коротких линий передачи», когда между сокрывшим терма Падмасамбхавой и современными последователями-йогинами находился (и соединял их воедино) всего один человек — сам тертон. «Короткая передача» гарантировала также неизменность и достоверность как самой линии преемственности, так и аутентичность коренных текстов, не содержащих ошибок и искажений, неизбежно возникавших в результате небрежности или умысла переписчиков.

Несектарное движение Римэ существует и поныне. Многие упрощенно трактуют его цели как банальное смешивание разных практик, однако эти представления ошибочны. Главная идея Римэ: «следовать своей линии передачи, уважая богатство и разнообразие остальных».

(Последние несколько цитат из древних текстов, таившихся в разных главах книги, заинтересовали меня больше всего. Пришлось тоже переписать их полностью):

«Воздвиг цитадель со входом на восток: из драгоценных раковин, (…) а углы — из литого металла. На вершине обустроил гнездо Кьюнга…»

«… Трех бонпо пригласили из стран Труша, Кашмира и Шанг-Шунга. Один из них, будучи практиком Гэкод, Кьюнг и Мэлха, мог (…) резать железо птичьим пером и летать в воздухе».

«Я… сын Золотого Орла. Я отрастил крылья и оперился в скорлупе…» [Произнесено Миларепой в замке Гаруды в Долине сокровищ Красной скалы].

࿇࿇࿇

«На сегодня — хватит!» — решил я и отложил книгу. Как и в прошлый раз, вновь провел в блокнотике две жирные черты, а внизу подписал:

КЬЮНГ(?)

Затем долго-долго сидел за маленьким обеденным столиком. И в который раз размышлял над тем, что более странного дела в моей практике еще не случалось. И вряд ли повстречается.

Время было далеко за полночь.

«Пора на пенсию», — подумал я, выключил ночник и лег спать. За много дней — практически трезвым.

Глава 55. Я БЫЛА ТВОЯ УЖЕ НА «ЗДРАСЬТЕ»

Я проснулся, когда за окнами порозовело, а на подоконнике принялись безобразничать воробышки. И неподвижно лежал минут пять, прислушиваясь к внутренним ощущениями. Привычного похмелья не наблюдалось; голова была ясной и чистой… Выждал время, как ни в чем не бывало набрал Арину и коротко сообщил: «Привет! Приеду вовремя!» Сегодня, несмотря на выходной, предстоял абсолютно дурацкий день — полновесная рабочая суббота, загодя перенесенная к майским праздникам. Впрочем, мой трудовой энтузиазм был вполне объясним — я мечтал как можно скорее расплеваться с этим мерзопакостным местом и продолжить поиски «на земле». Или, как выражался мой новый друг-историк, «в поле».

К «конторе» вела только одна пешеходная дорожка. Она начиналась на остановке общественного транспорта, шла через маленький сосновый лесочек, вернее — парк, чудом уцелевший в условиях застройки, перебегала федеральную трассу по застекленному мосту-переходу, затем пересекала автомобильную стоянку, заставленную дорогими и очень дорогими машинам сотрудников, и упиралась в КПП.

Я вылез из маршрутки примерно за полчаса до начала рабочего дня и углубился в перелесок — по одной из многочисленных тропинок, вилявших между деревьями и густо разросшимся кустарником. Утреннее настроение, как ни странно, было великолепным — будто вчера или ночью произошло что-то очень хорошее. Итак, я насвистывал, изредка пинал ногами сосновые шишки и может быть поэтому впервые за всю службу не обнаружил, что за мною наблюдают.

Кто-то догонял сзади. Я тут же оглянулся. Это была Арина.

— Ты сегодня не на машине?

Наверное, я придумал самое глупое начало. Она отрицательно помотала головою.

Мы остановились. Волосы рассыпались, лицо незначительно осунулось. На нем появились небольшие тени и припухлости — явные признаки бессонной ночи. Но в целом она держалась неплохо; возможно, тому способствовал аккуратный макияж. На губах бродила неуверенная полуулыбка женщины, размышляющей, как построить дальнейший непростой разговор.

Помолчав, она выпалила:

— Уйду я, наверное, с этой работы. Совсем уйду! Надоело…

Я пожал плечами, но не произнес ни слова, побуждая к дальнейшим откровениям. По тропинкам вот-вот могли начать шнырять сотрудники, спешащие на службу, поэтому мы скрылись в кустиках и, не сговариваясь, закурили.

— Куда?

— Куда угодно, хоть к чертовой матери! В родную деревню, например. Рожу второго ребенка, буду сидеть с ним — и пусть муж обеспечивает. Ну или разведусь нафиг — тоже все надоело!

— Что именно?

Она замолкла, собираясь с духом. Арина явно пыталась подвигнуть себя на какое-то трудное признание…

— Да прав ты во всем, Сереж, — она отвела глаза. — Устала быть дешевой подстилкой. Устала от того, что мною манипулируют. Устала выслушивать кучу сплетен. Наверное, потому и устала от мужа; а ведь он — хороший человек… Ты мне не веришь?

Я тоже решил слегка поиграть в откровенность, поэтому твердо ответил: «Нет!» … И продолжил:

— Я — старый опер и разбираюсь в людях; поэтому отлично знаю: что, зачем и почем.

И, желая подтвердить сказанное, добавил:

— И про твое трудоустройство знаю, и про «обязанности». И про Ивана Александровича — тоже. Много чего знаю. Это — моя работа. Вот почему я не верю, что ты искренна.

Арина зарделась. Ее глаза увлажнились, а губы задрожали. Я приобнял ее за плечи:

— Ладно-ладно, не начинай… Хочешь выбраться из этого дерьма — уже хорошо. Дать совет? Бесплатный!

Арина достала платочек, вытерла глаза и высморкалась.

— Если решила быть приличным человеком (не говоря уж о «приличной женщине») — будь им. Это ж чудесно! Но такое состояние не придет само: над ним надо поработать и кое-что предпринять, согласна?

Она опять всхлипнула:

— Что мне для тебя сделать?

— Глупая! Не для меня! Мне, поверь, ничего не нужно. Делай только для себя: тебе ж выкарабкиваться! Ну а я, как только возникнет возможность, обязательно помогу.

Арина прижалась ко мне:

— А сейчас? Сейчас как поступить? Отказаться? Уйти на больничный?

— Нет. Продолжать, как ни в чем не бывало. Докладывать обо всем, выполнять поручения. Именно этим ты мне и поможешь; любое другое поведение лишь вызовет подозрения. А за меня не беспокойся, все они — кабинетные сосунки по сравнению со старым тертым полковником! Договорились?

Наши объятия незаметно переросли в обоюдные поглаживания, и я лишний раз порадовался насчет густых кустов. Арина приподняла голову и спросила:

— А между нами…?

— Посмотрим, — уклончиво ответил я.

— Знаешь… Сказать одну вещь?

— Ну?

— Я же вчера и в самом… в самом деле тебя ужасно хотела! Ну вот такая я есть, что поделаешь.

— Видел. Верю! — коротко отозвался я. Арина обхватила меня двумя руками и попыталась свести их за спиной. Этому проявлению нежности сильно мешали мои габариты. Она уткнулась в грудь и что-то сбивчиво пробормотала…

— Что-что? — переспросил я.

— Я была твоя уже на «здрасьте»…

— Это как?

— Да фраза такая, из старого американского фильма… Она означает, что я была готова стать твоею сразу, как увидела… в первый раз.

— Это геронтофилия, — полушутя определил я. — То есть стойкое влечение к людям в возрасте… Ладно, двигайся на работу, а то опоздаешь. Кстати, ты дочку надолго сдала родителям?

— До вторника, — она заинтриговано распахнула ресницы, — а что?

— Ничего…

Я высвободился и подтолкнул ее по направлению к тропинке. Арина на секунду приостановилась, помедлила и потом крепко-крепко прильнула к моим губам. Мы стиснули друг друга, и я почувствовал во рту ее нетерпеливый язык. А потом она вырвалась и стремительно пошла по дорожке.

Чтобы снять внезапно нахлынувшее возбуждение, я достал еще одну сигарету, а сам неотрывно наблюдал за ней сквозь ветви и молодую листву. У Арины действительно были чудесные худые и стройные ноги и замечательная походка; разве что попка немного раздалась вширь, скорее всего — от сидячей кабинетной работы. Я вздохнул, мельком вспомнив о Дашке, но, похоже, изменить что-то в складывающейся ситуации уже не мог.

࿇࿇࿇

Мы встретились у дежурной части, будто между нами ничего не произошло. Арина отперла кабинет, а потом исчезла минут на пятнадцать; скорее всего, она помчалась на доклад к Ивану Александровичу. Вернувшись, она заперла двери и включила чайник. Потом уселась с книжкой в уже привычной позе — скинув туфли и вытянув ноги на соседний стул. И виновато улыбнулась. Я приоткрыл окно, подошел к полкам и принялся переносить на стол непросмотренные папки. Пройдя в очередной раз мимо Арины, я, словно невзначай, ущипнул ее голую ступню и достал телефон. Потом разлил кофе по чашкам, набрал номер генеральской приемной и бодро произнес:

— Родная, это я! Соскучилась, да? Соединишь? Ага… спасибо. Целую! Нежно!

В трубке послышался щелчок, тембр гудков изменился. Я дождался привычного недовольного «да» и стал докладывать:

— Товарищ генерал, все в порядке. Хочу сообщить: у меня значительные улучшения! Да-да, лечат отлично — много процедур, консультаций; похоже, мои врачи на верном пути… Я вот о чем: от отпуска осталось больше трех недель, и доктор, Иван Александрович, дал мне список специалистов из Москвы. Придется съездить, пообщаться. Кто знает, что они еще подскажут! Ага, хорошо, буду обязательно держать вас в курсе. Так точно!

Произнося последние слова, я подмигнул Арине. Та благодарно и немного заискивающе подмигнула в ответ и, играясь, поводила пальчиком по коленке. Я небрежно бросил телефон на стол и принялся за работу. Через пару минут хлопнул ладонью по лбу, привстал и начал рыться в карманах джинсов. Достал вчерашний трофей — деликатный предмет женского туалета, снова повертел его на пальце и с полупоклоном протянул владелице. Она смущенно прыснула, быстро запихнула трусики в сумочку, потом протянула ко мне обе руки и жарко прошептала прямо в ухо:

— Надеюсь… они развлекли тебя сегодня одинокой ночью?

— Не-а, — запротестовал я, — предпочитаю делать это с живыми женщинами! Хотя, конечно, разное случалось! — и уселся обратно в кресло, от греха подальше.

День пролетел на редкость быстро. Периодически Арина бросала на меня выжидающие взгляды, но помалкивала. Когда мы опечатали кабинет и шли по мгновенно пустеющим коридорам, я вполголоса произнес:

— Ты ж знаешь торгово-развлекательный комплекс «Центральный»? Он совсем недалеко от тебя. Так вот: сейчас мы расстанемся, а в восемь вечера я буду ждать там, где-то возле главного входа. Идет?

Арина согласно и податливо кивнула.

Дежурную часть мы миновали порознь. Я направился прямиком в парк, а ее, судя по всему, подхватила на машине кто-то из подруг.

Я наконец-то попал к себе домой. Тщательно помылся и немного перекусил, потом, довольно распевая «Home, home again», прошелся по квартире и осмотрелся. Все было в полном ажуре, как и всегда. Вещи преданно служили своему хозяину, а тот неизменно содержал их в порядке и исправности.

Я добрался до «Центрального» около восьми. Прошмыгнул туда через одну из многочисленных боковых «вертушек», затерялся в вечерней толпе, спустился в подземный этаж, занырнул в туалетное помещение, поднялся по другой лестнице и, наконец, зашел в павильон с бытовой техникой. Через его стеклянные стены отлично просматривался главный вход.

Ровно в восемь появилась Арина. Она огляделась по сторонам. Я безразлично прошел мимо и затем направил свои стопы к эскалатору.

В цокольном этаже мы наткнулись на пустеющий закуток, служивший импровизированной курилкой. Я сразу увлек ее туда: «Давай-ка передохнем», — и стал внимательно наблюдать за автомобильной стоянкой. Мы прикончили по паре сигарет, затем, крепко держась за руки как влюбленные подростки, вышли на улицу.

И в это время, неожиданно для всех, на город обрушился первый весенний дождь… Да какой там дождь — ливень! Хлестало так, что мы вымокли в первые же секунды. Противоположную сторону улицы не было видно вовсе! Я с трудом перехватил спасительное такси и назвал адрес.

Машина двигалась со скоростью не более тридцати километров в час, водитель чертыхался, периодически попадая под шквалы брызг от встречного транспорта или проваливаясь колесами в очередную яму с водой.

Такси ехало на мою потайную квартиру. Вернее, не только мою… Несколько лет назад троица закадычных друзей — седой и кругленький Валера по прозвищу «Старый», Коля и я — решила скинуться и снять жилплощадь; сначала сугубо для служебных целей: там мы встречались с конфидентами и прочими осведомителями, но случалось и так, что небольшая квартирка использовалась и в более утилитарных случаях, например — сообразить «на троих», не привлекая особого внимания, либо затащить туда какую-нибудь потаскушку-сослуживицу или дешевую проститутку. Разница между первыми и вторыми, уж поверьте моему огромному опыту, была не столь уж велика.

Итак, отстегивая всего по три тысячи в месяц, мы имели надежный уголок для встреч. Еще «штуку» мы платили за услуги: хозяйка исправно меняла белье на свежее, протирала пыль и мыла полы. Скорее всего, бабуля подозревала, что «на хате» собирается какой-то мелкоуголовный элемент, но остерегалась задавать лишние вопросы.

Условным знаком — «сейчас свободно» — служила одна из отвешенных штор.

Итак, мы добрались до нужного дома и вновь угодили под отвесную стену дождя, окончательно промокнув до нитки… Защелкнув дверь, мы, мокрые, озябшие, не зажигая свет, судорожно прильнули друг к другу и молча стали срывать с себя одежду, устилая ею всю дорогу, которая вела к разложенному дивану; лаская друг друга так, словно это было последний раз в жизни.

Глава 56. ЖЕЛЕЗНАЯ КНИГА

Мы не решались выпустить друг друга из объятий часа три, а может и больше. Потом Арина сонно прошептала «Побудь рядышком…» и моментально задремала. Я полежал пару минуток и, припомнив предупреждение моего заботливого друга Макса, на ощупь двинулся в прихожую. Достал из сумки пластмассовую фляжечку с хлоргексидином и педантично вымылся под душем. По дороге в комнату собрал одежду, аккуратно развесил ее на двух стульях. И тоже заснул.

Утреннее солнышко ласково осветило комнату. Когда лучи добрались до наших лиц, Арина внезапно чихнула и пробормотала что-то неразборчиво-трогательное.

Около полудня мы проснулись окончательно. Арина, побродив по комнате, спросила:

— Это и есть твоя квартира? Какая-то запущенная.

— Нет, друг один… оставил ключи, — соврал я.

— Странный, очень странный у тебя друг, — резюмировала она, обводя глазами полупустое помещение, но не стала вдаваться в дальнейшие рассуждения.

Мы стояли голыми, разглядывая друг друга. И внезапно крепко-крепко обнялись. А потом принялись одеваться.

У выхода на улицу Арина снова потерлась носом о мое лицо. И мы разошлись: без «прощай» и даже без традиционного в таком случае поцелуя. Без обязательств. Молча.

Арина направилась к остановке, я же двинулся дворами. После вчерашнего ливня там бурно поперла молодая зелень. Как ни странно, нашему Бродяжке не было стыдно: ни перед Дашкой, ни перед кем-то еще. Наоборот, я чувствовал, что очутившись в одной постели с этой запутавшейся девчонкой, совершил какой-то неуловимо правильный поступок. А последнее в моей непростой личной жизни случалось крайне редко.

Внезапно за спиной раздались чьи-то торопливые шаги. Меня догоняла Арина.

— А скажи… ты ж уезжаешь, да? Скоро? Я слышала, как ты докладывал по телефону…

— Да. Надо.

— Может… может мне родить от тебя?

Я поперхнулся и энергично помотал головою:

— М-м… только не в этом году! Договорились?

Арина погрустнела. Она молча обняла меня и спустя мгновение произнесла: «Пусть у тебя все будет хорошо. И возвращайся».

࿇࿇࿇

Предстоящий выходной я героически решил потратить на работу: проклятая, въевшаяся в пропитанную алкоголем печенку, ответственность не давала мне покоя почти три десятка лет службы. Вот почему примерно через час я вновь очутился в квартире Сергея.

Судя по приметам, ее никто не вскрывал. Я привычно заварил кофе, пару раз перекурил и начал последовательно перекладывать на разложенный диван аккуратные стопки документов, разноформатных листков, тетрадей, туго завязанные папки и прочую бумажную чепуху, одновременно запоминая их последовательность. А сам примостился рядом, вооружившись записной книжкой. Мне предстояло долгое и нудное занятие.

Как я вскоре понял, все здесь хранилось в абсолютнейшем порядке. Это были систематизированные записи-дневники, привезенные из многочисленных поездок, результаты полевых исследований, выписки из книг, переводы текстов, потрепанные топографические карты, пожелтевшие схемы и изображения. На одной из полок покоилась весьма объемистая коробка. Я выложил ее содержимое — завернутые в куски материи вишневого цвета тексты на неизвестном языке: длинные узкие полоски бумаги, собранные в стопки, — временами очень старые, с оборванными краями, замусоленные бесконечными прикосновениями чьих-то рук, запачканные землею и даже частично обгоревшие.

Одну из дешевых «общих тетрадей» (я мельком взглянул на дату производства — 1987-й год) в ледериновом переплете открывала карта, вернее — схема поселения. Примерно такая же, о которой рассказывал Савелий: квадрат, круг и шестиугольник, вписанные друг в друга. Были обозначены четыре входа, а сам карандашный чертеж — сориентирован по сторонам света. Тут же была подклеена пожелтевшая черно-белая фотография: двое молодых здоровенных парней, улыбаясь, стояли на фоне полуразрушенного здания. В одном из них я узнал моего недавнего знакомца-историка, другим, вне всяких сомнений, был сам Сергей. Обе загорелые физиономии украшали живописные разбойничьи бороды.

Тетрадь была густо и вязко исписана карандашом — беспорядочными и обрывочными пометками. Уловить какую-то структуру или последовательность я не мог, да и само содержание оставалось весьма туманным.

Дальше шли схематичные наброски человека, сидящего со скрещенными ногами. Вот он поднял одну руку, на следующем рисунке — согнул ее и выставил локоть вверх, затем — прижал один из пальцев к носу… и так далее.

На отдельной странице — нарисованы пять знаков. Возле каждого стоял комментарий: «Очищаем элементом пространства» или «Распространяем огонь»… Ниже шло что-то уж совсем непонятное: «Купить: молоко, творог; нет в магазине — спросить у чабанов. Сахар, мед, рис…»

На тыльной стороне обложки — личные записи. Пробежав их глазами, я улыбнулся… «Опять копаемся в дерьме»… «Савва сегодня бегал, как ребенок, по всему лагерю и вопил от радости».

Весьма точный шарж изображал толстую рожу Савелия… «Спалили чайник. Получили нагоняй».

Среди коротких неразборчивых строк была и менее понятная: «Нага сдал пост. Простились!»

Сзади был приклеен кармашек, сделанный из большого конверта. В нем — другие фотографии: несколько переснятых полосочек текста, схожих с теми, что хранились в коробке; снимки почти разрушенных городских стен; потом — вход в развалины храма. Далее опять что-то крайне интересное: скорее всего, Сергей со вспышкой снимал настенные фрески, чудом уцелевшие от разрушительного воздействия времени… Вот человек с длинными волосами, почти что обнаженный, согнувшись, сидит на корточках, расставив колени и упершись руками в землю; пятки его были полностью оторванными от земли, и он касался ее только пальцами ступней. Вот он же — находится в странной, напоминающей то ли лягушку, то ли льва, позе: задрав голову, подтянув под себя локти и ноги. Перед ним, на расстоянии приблизительно в локоть, плавают белые округлые облака, содержащие какой-то знак. Еще на одном снимке этот неизвестный «кто-то» сидел в позе лотоса; из его макушки вырывался столп света, уходивший за пределы изображения. Внутри тела были четко прочерчены странные направляющие и нарисованы несколько символов.

Отдельный черный конверт скрывал еще несколько фотографий: вот пурба, к которой приложена металлическая лента рулетки, а вот и какие-то другие странные предметы, назначения которых я не понимал.

«Ясно. Эти вещички и были предметом его поисков. До руководителя экспедиции они явно не дошли. Фото и зарисовки тоже изображают что-то важное, иначе их не хранили бы аж тридцать лет».

Через полчаса я добрался до очередного пакета со снимками. Они выглядели старше других и пожелтели от плохо промытого фиксажа. Внезапно мое сердце екнуло от неожиданности: я увидел тот самый куцаб — изображение Гуру Ринпоче. И еще три фото привлекли мое внимание. На столе был расстелен чистый лист бумаги; съемка велась с максимальным приближением. На нем лежало немного помятое колечко; на лабораторном стекле — три волоска, о которых упоминал Игорь. Рядом — «гильза», содержащая чье-то послание. А вот и сама записка — ее аккуратно прижимал все тот же кусочек стекла. На обороте фотографий стояла одна и та же дата.

Я вышел на кухню и задумчиво закурил, совсем не ощущая вкуса никотина. Тщательно вымыл руки и вернулся в комнату. Достал гау, уселся за стол и боязливо вскрыл его. И принялся выкладывать содержимое на большое чистое блюдо, которое прихватил на кухне.

Перво-наперво — аккуратно постучал гильзой по столу, и из отверстия показался миниатюрная полоска желтой кожи. Я осторожно положил ее на ладонь и расправил двумя пальцами. Она была исписана летящим и игривым женским почерком и содержала всего две длинные строчки.

Конвертик из фольги таил в себе три спутанных между собою волоска. Один был вьющимся и темным. Я взял лупу и рассмотрел более тщательно: несомненно мужской, возможно — из бороды. Два других, потоньше, явно принадлежали разным женщинам. Заворачивая их обратно, я старался не дышать.

Колечко было женским. Во всяком случае, деформированный кругляшик, позеленевший от времени, с трудом мог налезть лишь на мой мизинец.

Отдельно в гау хранился растрепанный кусочек алой материи; из него вовсю лезли отдельные шелковые нити. Я припомнил, что сообщил Игорь о его возрасте, и уважительно засунул обрывочек обратно.

 На дне переносного хранилища россыпью валялись окрашенные рисинки. В отдельном пакетике — темные неровные катышки лекарств, диаметром не более одного-двух миллиметров. Искусно сплетенные кусочки металла, похожие на проржавевшую рыбью чешую, вне всякого сомнения были остатками чьей-то мощной боевой кольчуги.

Я запер гау и щелкнул ногтем по металлу: да, это действительно  серебро. Потом так же внимательно рассмотрел ремешок, который, как утверждал криминалист, был сделан из человеческой кожи. Почему-то этот факт не вызывал никакой брезгливости или отторжения. Отложив гау в сторонку, я вновь принялся за документы.

Очень скоро я наткнулся на аналогичную старую тетрадку из второй поездки, о которой упоминал Савелий. В ее содержимом, пожалуй, мог разобраться только историк-востоковед или криптограф. Я перелистывал страницы, тщетно стараясь вникнуть в содержимое. Изредка мое внимание привлекали отдельные записи:

«Шенраб тайно даровал избранным ученикам цикл Мэри».

«Устная передача Шанг-Шунга» идет от Кунтузангпо — [напрямую] от ума к уму. В мире гьер [далее] учения раздела ума передавались тайно [нашептывая на ухо] через соломинку — вплоть до Тапихрицы».

«Реализовав плод практики Шанг-Шунг Мэри, Тапихрица ушел без останков, обретя блаженство бон ку [тело измерения состояния бытия]. Впоследствии [ученики] Марчуг и Нагжер, получив от измерения формы Тапихрицы "Учение Трех Слов" [слогов], обрели освобождение».

Где-то на двадцатой странице был нарисован отдельный замысловатый знак. Рядом — две цепочки символов. Три схемы поменьше демонстрировали, как от того же знака сначала расходятся какие-то линии, напоминающие лучи; потом они собираются вовнутрь. На третьей — вокруг знака пылало огненное кольцо из букв; чтобы изобразить его, Сергей специально воспользовался красным карандашом.

Знак пробудил в моей голове смутные ассоциации. Я достал из нагрудного кармана четки и взглянул сквозь лупу на центральный «запирающий» камешек. Символы полностью совпадали! Я потер его большим пальцем и намотал четки на левое запястье.

Отдельная запись в конце тетрадки гласила:

«При стечении благоприятных обстоятельств — в десятый лунный день. Молоко! Два часа после полудня. Западная колонна. Искать справа».

И на последнем листе было четко и крупно выведено:

«ЖЕЛЕЗНАЯ КНИГА. См.: № 2!»

Глава 57. ОРЛЫ

Далее следовали два больших конверта с одинаковыми датами. Первый содержал схему поселения и храма, фотографии и нескончаемую опись находок, напечатанную на полуразбитой пишущей машинке. Во втором лежала огромная стопка фотографий; каждая была аккуратно и последовательно пронумерована. Снимки запечатлели практически одно и то же: длинные, ветхие и потемневшие листы из толстой бумаги или, возможно, кожи, густо исписанные символами. Кое-где встречались малопонятные рисунки.

Я вздохнул, ощущая себя полным идиотом, и запаковал все обратно.

В самом низу кипы документов оказалась зелененькая ученическая тетрадка в линейку; раньше она находилась сверху, но я, намереваясь сложить бумаги обратно в первоначальном порядке, перевернул всю стопку. Повинуясь скорее долгу, заставлявшему доводить любую работу до конца, нежели личному любопытству, я раскрыл ее и принялся небрежно листать.

Первые несколько страниц покрывали карандашные наброски полуразбитой посуды с пометками: место нахождения; дата и предполагаемый век. Я заметил, что заметки сильно отличались от записей Сергея — почерк был тщательным, тонким, хоть и выглядел полудетским. К тому же, рука неизвестного художника обладала известной долей твердости и экспрессии.

Странице на десятой эскизы археологических находок закончились. Отдельный разворот был посвящен мудреному перечислению сложных составных имен и многочисленных дат рождения-смерти, покрывавших аж полтора или два тысячелетия… Все это весьма походило на чье-то запутанное генеалогическое древо. А дальше… дальше я наткнулся на целый рассказ.

࿇࿇࿇

Скала была высокой, абсолютно голой и отвесной. Она возвышалась над маленьким каменистым островком, затерявшемся в океане и непрерывно содрогавшемся от ударов огромных волн. Брызги и пена, фонтаном взмывавшие от столкновения суши и воды, почти достигали ее вершины — того места, где на небольшом уступе, открытом любому ветру, жила семья орлов. Гораздо ниже их гнезда, меж утесов, галдела огромная колония чаек, а внизу, в волнах, частенько резвились дельфины.

Орлы поселились там очень давно. Так давно, что никто и не помнил — имелось ли в истории их семьи какое-то другое место обитания. Долгая орлиная жизнь и цепкая память позволяли им хранить рассказанные еще прадедушками семейные предания об основателе рода, прилетевшем на этот островок с далекого-далекого материка. Поговаривали, что у Первого Орла был острый ум, скверный характер, не позволявший ему уживаться с сородичами, а также неимоверная гордость, из-за которой он поругался со своим племенем и навсегда оставил родное гнездо.

Орлиное жилище ютилось в неглубокой пещерке над самым обрывом. Недавно в семье появилось пополнение. Из трех яиц одно сорвалось в пропасть, второго птенца похитили жадные и крикливые чайки, стоило маме на минутку отлучиться по своим орлиным делам. Но третий выжил. Остатки разбитой скорлупы еще валялись вокруг, а сам он только что открыл глаза. Но взгляд у него уже был орлиным: он мог одинаково хорошо различить каждую веточку своего ненадежного гнезда, сосчитать все перья в мамином хвосте, прикрывавшем его от ураганных порывов ветра, рассмотреть чаек, качавшихся в прибое у скал. Только на одном объекте птенец никак не мог сфокусировать свой взгляд: если смотреть прямо-прямо, стараясь не мигать от света холодного белесого солнца, то он неизменно натыкался на странную горизонтальную линию. Там обрывался серо-зеленый океан, и начиналась непонятная синева, которая поднималась вверх, все выше и выше. Стоило вглядеться в эту синеву, как в нее можно было провалиться. И тогда орленок не понимал — где заканчивается он сам, а где начинается неизвестность.

Несмотря на суровость береговой линии, остров таил в глубине зеленый ковер травы, к которому льнула небольшая рощица, державшаяся за землю узловатыми корнями, чтобы не быть выкорчеванной ледяными ветрами. В ней обитала разнообразная живность, способная пережить в своих норках любую стужу и непогоду.

Отец-орел только что прилетел с добычей — маленьким кротом, пойманным где-то неподалеку от прибрежных скал и сразу же придушенным мощным клювом… «Зачем же крот забрел сюда?» — подумал орел, выследив добычу среди низкого кустарника. Он спланировал, широко расправив крылья, и тяжело опустился на уступ. Потом пригладил перья и оторвал кусочек еще живой плоти: «Держи, сын!»

— Пап, — внезапно спросил орленок, — а ему больно?

— Конечно больно, — не удивился вопросу отец. — Больно всем и всегда. Больно было твоему неродившемуся брату, когда он вместе со своим яйцом рухнул со скалы и разбился о камни. А ведь он уже собирался вылупиться. Больно было и твоей сестре, которую украли, заклевали и съели чайки. Больно было и мне, когда я повздорил из-за добычи с орлом, прилетевшим с соседнего острова; видишь: в моем крыле не хватает нескольких перьев… Мыши, кроты, чайки и рыба существуют для того, чтобы мы ловили их. Но все связано между собой: однажды умру я, однажды не станет и тебя. Мы свалимся со скалы мягким мешком из перьев, а потом нас съедят. Ты сам превратишься в пищу для насекомых, рачков, рыб и птиц. И это будет правильно. Таков закон.

Птенец проглотил еще один кусочек вяло шевелящегося мяса и поточил окровавленный клюв о камешек.

— Скажи, а что это синеет вдали?

— Где? — не понял отец.

— Ну вон там… смотри! — орленок махнул крылом.

— А-а… Это просто воздух. Небо. Оно синее, потому что нигде не кончается.

— А там, в небе, тоже можно летать, пап? Ты был там?

 — Летать можно повсюду, сын. Воздух везде одинаково чист.

— А далеко… ну это… — орленок замялся. — Далеко лететь до неба?

— Нет, сын, — усмехнулся орел. — Небо всегда с тобой. Небо — на расстоянии вытянутого крыла. Но долететь до края неба нельзя — у него нет ни конца, ни начала.

— Но в какую именно сторону нужно лететь, чтобы очутиться в небе?

— Оно прямо здесь и сейчас, в какую бы сторону ты ни посмотрел. Тебе не нужно искать единственно правильный маршрут. Ты — орел и волен сам выбирать любое направление. И небо всегда окажется с тобой.

Для птенца все это было очень сложно, и насытившийся орленок быстро задремал. Его темное оперение умело жадно поглощать даже самые слабые лучики солнца, поэтому он согрелся. Орел же прохаживался по уступу, изредка взмахивая крыльями, чтобы не быть снесенным особо резким и коварным порывом ветра, и о чем-то размышлял.

Надо сказать, что орел не слыл особо злым или особо добрым. Не был он и привязан к своему птенцу — у орлов вообще так не заведено… Свить гнездо, слетать за едою, накормить потомство и научить его летать: вот и все орлиные заботы. Большей частью же орлы проводят свою жизнь в одиночестве — в небе. У орлов нет родственных чувств, они не живут в стаях, как чайки. Кто вообще знает — о чем им думается в бескрайней синей пустоте, да и думается ли вообще.

Орел прервал свои размышления. Он подобрался к гнезду и… сильным ударом крыла внезапно сбросил птенца прямо в пропасть.

— Па-а-ап! — раздался испуганный и растерянный вопль орленка, камнем падающего со скалы.

— Ты можешь! — крикнул вслед отец. — Мы — орлы. Ты умеешь летать!

Тугой встречный воздух и увеличивающаяся скорость падения не давали орленку расправить крылья. После пары судорожных взмахов его чудом прижало восходящим потоком к уступу, находившемуся ниже. Орленок вжался в утес. Маленькое сердце выпрыгивало из груди. Ему хотелось быть одним целым с камнем, но только никогда, никогда больше не покидать этот уютный узкий карниз! Однако ощущение падения и единения с пустым свободным пространством было не просто пугающим, но чем-то волнующим и завораживающим одновременно.

Орленок уже успел отдышаться, когда рядом спланировал и мягко приземлился отец.

— Па-а-ап? — только и смог еще раз выдавить из пересохшего клюва ошеломленный орленок.

— Вот оно! — сказал орел.

— Что «оно»? — не понял птенец.

— Это и есть «летать». Это и есть небо. Теперь ты понял?

— Но я же падал… — засомневался орленок.

— Нет, сын. Падать — это тоже летать. Нельзя все время лететь вверх. Ты думаешь, что падаешь и вот-вот разобьешься о скалы. Но на самом деле, стóит хорошенько расправить крылья, как тебя сразу же подымет ввысь.

— А для полета надо все время махать ими? — спросил сын.

— Чепуха! — усмехнулся отец. — Ты ж не воробей! Чем сильнее ветер, который тебе противостоит, тем меньше ты должен ему сопротивляться. Просто пошире раскрой крылья. Не борись с ним, но используй его силу, и тогда станешь единым целым с небом. И в любой ураган тебя будут окружать спокойствие и безмолвие. Это и называется «парить в пространстве».

Орленок раздумывал. Ему не хотелось расставаться с утесом, но какое-то подспудное чувство непреодолимо подталкивало еще раз испробовать опыт падения… Или полета?!

— А зачем ты сбросил меня на скалы? — спросил он у отца. — Почему не рассказал вначале, что значит «летать»? Ведь я мог разбиться!

— Это глупо! — ответил отец.

— Что глупо?

— Глупо пытаться объяснить «небо» и «полет» обычными словами. На свете есть много забавных зверушек, которые деловито снуют по земле или боязливо прячутся в норках. И они непрерывно судачат только об одном — как можно взмыть в воздух или поплавать в океане. Но я ни разу не видел, чтобы кто-то из них взлетел в небо или прыгнул в воду. Поэтому-то они так завидуют нам. Или распускают нелепые слухи: «Летать надо учиться!» … «В небе ужасно опасно!»

Орел помолчал.

— Ты можешь ощутить, что такое полет, лишь находясь в воздухе. Ты можешь испробовать вкус неба, лишь паря в нем… Кстати, скажи, сын: ты почувствовал его?

— Я… — замялся птенец. — Вкус, он такой… одним словом… Нет! — наконец-то честно признался орленок.

— Хорошо, что не соврал! — похвалил отец. — У неба нет вкуса, нет запаха и даже цвета. Терпкий запах неба, который ты сейчас чувствуешь — это всего лишь запах прибрежных водорослей. В глубине острова — он совсем другой, там воздух будет наполнен ароматом цветов и свежей травы. А вкус неба — это всего лишь соль морской воды, которая долетает до нашего гнезда вместе с пеной и брызгами.

— Скажи, пап, — опять задумался сын, — а так было всегда?

— Так было всегда, — ответил орел. — Меня спихнул со скалы мой собственный отец, а его, совсем маленьким — столкнул твой дед.

— А как же… а как же, — запнулся орленок, — а кто скинул со скалы самого Первого Орла?

— Никто! — отрезал отец. — Он стоял слишком близко к обрыву, и его сдуло порывом ветра. Не повезло бедняге!

— И что же произошло?

— Как это «что»? Он не успел вовремя расправить крылья и со всей силы шмякнулся об острые прибрежные камни. Ну а то, что осталось, доели рыбы. С орлами случается и такое! — засмеялся отец.

— Да ну-у?! — недоверчиво раскрыл глаза птенец.

— Нет, — еще раз усмехнулся отец. — Просто никогда не было никакого «Первого Орла». Орлы существовали всегда! … А теперь, сын, если ты уже успел наболтаться, давай-ка лучше полетаем. Смотри, как это делаю я…

Орел и орленок бесстрашно соскользнули с уступа прямо в пропасть. Через мгновение они уже парили высоко над островком. Слившись с ветром, они не ощущали более его порывов, а небо на такой высоте утратило вкус соли и запах водорослей, но лишь бередило маленькие легкие орленка резким ледяным ощущением свободы. Оттуда, с высоты орлиного полета, они могли разглядеть весь остров и любую мельчайшую деталь — вплоть до мышонка в траве или рыбешки в глубине океана. А то, что скрывалось за синим горизонтом, казалось теперь не столь важным, потому что орленок был уверен — и там тоже находится небо.

࿇࿇࿇

Неряшливые пятна, испачкавшие страницу, сильно походили на следы глины вперемешку с остатками кофе или чая. Под последней строкой жирной красной ручкой наискосок было небрежно написано:

«Молодец, школьница! Садись, "пять"!»

Рядом Сергей нарисовал большой подмигивающий смайлик.

Глава 58. ЦЫПЛЕНОК

Я разложил документы по местам, попутно размышляя, что не предпринял пока никаких мер по установлению личности этой загадочной «школьницы». По идее, розыском нужно было заняться в первую очередь. Кстати, выглядело весьма странным, что о ее существовании ни словом не обмолвился Иван Александрович.

Я заглянул в ванную комнату: в стаканчике на стеклянной полке стояла лишь одна зубная щетка, и она явно принадлежала хозяину. Затем подошел к шкафу и еще раз покопался в женской (а еще точнее — девчоночьей) одежде, попутно размышляя, где следует искать ее миниатюрную хозяйку. Зацепок пока что не было. «Ничего, сама объявится», — с этой мыслью полковник взглянул на часы и принялся готовиться к отбою.

Через двадцать минут я уже крепко спал.

࿇࿇࿇

«Серенький, Серенький!» — кто-то звал меня по имени звонким голоском. Дашка? Я с трудом разлепил веки, не понимая спросонья, где нахожусь… Дома? В гостях?

В прихожей ярко горел свет; он прорезал сумрак комнаты узкой полосой и слепил глаза. Кто-то копошился, запирая замок.

Я резко приподнялся и присел на диванчике, щурясь и моргая. На больших электронных часах дрожали зеленые цифры: «03:28».

Дверь открылась, щелкнул выключатель. И на меня, широко распахнув глаза, уставилась маленькая девчушка — та самая, что приснилась несколько дней назад!

Я помотал головой, вытянул руку, словно защищаясь, и неуверенно пробормотал:

— Опять сон… Мне это снится снова?

На лице девчонки отобразилось недоумение. Похоже, она была ошеломлена точно так же, как и я. Моя ночная гостья спросила:

— Ты… ты кто?

Ее голосок звучал, словно маленький серебряный колокольчик. В нем не было испуга, но лишь нескончаемое удивление.

— Я? Я… Сергей. Тоже Сергей.

Она помолчала, что-то обдумывая.

— И что ты тут делаешь?

Я собрался с мыслями и честно ответил:

— Сплю. Вернее — спал.

— В моей квартире? — вопрос прозвучал скептически и с ехидцей.

— В твоей? — я изумленно поднял брови… — Это же квартира…

— Ну да, в моей. Что, нужны доказательства? Отвернись-ка на секундочку.

Я уставился в окно. Судя по звуку, девчонка приоткрыла потайную фальшпанель и достала оттуда папку с документами — ту самую, что обнаружил Игорь, и которую я так и не удосужился просмотреть более детально.

Она вернулась в комнату, покопалась в папке и сунула мне несколько листков бумаги, скрепленных гербовыми печатями:

— Смотри!

Я неуверенно взял в руки два документа и бегло пробежался по их содержимому. Первый был нотариально заверенным договором: Сергей официально дарил Полине Эдуардовне Ветловой квартиру, расположенную по адресу такому-то… Второй — свидетельство о регистрации права собственности; в нем красовалась все та же фамилия. Я взглянул на даты: почти три года тому назад.

Наверное, мой рот раскрылся еще шире. Но попутно до меня дошли две вещи. Первая — я сижу перед девчушкой абсолютно нагим. И второе — ее зовут Полина!

Полина? Почему-то я приободрился и более уверенным тоном произнес:

— Хорошо. Верю! Я тебе сейчас все объясню… только разреши хоть что-то на себя накинуть, ладно? Голым я выгляжу не самым привлекательным образом.

Она слегка улыбнулась и расслабилась. Улыбнулся и я. Разыскал футболку, трусы и стал поспешно натягивать на себя. Полина не отводила подозрительных глаз, но наш полковник перевидал многих женщин и был не из стеснительных.

Чтобы хозяйка окончательно успокоилась, пришлось заверить:

— Дверь я, кстати, не взламывал. Вон связка ключей, включая домофонный, — валяется на столике. Мне ее Машка отдала.

— А-а, Машуня… Ну ладно.

Она повертела ключи в руках и внезапно исчезла в прихожей. Полина раздевалась. На ней были мешковатые джинсы: относительно чистые, однако сильно протертые на коленях — не искусственно, как это делается сейчас прямо на фабриках, скорее, создавалось впечатление, что их владелица была вынуждена долгое время ползать по земле на четвереньках.

Девчонка была одета в теплую, не по погоде, водолазку защитного цвета; бросив взгляд в прихожую, я увидел, как она расправляет на вешалке походную, выгоревшую на солнце куртку аналогичной расцветки. На полу валялась плотно набитая армейская сумка, смахивающая на мою. Довершал картину огромный рюкзак черно-оранжевого цвета; при желании в нем можно было разместить, наверное, трех таких Полин.

В комнату она вернулась налегке: в серых хлопчатобумажных колготках и футболке навыпуск. Полувоенная старенькая футболка была мокрой под мышками и на спине, и в ней она выглядела еще меньше. По моим оценкам, цыпленок был ростом где-то 153-155 сантиметров и весил примерно 42-43 килограмма. Груди Полины стремились к абсолютному нулю и были обозначены лишь двумя торчащими сосками.

— Не обращай внимания, — она несколько раз подергала футболку, пытаясь обсохнуть. По комнате начал распространяться слабый запах пота. — Я больше суток в дороге, причем почти не спавши. Тащила на себе все это добро, да еще убийственно долго ожидала перекладной рейс в одном долбаном среднеазиатском аэропорте: там даже пописать и умыться негде. И все на тебя пялятся! За двадцать восемь часов — бутылка минералки и два яблока. Но сил на еду уже нет…

Она выдвинула из-за стола компьютерное кресло и уселась на нем, подобрав ноги. Махровые носки были даже не второй свежести; брезгливо сморщив маленький прямой нос, она стащила их, скомкала и швырнула в сторону ванной комнаты. После некоторых раздумий туда же последовали и колготки; хозяйка этой квартиры тоже была не из стеснительных. Да и вела она себя, несмотря на нежданную ночную встречу, спокойно и уверенно.

Нас разделяли всего два метра. Оценивающий взгляд Полины был устремлен прямо на меня. Я тоже всмотрелся: да, несомненно! Это была та самая странная девчонка из моего сна. Каштановые волосы с рыжинкой стянуты в хвост-косичку; вздорный носик, забавный маленький и упрямый рот, твердый подбородок — все черты лица выдавали необычайно живого и энергичного человечка. Полина смотрелась совсем по-детски: лет на семнадцать, но по некоторым неуловимым приметам я чувствовал, что ей гораздо больше.

— Ну давай, Сергей, или как тебя там… Говори! — Хозяйка строго сдвинула брови, однако, учитывая ее габариты, грозный вид получился из рук вон плохо. Скрытого комизма этой необычной ночной ситуации прибавлял еще тот факт, что мы сидели друг перед другом практически раздетыми… И тут меня осенила догадка!

— Слушай… А ты… ты ведь учишься на истфаке, правда? Это о тебе Савелий Дмитриевич рассказывал? Ты та самая Полина, с которой он в Эрмитаж ездил?

Ее лицо моментально изменилось и стало совсем уж детским. Полинка заулыбалась. Зубы были неожиданно крупные и неровные.

— Ой, классный дядька! Что, не обижается больше?

— Нет! Похоже, он тебя любит. Во-всяком случае, уважает — это уж точно… А коньяк твой мы выпили с ним вместе!

— О! Значит ты и есть тот хороший человек… Ну давай-давай… рассказывай про себя быстренько! Мне ж интересно — откуда такие гости?!

Я встал, вытащил свое настоящее удостоверение и молча протянул ей. Одновременно незаметно выложил на стол и включил «глушилку». Поля бросила взгляд на документ и присвистнула:

— Во, блин! … И что же?

— … Знаешь, придется-таки начать с предыстории… Я тебе честно признаюсь, что еще неделю назад жил мирной и спокойной жизнью: возился с полусгнившими трупами, пил водку с коллегами и знать ничего не знал ни о твоем Сергее, ни о тебе.

Полина прикрыла глаза и качнулась в кресле:

— Ой, извини! Жутко устала и дико хочу спать, но я тебя слушаю… Продолжай!

— Так вот: боюсь, что огорчу. Примерно неделю назад вызывает меня руководство, сам генерал. И поручает найти человека, исчезнувшего так внезапно, будто его и на свете не было! И этот человек — твой Сергей.

Полина проявила легкое замешательство, но не более. Похоже, она восприняла мое сообщение не так уж серьезно.

— Пропал, говоришь? — она помолчала. — Нет… Не может такого с ним случиться! Ну ладно, давай дальше.

— Я встретился с его первой женой и с Машкой. Жена несла какую-то околесицу и, похоже, была сильно встревожена. Дочка, та нет, не особо. Дала мне ключи от квартиры.

— А что говорила жена?

— Ерунду. Мол, по ночам свет горит, сквозь замочную скважину благовониями пахнет, и звуки доносятся странные: «динь-динь». Прикинь — привела с собою целого попа, квартиру освящать… Вечер; тот сунулся сюда в одиночку, света в прихожей почему-то не было. Мы с Машуней на лестнице стояли. Не успели двери захлопнуться, слышим вопли-крики, будто убивают его, или дьявола узрел. Вылетел, как ошпаренный, да еще и по лестнице умудрился кубарем скатиться. Что-то напугало его и напугало очень сильно! Еле-еле в себя пришел и свалил по-быстрому.

Полинка неожиданно засмеялась, и мои прежние страхи полностью улетучились, будто бы я и не видел здесь, в квартире, огромную голову Кьюнга. О нем я решил пока не упоминать.

— Кубарем? … Да, тут есть у нас в домашнем хозяйстве некоторые вещи, которых можно испугаться, особенно неподготовленному человеку! А «динь-динь» — это звук моего колокольчика, дильбы. Вон он — в рюкзаке валяется! Ну и дальше?

— Я — человек подневольный. Мне приказали, и я обязан найти: хоть через месяц, хоть через год! Даже через пять лет — и такое у нас случалось. Так что не обижайся, но я в квартире провел детальный осмотр; Машуня подсобила. Сама понимаешь, копаться в чужих вещах — дело пренеприятное, но служба есть служба. А о твоем существовании и не подозревал, разве что дочка немного рассказала: есть, мол, у папы любимая женщина. Она даже твое имя не назвала, а я и переспросить забыл — не до того было.

— И что интересного разыскал? — Полинка, похоже, совсем не разозлилась, не обиделась, а развеселилась. Мне сразу же передалось ее настроение.

— Твое нижнее белье и кучу бумажек: тетрадей, записей, фотокопий, которые я внимательно изучил, но, признаюсь, ничего в них не понял. Ну и всякие странные вещи — я махнул рукой в сторону полки и тханок на стене. Во второй заход со мною был эксперт, мой друг; человек, которому я доверяю. Он и определил возраст — больше тысячи лет. Я стал разбираться и вышел на Савелия; его я конечно же раньше не знал. Согласись, во всей квартире эти, как бы их назвать… артефакты… выглядели самыми примечательными.

— А что тебе поведал Савелий Дмитриевич?

— Он прочитал две дивные лекции: сначала перед студентами на вашем истфаке — о возникновении буддизма и прочем. В этом я, если честно, был полным профаном! Ну и потом, уже на кафедре, за твоим коньяком — изучил все находки и детально их прокомментировал. А потом… потом мы двинулись к нему домой, и я почему-то догадался показать ему фотографию Сереги. И оказалось, что они однокурсники, более того — дважды мотались по всяким раскопкам в Среднюю Азию. Много чего интересного рассказал!

— Во партизаны! — радостно отозвалась Полинка. — А я и не знала, что они знакомы! Круто! … Честно?

— Ага! Так Савелий его потом не видел лет тридцать, ну а Сергею, очевидно, не было нужды упоминать о нем в твоем присутствии. Понятно?

— Ладно, проехали. Что еще?

— Еще я попутно провел несколько дней у Сереги на работе: перевернул кипу документов, покопался в компьютере. В нашем деле следует хвататься за любую ниточку. Но сразу тебе скажу: ни-че-го! Ничегошеньки я не обнаружил. Не за что уцепиться! Вот почему, как дурак, обитаю в твоей квартире и жду у моря погоды: то ли он объявится, то ли я наткнусь на какой-нибудь след во всем этом, — я еще раз обвел глазами комнату. — Кстати, официально меня здесь нет. По легенде — должен находиться в санатории; тому есть свои причины, но сам я о них не осведомлен. Распоряжение руководства. Так что у себя дома стараюсь не появляться.

— М-м… — Полинка о чем-то размышляла. — Значит живешь… Ну ладно. Скажи: а какие у тебя вообще впечатления? Идеи, догадки?

— Честно? Если бы не всякие попутные странности, то возникает стойкое ощущение, что ничего криминального не стряслось. Будто человек преспокойно закрыл квартиру, оставив ее в полном порядке, и куда-то отъехал по делам. Не «исчез», а (я попытался подобрать слово)… одним словом, «удалился». Просто отсутствует некоторое время, вот!

— А что ты называешь «странностями»?

— Пойдем, покажу! — Я встал и повел Полину на кухню. Вытащил мусорное ведро, расстелил старую газету и высыпал на нее содержимое. — Видишь? Похоже, что Сергей, когда еще был здесь, почему-то «под ноль» состриг машинкой волосы. И заодно ногти…

— Ну и что ж в этом удивительного? — спокойно ответил цыпленок, зажигая газ под чайником. — Кухня моментально начала приобретать уют, будто радовалась прибытию хозяйки. Любой человек имеет право подстричься наголо. А уж ногти однозначно в порядке надо содержать! Вот посмотри, — она протянула узенькие ладошки, — у меня они сострижены «под корешок». А если нет ножниц под руками — просто грызу их: вредная детская привычка! Я постоянно копаюсь в земле, плюс — вожусь с сырой глиной (по первому образованию я, кстати, художник-керамист). И если их не укорочу, то буду выглядеть, как черт знает что… Короче, не до маникюров!

— О, так это твое добро? — я открыл холодильник и указал на глину. — А мы-то голову ломали!

Полинка ткнула в верхний брикет детским пальчиком: «Класс, еще не высохла!» Попутно она достала с верхней полки колбасу, сыр и принялась делать бутерброды: «Лень возиться, но придется перекусить. А то с голодухи сдохну!»

— А таблетки, ампулы, гели от спины?

— Да фиг его знает! Объявится — сам спросишь!

Внезапно девчонка замерла, отложила нож в сторону и уставилась куда-то в стену. «Волосы и ногти»… «волосы и ногти», — пробормотала она.

— Что, что стряслось? — я попытался поймать ее взгляд. Он был совершенно отсутствующим.

Поля очнулась секунд через десять.

— Да нет, все в порядке! Фигня! Так… подумалось.

Я не стал расспрашивать дальше, хотя лицо ее было озадаченным. Мы уселись за столик и принялись ждать, пока засвистит чайник.

— Прости, но я тут курю!

— Плевать! Дыми дальше! Ты просто не видел, как нещадно обкуривают меня в экспедициях эти бородатые мужики!

Я тут же достал пачку сигарет.

— Ну ладно, — сказала она, увлеченно расправляясь уже с третьим бутербродом; а полковник старался не отставать от хозяйки. — Какие тут еще «странности» обнаружились?

— Что, к примеру, могло так напугать этого бедного попа?

— Откуда я знаю, — хихикнула Поля. — Ты ж видел: в прихожей у нас висит большое зеркало. А вдруг оно того… чуточку волшебное, а? Вполне возможно, он узрел там самого себя… скажем так: не оболочку, а то, что внутри. Испугался и убежал! Как тебе идейка?

Я молча улыбнулся, подумав: «Интересно, а что ж тогда видел я сам?»

— Хорошо, допустим… А из прочих странностей, к примеру, кое-какие рассказы Савелия — об их экспедициях. Кстати, он упоминает о невероятном чутье…

— Есть такое дело, — перебила Полина. — Археолог из него вышел бы изумительный, не свяжись он с вашей конторой. Просто время такое было: безработица, безденежье. Вот и устроился… Да пофиг!

Она подрезала еще бутербродов и разлила чай. Заварку Полинка предусмотрительно достала из рюкзака: «Попробуй, это нечто! А то у нас здесь продают не чай, а сушеный коровий помет!»

Чай действительно был великолепен. Она продолжила:

— Вот смотри, меня всегда удивляла одна штука. Мы с ним бывали в… одним словом, ездили по всяким интересными местам: и вдвоем, и с друзьями. Потом как-нибудь расскажу подробнее. И у меня складывалось такое впечатление, что он «видит» всю местность — вдоль, вглубь и поперек — словно аэросъемкой и рентгеном. К примеру, я сегодня вернулась из экспедиции, привезла кучу интереснейших вещей. И что бы ты думал? Только благодаря ему! Сначала я полагала, что у него это просто необычайное везение, потом решила, что дар или ясновидение. Но затем он принялся меня натаскивать: рассказывал об определенных приметах, о том, как возникали и формировались города и поселения, как ориентировали их по сторонам света… О том, что и где должно… понимаешь — «должно!» — было находиться. Вплоть до того, где, к примеру, нужно искать алтарь в буддийском храме, а где — в бонском. Ну и попутно объяснял, что там предстоит найти.

Полина налила нам еще по чашке.

— Завтра я тебе покажу всякие интересные вещички — закачаешься! Даже если ты и не историк.

— А это все… законно?

— В смысле?

— Ну… что ты такие находки оставляешь себе.

Полинка захохотала.

— Думаешь, там золото-брильянты? Полный рюкзак битых черепков, части окислившихся статуэток и кое-какие обрывки текстов. Понимаешь, они там нафиг никому не нужны! Хорошо, что этим занимаемся мы, официальная научная экспедиция, ученые из разных стран. Но сразу после нас — а слухи расползаются молниеносно! — туда нагрянут «черные копатели», которые снесут все подчистую. И распродадут!

— А таможня?

— А что «таможня»? — беззаботно переспросила она. — Это ж полудикие азиатские страны с прожженными и продажными чиновниками. Дашь им пятьдесят долларов, и они благосклонно разрешат вывезти из страны хоть восьмилетнюю девственницу, хоть белого слона. Еще и сами обвяжут розовой ленточкой!

— А как тебя в такие экспедиции берут-то? Ты ж даже истфак пока не закончила.

Цыпленок гордо повел плечами и слегка приосанился.

— Понимаешь, в чем дело… Я пишу диплом на тему, в которой разбираются всего несколько человек… ну и я… слегка. Это, конечно, преувеличение — насчет «разбираюсь», но даже мой научный руководитель (я его выбрала для солидности и поддержки) честно признается, что ничего не понимает в этом материале, однако подозревает, что из него может вызреть неплохая диссертация.

— И что за тема?

— Очень специфичная. Она о взаимопроникновении Ваджраяны и Бона, если тебе это о чем-то говорит…

— Подсунул мне твой Савелий несколько умных книжек; вон они — у дивана на столике валяются, — утвердительно кивнул я. — Читаю на досуге, правда до конца так и не добрался.

Полинка тут же вскочила и босиком пошлепала в комнату. Я непроизвольно посмотрел вслед: у нее были стукающиеся друг об дружку коленки и худосочные икры. Футболка успела просохнуть; на узкой спине меж торчащими лопатками обозначились белесые разводы.

Вскоре хозяйка вернулась.

— Надо же, сыщик… Ты б сначала на мою полку заглянул: там такие же три стоят! Но книжки чудесные, а главное — достоверные. Более того — одни из немногих, которым можно доверять. Молодец-таки Савелий Дмитриевич! — Полина забралась с ногами на табуретку и проследила за моим брезгливым взглядом. — Ага, грязные, ну ничего, это дело поправимое! Не поверишь, но последний раз мыла их в полузасохшем арыке, а рядышком в воде резвились какие-то жуткие животные, все в слепнях и коросте. Уж извини!

— Хорошо, потерплю. Продолжай.

— Ну так вот… Я умудрилась написать несколько научных статей; пару даже просунула с помощью завкафедрой в научный рецензируемый журнал, естественно — в соавторстве, иначе б ни в жизнь туда не попала! Ну и рассовала их в интернете на разных сайтах, где тусуются ученые-историки; три статьи даже перевела на английский. И начался дружный срач!

— А почему?

— Да потому что в этом действительно фиг кто разбирается! Изначальный Бон — гораздо древнее буддизма; но почему-то существует общее мнение, что бонцы просто… одним словом — втихую позаимствовали многие буддийские постулаты и практики, выдав их за свои. Но это — полнейшая чушь!

— Откуда ты знаешь?

— Знаю! Не с потолка ж взяла! — цыпленок явно принялся топорщить перышки. — Ты видел кучу записей и копий разных текстов? Это — результаты обработки и анализа находок и полевых исследований за много-много лет. Как чужих, так и наших. Я говорю конечно же в первую очередь о Сережке, а он стал ворошить эту тему давно, опираясь, как на сторонние источники, так и на собственные изыскания. Ну и есть еще пара известных специалистов (кстати, именно их книги дал тебе Савелий Дмитриевич), которые разбираются в этом досконально. И они — никакие не европейские «буддологи», а реальные учителя, ламы. Первый — чистый бонец; второй — наполовину, правда он старается об этом особо не распространяться, так как буддийская «официальная среда»… она такая… одним словом, предвзятая. Могут и сожрать!

Ну так вот: меня однозначно заметили. Потом сподобилась получить грант от одного из крупных университетов. Начала ездить по конференциям. Короче говоря, постепенно образовалось кое-какое имечко в научном мире: вот и стали звать в экспедиции. Хотя поначалу больше прикалывались и смотрели, как на полусумасшедшую: «что это за чудо с косичками в траншее болтается?» Потому привыкли, стали помогать. Раньше только и слышала: «Доча, подай лопатку!» … «Ты почему посуду не помыла?» А теперь: «Полина Эдуардовна, что вы думаете по поводу датировки?» Приятно! … Обзавелась друзьями: все, как на подбор, старше лет на тридцать, а то и сорок! Мотаюсь, кстати, за свои кровные — я зарабатываю на собственных поделках из глины.

У родителей частный дом в пригороде, там у меня мастерская, профессиональная печь для обжига и прочие прибамбасы… Не, вру! И Сережка что-то подкидывает. У нас же деньги общие… Однажды выполнила большой заказ и умудрилась заработать за месяц больше, чем он. Ты б видел — он аж цвел от гордости!

Она перевела взгляд с опустевшего блюда на меня:

— Ну что, надеюсь, хоть с этим вы разобрались, товарищ полковник? Загадок больше нет?

— Так точно! — послушно отозвался я.

— Вот и отлично! Тогда, уж извини, снова займусь бутербродами. Только не смейся: просто не могу остановиться! Голодно! В шкафчике, кстати, припрятана бутылка красного сухого, если ты ее, конечно, не уговорил до моего возвращения. Ну или Сережка тебя не опередил. Так что достань! Ночь все равно пропала, поэтому отметим мою удачную поездку. Прикинь: я столько материалов набрала — на десять лет вперед хватит!

Цыпленок, очевидно, любил и умел командовать, поэтому полураздетый полковник молча и беспрекословно повиновался.

— Ну хорошо, — сказал я, обнюхав пробку и разлив вино по большим бокалам, — а с остальным как быть?

— Ты о чем?

— О том, что висит на стене и лежит в коробке. И Савелий, и мой друг-эксперт — хором и не сговариваясь! — посоветовали приставить к этой квартире вооруженную охрану. Причем первый сказал, что место этих вещичек — не в обычной квартире, а где-нибудь на алтаре в большом буддийском монастыре. Он прав?

Цыпленок неожиданно соскочил с насеста и протянул тоненькую ручонку: совсем как в том сне…

— Пойдем, — сказала Полинка, цепко удерживая меня за запястье, и потащила в комнату. Там развернула одну из тханок, потом достала из коробки куцаб, базальтовый скол и разложила реликвии на столе.

— Да! — торжественно произнесла она с расстановкой, — так и есть! Потому что это — прижизненные изображения нирманакайи Гуру Ринпоче. Заверенные им самим!

Глава 59. В ПЕЩЕРЕ

Полинка свела вместе ладошки, сплела пальцы в какую-то сложную фигуру, отдаленно напоминающую корону, и приложила сначала к голове, потом к горлу и наконец — к груди. И на мгновение прикрыла глаза.

— Что это ты делаешь? — заинтересовался я.

— Не знаешь? Да откуда ж тебе… Ой, извини! — спохватилась она. — Это называется гуру-йога, ее краткий сущностный вариант. Из трех центров Падмасамбхавы — видишь, они обозначены тремя ваджрными слогами, — мы получаем таким образом три посвящения — тела, речи и ума.

— А что это за слоги?

Полина протянула руку к тханке:

— Белый — ОМ, красный — А, синий — ХУМ… Дай покажу! Вот здесь, здесь и здесь…

Она схватила гау, привычно обмотала шнурок вокруг запястья, приложила коробочку к моей макушке и едва ощутимо надавила. Потом последовательно перенесла ее к горлу, к сердцу и проделала то же самое. Каждый раз она задерживала руку, тихо произнося слоги.

И тут произошло то, чего я никак не ожидал! Ощущение было таким, словно я проглотил эти три слога и они остались где-то в теле. В ушах звенело. Полковник опять припомнил свой чертов сон: да, именно их и пели тогда присутствующие. Так все и было!

Чтобы скрыть замешательство, я подошел к полкам.

— Кстати, Савелий сказал, что единственное, чего здесь не хватает, это четок. Как думаешь, где они? Сережка забрал?

Полинка засунула руку под футболку.

— И здесь никаких тайн! Вот они… — и сняла с шеи нитку влажных деревянных бусинок, источавших слабый запах сандала, перемешанный с девчоночьим потом.

— Это его?

— Да. У меня конечно же были свои, но у них внезапно перетерся шнурок. А эти он подарил перед отъездом; как раз кстати пришлись! Но тут на самом деле кое-что непонятно…

— Что именно?

— Понимаешь, личные четки — это очень… очень интимная вещь. Как правило, их не дарят и даже не показывают. Почти никому… Странно!

— А что сказал?

— Да ничего особенного, типа «не нужны больше»… Я поблагодарила за классный подарочек и как-то не придала значения. А вот сейчас…

Цыпленок призадумался.

Я расстегнул нагрудный кармашек рубашки, висевшей на стуле.

— А эти узнаёшь? Это ж тоже его.

Она внимательно рассмотрела искрящуюся красную связку, обратив внимание на центральный камень, и покачала головой:

— Не-а, никогда не видела. Очень старая штука. И ценная! А откуда они у тебя?

— Пару дней назад мне их передарил один… один человек; бывший друг Сереги.

— «Одна»? — она сухо подчеркнула это слово, словно ловя меня на неумелой лжи. — Подруга?

— Скорее да, — признался я.

— Понятно… — Поля оборвала фразу и еще раз взглянула на четки. — Ну что же, значит теперь они твои. Береги их!

— А что это за знак? — я указал на центральную бусинку.

— Это семенной слог, — не задумываясь, ответила Полинка. — И звучит он так: «ТР-Р-О-ОМ»…

Она произнесла его достаточно тихо, но очень мощно. Слог возник откуда-то из глубин ее тщедушного тела и растворился в пространстве. Этого было достаточно, чтобы воздух в комнате завибрировал.

— Кьюнг, — так же тихо сказала она, скатывая вверх защитное полотно на второй тханке.

На меня вновь взглянули страшные птичьи глаза.

— То есть эти четки предназначены для практики Гаруды?

— Ну… в основном — да! — уклончиво произнесла она. — Пойдем-ка лучше на кухню, — скомандовала Полинка, пытаясь отключиться от каких-то неясных мыслей.

За окном вовсю светало.

— Скажи, а ты в курсе, как все эти… вещи попали к Сергею?

— В принципе да. И ты наверняка хочешь, чтоб рассказала, так?

— Верно.

— Ну ладно, — согласилась она. — Пусть у тебя еще одной загадкой будет меньше. Тем более, не такая уж это тайна. Сережка точно был бы не против…

Я подлил вина и принялся слушать.

— В одна тысяча девятьсот восемьдесят таком-то году… меня тогда еще и на свете не было, — уточнила Полинка, — Серега загремел в Афганистан: «выполнять интернациональный долг», как это вы тогда предпочитали называть… За плечами у него уже была сержантская учебка…

— Знаю, — немного невежливо перебил я. — Читал в личном деле.

— Ага, — отметила Поля, — значит рассказ можно подсократить. Где-то уже под конец его службы проводилась очередная операция в провинции Кандагар. Сам одноименный город — очень большой, наверное миллионник. Это бывшая столица Афганистана. И основана фиг знает когда — примерно в третьем-четвертом веке до нашей эры. Но нас сейчас интересует вовсе не он, а то, что стóит проехать всего каких-либо шестьдесят километров к северу — и мы уткнемся в поселения Бронзового века. Вернее, там смесь: энеолит, ранний Железный век и прочее — уже ближе к первому тысячелетию. Разные культурные слои… Это я тебе как историк говорю. Но, конечно, все остальное — со слов Сергея.

Попали они в самую заваруху! Как поняла, выкинули их неизвестно куда, да еще и промахнулись с выброской — километров так на двадцать и в другую сторону. Короче, угодили в долину, переходящую в горное ущелье, — то есть в самое-самое гнездо местных партизан. Десантировались с «вертушек» затемно; когда утром огляделись, поняли, что окружены. Ну и начали прорываться. Куда — никто толком-то и не знал! Палят по ним со всех сторон; общая паника. Все несутся к скалам, чтобы хоть как-то укрыться-спрятаться.

Она отпила глоток вина.

— Собственно, Сережка об этом рассказывал очень скупо, поэтому извини, если что додумываю. Не любил он эти два года вспоминать… Ну так вот: группа, человек двенадцать (по-моему, это у вас называется отделением) рванула высоко в горы. А там «зеленка», но хиленькая; замаскироваться трудно. Все как на ладони! И тут с противоположного склона начали по ним фигачить из крупнокалиберных пулеметов и ручных гранатометов. Как он сам говорил, «удовольствие ниже среднего — ты улепетываешь, а по тебе мочат!» … Взрывы, очереди. Как в кино, но только убивают-то всерьез, не понарошку! И кровь настоящая.

Он же сержантом был, младшим командиром, но там не до команд было. Очень скоро они сообразили, что лучше всего рассредоточиться. Отдышались секунду-другую, и Сережка поставил задачу: разойтись, перевалить на обратную сторону склона и пробираться к точке сбора, он ее на карте отметил. Отлежаться и утром подмогу вызвать. Не успели по глотку из фляжек сделать, как их опять заметили! Все рванули вверх. Метров через сто Серега какую-то лощинку обнаружил… Сердце бьется, воздуха не хватает. Залег. И тут, чуть выше, взрывается мина. Склон рушится и осыпается. Но он успел заметить, что там, на осыпи, словно вход какой-то в пещерку образовался. И вбок ведет: с той стороны его не видно.

Вполз в нее, укрылся. И тут еще один взрыв — прямой наводкой же били — и все! … Входа нету! Свет пробивается, оглядеться можно; но глыб, камней и песка насыпало столько, что самостоятельно не выберешься!

Полинка перевела дух: «Фу-у, словно сама воевала! Представляешь, каково там было?!»

Я неожиданно попросил: «Ущипни меня!» Она мгновенно исполнила просьбу, достаточно больно захватив пальчиками складку моего толстого живота. И поинтересовалась:

— А что такое?

— Да полный бред! Чужая квартира, раннее утро. Напротив сидит малознакомая девчонка и рассказывает про войну в Афганистане…

— Ничего-ничего! Ох, спать хочу жутко, но доскажу-таки… Сережка прилег… и отключился. Он говорит, бывало такое: бой, опасность, потом маленькая передышка. И организм как будто сам себя вырубает на мгновение, словно нервную систему бережет. Чтобы с ума не сойти!

Короче говоря, привалился он спиною к камню и заснул. Когда открыл глаза, словно одно мгновение пролетело! Но посмотрел на циферблат (тот в полумраке светился) и понял, что спал-то он несколько часов! Время уже ближе к полудню было. Звуки выстрелов отдалились и стали одиночными; словно добивали кого-то вдалеке. Прислушался: чужие голоса! Совсем рядом… Судя по всему, партизаны склон обследовали. Серега обнял автомат, положил рядом две гранаты и стал дожидаться гостей. А когда голоса смолкли, сообразил, что не заметили его пещерку-то. Наверное, сильно ее завалило. Повезло!

Стал свое временное убежище осматривать. Глаза к темноте привыкли, да и фонарик имелся походный, но он его сберегал. Пещера вначале казалась ему совсем маленькой, а потом он на секунду лучик света вглубь запустил и сообразил, что по ней гулять можно! Осмотрелся еще… и понял — место-то обитаемое было… когда-то.

Тут в нем — вот прикол! — историк проснулся. Его ж после первого курса универа в армию призвали. Еще где-то бой не закончился, а Сережка по пещере бродит и с интересом ее разглядывает. Вот тут очаг был (потолок закопченный), вот здесь — дрова валялись, а на этом месте лежанка была. А напротив — что-то вроде алтарной полочки. Вход в пещеру на юг смотрел; то есть тот, кто в ней жил, почти всегда был со светом. И не только: в глубине со стенки вода стекала. По десять капелек в минуту, но если какую емкость поставить — жить можно! Короче говоря, «с удобствами» пещерка-то была. А для очага ее хозяин наверняка валежник на склонах собирал.

Он на каменную лежанку опустился и стал думать. Говорит: «Смешно получилось! По идее, нужно было соображать, как отсюда выбираться-прорываться, а я сидел и прикидывал — в каком веке тут жили». Опять фонарик зажег. И прямо над алтарной полочкой увидел, что там изображение какое-то нарисовано; сквозь копоть и пыль чьи-то черты пробиваются. Начал рукавом осторожно по нему водить, ну и очистил немножко. И опешил! Как он сам рассказывал: «Чуднóе дело! Будда! Но не такой, как мы привыкли, а с очень специфичными чертами лица»… Стал в голове все учебники перебирать, одновременно себя ругая, что на первом курсе больше водку пил и девок портил, чем за книжками сидел. И вспомнил, что когда-то очень давно, то есть задолго до мусульманского нашествия, существовало неподалеку древнее греко-бак…

— Греко-бактрийское царство, — со знанием дела перебил я. — Это мне Савелий успел поведать!

Полинка с уважением взглянула на меня и подтвердила:

— Да, именно так! И оно испытало очень сильное влияние Средиземноморья. Существовало еще до нашей эры…

— И соседствовало с Уддияной, частью Афганистана — страной, где родился Гуру Ринпоче!

Цыпленок еще раз бросил взгляд в мою сторону; на этот раз — слегка подозрительный.

— Ты, говоришь, в каком у нас звании?

— Полковник! — охотно подтвердил я. — А что?

— Да так… ничего. Слишком уж много знаний… для полковника-то.

— Ну так у меня оказался отличный наставник — Савелий! — парировал я. — Сча, погоди…

Я вышел в комнату, прихватил блокнот и протянул хозяйке:

— Смотри, сколько уже исписал!

Она бегло пролистала странички, одобрительно кивнула и продолжила:

— Угу, молодец! Местная традиция изображения будд со средиземноморскими чертами никуда не делась, хотя кто в тех краях только не правил… Друг друга сменяли индо-греческое и индо-скифское царства, Кушанская империя; но самое главное — буддисты обитали там всегда, чуть ли не со времен Шакьямуни; пока, конечно, не заявились мусульмане! Ну а те, что в горах прятались, да под меч не угодили, — подзадержались и после исламского нашествия.

Чтобы тебя не утомить, резюмирую: попал Сережка в чудом уцелевшую пещеру какого-то йогина. В те времена настоящие буддисты не по монастырям, а все больше по пещерам сидели и практикой занимались. Монахов еще не так много расплодилось, и Дхарме придавалось в первую очередь прикладное значение. Вот почему народ старался уединяться и работать с собственным умом, а не в монастырских пустопорожних дебатах участвовать…

Цыпленок без стеснения задрал футболку и стал отчаянно чесать себе живот. Он был белым, плоским, без единой складочки жира. «Срочно нужно помыться, а то блохи заведутся!» — объявила Полина.

— Серега подумал: «А вдруг Будда здесь — не просто так? А типа знак, указатель своеобразный». И легонько по нему костяшками пальцев постучал. И внезапно рухнуло изображение — вместе со стенкой из глины, на которой оно, как оказалось, было нарисовано. Рассыпалось в прах, будто и не было его вовсе! Как замок или затвор какой внезапно вскрылся!

Сережка расстроился: такую, мол, красоту разрушил, даже зарисовать не успел… Присмотрелся, а там полость, причем глубокая. Он фонарик зажег, взял его зубами за ремешок и руки внутрь запустил. И достал оттуда…

— Как в восточной сказке! — снова влез я. Полинка опять не обиделась, а лишь подтвердила:

— Так это и есть сказка. Но «настоящая» сказка, со счастливым концом! Короче, извлек он что-то типа длинного деревянного ларца-ящичка; тот уже развалиться норовил от древности. И достает наш гвардии сержант оттуда все эти чудеса: куцаб Гуру Ринпоче, завернутый в шелк, и отпечаток его руки на камне. Ну и три тханки, свернутые в рулоны. В маленькой-маленькой шкатулочке из хризолита три волоска хранились, медное колечко и желтая записочка. Ты ж их наверняка видел, да?

— Три? — переспросил я. — А где еще одна?

— Всему свое время, — отозвалась Поля. — Потом расскажу, когда дело дойдет. И вторая записочка обнаружилась, более подробная. Словно опись имущества, — улыбнулась она.

— Он, конечно, еще не предполагал, какие это сокровища! Но от потрясения сел на жопу и принялся лихорадочно думать — что со всем этим добром делать? И заодно — как отсюда выбраться: желательно живым, а не в цинковом гробу. Бой, кстати, давным-давно затих.

Решил дождаться, пока стемнеет. Попутно сожрал пару консервов из вещмешка, заел галетами, запил водичкой из фляжки. Разделся по пояс, до нижнего белья. Размотал тханки, обернул их вокруг себя, потом натянул форму. Затянулся потуже ремнем. Куцаб, шкатулочку и базальтовый скол засунул поглубже в вещмешок. И достал несколько толовых шашек с детонаторами. Ты ж, наверное, из личного дела знаешь, что он минером был? Ну вот, все это мерзкое барахло у него конечно же имелось… Потом, пока солнце позволяло, осмотрел засыпанный вход. Как я тебе уже рассказывала, он не напрямую в пещерку вел, а словно предбанничек такой там был, под углом. Вот почему вход в его убежище с обратного склона ущелья не просматривался.

Ему нужно было точно рассчитать несколько вещей. Первое — подобрать ровно столько взрывчатки, чтобы не переборщить и не погибнуть — а вдруг сама пещера обрушится! И второе — постараться сделать так, чтобы ударная волна уткнулась в угол, а не пошла по пещере гулять: существовал риск на контузию нарваться. Где-то руками, где-то саперной лопаткой, вырыл  несколько углублений, заложил шашки. Вставил детонаторы, провел к ним шнур… Сережка специально мне рассказывал, как он называется: не бикфордов, который, как в ковбойских фильмах, горит медленно, а… забыла…

— Первый правильно называется «огнепроводный шнур», «О-Ша», а второй — «детонирующий», «Дэ-Ша»: взрывается моментально и по всей длине, активируя капсюли-детонаторы одновременно.

— Во-во, именно так и объяснял!

Наступила ночь. Серенький залег в глубине пещерки, постаравшись укрыться под дальним карнизом, и запустил всю эту чертовщину. И еле-еле успел уши руками заткнуть и рот открыть! Бабахнуло так, что он минут пять в себя прийти не мог. Но часть завала все же вынесло! Образовалась щель, в которую можно было протиснуться. Он кое-как прополз и вверх по горе кинулся; хорошо, что фонарик еле-еле, но светил. Тут весь расчет был, что местные, если где-то и ошивались, побоятся ночью куда-то соваться. Ну или подумают, что шальная ракета прилетела.

Так и вышло! К раннему рассвету Сережка уже преодолел гребень и спускался по обратному склону хребта. Он не таким уж и высоким, кстати, оказался. И «зеленки» там побольше. Была опасность, что на кого-то нарвется, но так уж случилось, что наткнулся на своих. Вернее, на тех, кто уцелел. Они в камнях замаскировались и по рации «вертушку» вызвали: та поутру и прилетела. Повезло, что успел, а то мог бы и остаться… Навечно! Всего полчасика у него в запасе было!

— Он о своих приключениях кому-то еще рассказывал? И о находках?

— Да ну, ты что… — удивилась Полинка. — Зачем? Искать проблемы на свою жопу? Нет, Сережка другое придумал. Понимаешь, его все-таки в пещере во время взрыва слегка контузило. И остаток службы, меньше месяца, он провалялся в госпитале. Ну а там ребята ушлые были: вместе с «грузом-200» в СССР переправляли все что угодно: брали пустой цинковый гроб и набивали до отказа «посылочками». А ему еще так повезло, что на дембель он отправился именно с тем «бортом», который трупы на родину доставлял. Вспоминая, даже посмеивался: «Наверное, только я, дурак, додумался переслать таким образом кусок камня и три старые шелковые тряпки! Другие люди более серьезные вещи отправляли».

Я не стал переспрашивать про эти «серьезные вещи», мне и так было все ясно.

— А самое главное? … Как он понял, что…

— Не-не! — решительно перебила Полинка. — Лично я — мыться и спатеньки! Давай лучше определимся, что мне с тобой-то делать? Тебе действительно дома появляться нельзя?

Я пробормотал что-то типа «нежелательно светиться». И хотел пояснить причины, но цыпленок поднял ладошку и протестующе замотал головой:

— Ладно-ладно, потом разберемся. Утро вечера мудренее, хотя сейчас, увы, почти день. Тем более, кто у нас тут не ночевал и не жил! Я к этому привычная… Только (она оглядела квартиру) народ дрых в основном на паркете — диванчик-то один! Но предлагать улечься на полу неудобно… такому гостю-то. Тем более, после поездки мой спальник в настолько неприличном виде, что его только химчистка спасет. Давай договоримся: спим вместе. Я сейчас в таком состоянии, что готова оказаться в постели даже с дикобразом! Ну и надеюсь, что ты над моим сонным трупиком не надругаешься, правда ведь?

Полинка захихикала и умотала в ванную. Там зажурчала вода, одновременно заработала стиральная машинка. Через пятнадцать минут она вернулась; на ней была безразмерная мужская футболка с надписью «Polizei», служившая ночной рубашкой.

Забравшись ко мне на диван, она оценивающе провела рукой по цыплячьей голени, обильно покрытой короткими светлыми волосками, потом критически взглянула на шерстку, отросшую под мышками… «Уж извините, времени на косметические процедуры в экспедиции не было! Да я и так привыкла», — произнесла Полина. Откинулась на подушку и облегченно протянула: «Ну вот я и дома!»

От ее тела пахло простеньким детским мылом. Устраиваясь поудобнее, она невнятно пробормотала:

— Если встанешь раньше, чур не будить: я сегодня дошла до точки и намереваюсь хорошенько выспаться. Веди себя тихо! Когда проснусь, сваришь кофе: две ложки и без сахара. Сделаешь мне пару бутербродов и…

Я подумал, что она уже уснула. Но Полинка открыла глаза и четко добавила:

— А еще лучше — пять!

Последние слова прозвучали словно приказ. Я хотел было что-то ответить, но цыпленок уже сладко и уютно спал, бесцеремонно заняв бóльшую часть разложенного дивана.

࿇࿇࿇

Я отключился вслед за ней. Но спать пришлось недолго. Часа через два я почувствовал, что кто-то трогает меня за руку, и повернул голову. Девчонка, приподнявшись на локте, смотрела как-то странно, словно сквозь меня.

Очень тихо, находясь в непонятной прострации, она произнесла:

— Это… не ты его ищешь… Это он тебя ищет.

Оборвав фразу, Полинка упала на подушку и вновь легонько засопела, привалившись к моему плечу.

Глава 60. ПИОНЕРСКИЙ ТАЙНИК

Цыпленка на диване уже не было, зато на кухне кто-то развел бурную и суматошную деятельность. Вскоре Полинка принесла поднос (на самом деле, это был деревянный столик со складными ножками) и водрузила его рядышком со мною.

— Не удержалась, вскочила! — сказала она вместо приветствия. — Не терпится рюкзак разобрать, там ведь все мои сокровища! Давай быстренько позавтракаем, а потом… Ты вообще чем у нас занят?

— Что сегодня? Воскресенье, понедельник? … Да? — спросонья я соображал плохо. — Если б не твое появление, сидел в кабинете и копался бы в бумажках…

— О, вот и отлично! — обрадовалась она. — Наплюй на кабинет! Давай будем копаться вместе, но здесь! Гораздо интереснее!

Мы принялись уничтожать завтрак.

— Чего ты свой телефон из розетки-то не выдергиваешь? Зарядился, наверное, давно!

— М-м, — протянул я с набитым ртом. — Не хочу вводить тебя в заблуждение, но это не телефон.

— А что тогда? Ты пишешь наши разговоры?

— Скорее наоборот — не хочу, чтобы их подслушал кто-то еще. Одним словом, это портативный аппарат, который подавляет все «жучки» и прочую электронную чепуху в радиусе пяти или шести метров. Кстати, забыл предупредить: если ты ждешь звонка или захочешь набрать кого, скажи! Я его временно отключу.

— А кого опасаешься-то? Шпионов? — фыркнула она.

— Не-а. В первую очередь — своих коллег. Ну и прочих… — я не стал заканчивать предложение.

— Неужели так все серьезно? Им позарез потребовался Сережка? Или что-то еще случилось?

Я обдумывал ответ минуты две и решил быть откровенным.

— Как бы это сформулировать… Моим руководством поставлена только одна задача: найти! Но седьмое чувство подсказывает, что им интересуется кто-то еще, со стороны. И я примерно догадываюсь, кто это! Вот только говорить не хочу… К примеру, за мною самим уже неделю снует «наружка».

— То есть?

— Наружное наблюдение. Я ищу Сергея, а они присматривают, куда я двинулся, с кем повстречался. Судя по всему, рассчитывают, что выведу их на какой-то след. А я, признаться, не люблю, когда меня используют, особенно «в темную».

— Мда-а… Отказаться не можешь?

— Нет. Это ж моя работа; за нее платят деньги. Разве что удостоверение на стол швырнуть, но, чувствую, не пришло еще время. Да и вроде как считаюсь специалистом, который пока не провалил ни одного дела; вот почему может и хотел бы бросить, да не могу. Профессиональная гордость не позволяет.

— И что намерен делать дальше?

— Да то же самое, что собирался, не возникни ты на пороге… Опрашивать коллег, друзей и знакомых, копаться в папках на его работе. Хотя чувствую, что это абсолютно ложный след, а разгадка, если она вообще имеется — находится здесь.

Я указал в сторону алтаря. В это время Полина умудрилась всунуть мне в рот здоровенный трехэтажный бутерброд. Я чуть не поперхнулся.

— Понимаешь, в нашей работе девяносто девять процентов — это не драки, не погони с выстрелами, а именно перебирание старых бумажек. На одном вдохновении или догадках здесь не выедешь… Ну вот. Еще я постоянно обязан докладывать о своих действиях и выполнять указания руководства. А если говорить о планах, то на следующей неделе собираюсь проехаться в Москву или куда подальше…

— Зачем?

— Да странная штука получается. Начальство сообщило мне: телефон Сергея (тот, который личный) вскоре после исчезновения отметился в один и тот же день и примерно в одно и то же время сразу в нескольких регионах. Общий смысл: сам он никому не звонил, но мобильные сети зарегистрировали параллельное подключение его номера и именно его трубки (у каждой железки имеется свой вшитый код) в разных местах, как будто он носился туда-сюда на ковре-самолете. Поняла меня?

— Не-а… И что же?

— Одновременно мне дали несколько имен-фамилий его друзей (у нас это обозначается словом «контакты»), которые проживают в тех регионах: Москве, Питере и так далее… И их телефоны. А это свидетельствует, что им заинтересовались достаточно давно. Правда с какой целью — не знаю.

— Во круто! … Живешь-живешь, а оказывается, что ты у кого-то под колпаком!

— Примерно так. Кстати, я вот только что подумал: ведь о тебе они непременно тоже наслышаны; возможно — захотят выведать какую-то информацию или что-то еще… Одним словом, могут возникнуть проблемы: кто знает, что у них на уме! Ты где собираешься жить — здесь или у родителей? И чем будешь заниматься?

— Да где угодно! И там, и там. Диплом практически готов, осталось только обработать и внести материалы последней экспедиции. На это нужно дней десять… Ближе к лету — госэкзамены и защита.

— Хорошо. Тогда скажи: а нет ли у тебя какого-нибудь укромного местечка, где можно отсидеться? И чтобы о нем никто не проведал? Ну и чтоб родители не волновались. Только им про это место знать необязательно!

— О, спасибо, что напомнил! Выключи-ка свой хитрый аппарат: маме дозвониться нужно. Сообщу, что вернулась.

Я нажал на кнопку и ушел курить на кухню, деликатно прикрыв дверь. Веселый девчоночий голос что-то чирикал, живописуя подробности поездки. Я же включил свой «секретный» телефон и послал сообщение Дашке: «Работаю».

Затем выкурил три сигареты подряд. Разговор за дверью стих. Вернувшись в комнату, я вновь активировал «глушилку» и уселся на диване рядом с Полинкой.

— Ну так что?

— Маме доложилась! Все в порядке! Сказала, что наберу еды, на две-три недельки закроюсь здесь, отключу телефон и примусь за диплом. Папе передала привет. Правильно?

— Правильно! Так что насчет места: есть такое? Или подыскать?

Полина задумалась.

— В ста с чем-то километрах от города имеется одна деревенька. Там жила когда-то у бабушки с дедушкой моя школьная подруга. На участке, почти у реки, стоит летний домик; он прячется среди деревьев; с улочки его вообще не видно. Печка, душ под открытым небом, а «удобства» — в огороде. Мы там с нею часто летом торчали: голышом загорали, да в грязном пруду плескались. Она лет в двадцать замуж выскочила и умотала из этой страны; ну а я туда по-прежнему могу заявиться в любое время. Старички меня сами зазывали в гости. Накуплю подарочков, приеду и усядусь за работу. Мне, кроме ноутбука, для этого ничего не нужно: все основное в голове!

— В интернет выходить нельзя будет. И звонить со своего телефона — тоже, — предупредил я. — Выключи и даже вытащи «симку» и аккумулятор!

— Да подумаешь… Я ж часто родителям говорю: «Чик-чик, я в домике!»

— И что сие значит?

— Что заперлась, отключила мобильник и вкалываю. И свяжусь сама. Они люди привычные — ведь по месяцу и больше в экспедициях торчу.

— Ну и отлично, раз ты не против! Доставлю тебя я сам; правда, еще не решил — как именно. Накупим продуктов и исчезнем: я — в Москву и Питер, ты — в деревню.

— Послушай… А ты не мог… не мог бы показать список этих людей? Или страшная служебная тайна? Глядишь, что-нибудь дельное подскажу!

Я достал записную книжку, открыл на нужной странице и протянул ее цыпленку. Бегло просмотрев мои каракули, Поля хмыкнула:

— Мда… И откуда они их знают — ума не приложу! Это действительно наши друзья. Варвара — художник-скульптор, занимается литьем; москвичка. Лёня — директор турфирмы; постоянно в Непал, Вьетнам и Индию мотается; ну и разрывается между Питером и Москвой — у него там по ребенку от разных мам. Последнюю, насколько я слышала, угораздило попасть к нему в тургруппу; ну и подзалетела невзначай. — Полинка довольно хихикнула. — Секс-маньяк какой-то! У Ильзы — большой «восточный» магазин, даже не один. Мы там постоянно что-то дельное покупаем: новые книжки по Дхарме, благовония и прочее. Отличные все люди! И надежные…

— Буддисты?

— Ну да. Других не держим… Ой, кстати! — она подошла к одной из полок. — Видишь, тут место пустое образовалось? Книг двенадцать не хватает. Не ты, часом, позаимствовал?

— Насчет «не хватает» — не в курсе, но пустое место — точно вижу! А в воровстве замечен не был…

— Верно! И это означает, что Сережка в мое отсутствие успел-таки в Питере побывать.

— С чего ты взяла? Уверена?

— Ага. Еще до моего отъезда мы занялись ревизией, а то на полках уже ничего не помещалось! Отобрали с десяток изданий, которые нам уже не потребуются, а другим могут быть интересны, и решили отдать их Ильзе…

— Так может он по почте отослал?

— Ну, может и так… Но дело в том, что он сам собирался туда с оказией махнуть. Во-первых, там планировал объявиться один из наших учителей. Ну а во-вторых, мне кажется, что Сережка хотел Ильзу повидать… Не исключаю, что когда-то между ними что-то было. Она, правда, старше меня лет на десять, но очень даже ничего!

Я отследил в ее голосе слегка напряженные нотки и решил сменить тему.

— А ты в курсе, что Серега в отпуске в Непал летал? — я опять покопался в блокноте и продемонстрировал ей свои записи… — Смотри! Тут так и написано: «Путь к Кайласу», генеральный директор — Леонид Пилатов!

— Знаю, что собирался, — ее ответ прозвучал неожиданно сухо. — Я ж в своей экспедиции проторчала почти два месяца. А он, значит, попозже уехал.

— Что-то у вас было не так? — задал я нескромный вопрос, вновь уловив изменившуюся интонацию.

— Не, вроде все в порядке… Или почти все! Но вообще, почему-то показалось, что он от меня на некоторое время отделаться хочет. Наверное, намеревался побыть в одиночестве.

— А такое раньше случалось?

Поля помедлила с ответом.

— Знаешь, мы люди свободные; живем без обязательств — и нам вместе хорошо, интересно, плюс — есть чем заняться. И собираемся жить так дальше очень долго. Но если, — она замялась — если бы, к примеру, мне довелось с кем-нибудь переспать, или ему — кем-то увлечься, это не переросло бы в проблему. И отношения однозначно остались бы теми же.

Я, честно говоря, не знаю, поймешь ли ты, но когда очень любишь человека — действительно любишь! — то стараешься и хочешь, чтобы ему было хорошо — всегда и везде! И даже не столь важно, с кем именно. Если бы я оказалась ревнивой дурой, или Сережка возжелал меня привязать покрепче, все кончилось бы гораздо хуже: это уже не любовь, а удовлетворение эго! Собственничество! А когда по-настоящему любишь, то не сковываешь человека по рукам и ногам «вечными» клятвами и обязательствами, а, наоборот, предоставляешь ему полную свободу… И тогда, как следствие, он никуда и не уходит! И по сторонам на завлекательных девок не глядит, даже если перед ним голой задницей вертят! … Понял немножко?

— Чуть-чуть… Я тоже стараюсь ни к кому не привязываться. Да и себя связывать не даю.

— Короче говоря, он почему-то последнее время хотел побыть в одиночестве. Впрочем, у нас такое и раньше случалось. Не то чтобы мы друг другу надоедали, а просто находились занятия, которые требуют уединения. Вот почему я ему даже и не звонила: беспокоить не хотела. Да и знала, вернее, чувствовала, что у него все в полном порядке. У нас с ним связь очень тесная… Знаешь, какая?

Полинка коснулась своего лба, а потом дотронулась до моей головы.

— Примерно вот на таком уровне. Тут и слов не надо!

Внезапно она подскочила:

— Ох, какая ж я дура!

Схватив миниатюрный кувшинчик (не больше указательного пальца) с узким горлышком, Полинка перевернула его и принялась судорожно трясти.

— Вот глупая! Совсем забыла!

— Что это ты делаешь?

— Да это… наш «пионерский тайник»…

Я поднял брови.

— Ну прикол такой! Ты пионером-октябренком что ли не был? В лесу секретные тайники не устраивал? Мы сюда друг другу записочки подкладываем, допустим: «С добрым утром! Я уже свалил на работу. Завтрак на плите». Или просто: «Люблю тебя!»

Она тряхнула кувшинчик еще сильнее… и оттуда внезапно вывалилась свернутая в трубочку бумажка. Я мгновенно поднялся с дивана и подошел к Полинке.

— Вот! — торжествующе доложила она. — Отвянь! Чур, сначала я!

Она пробежалась по записке и вручила ее мне. Я всмотрелся в четкий почерк:

«Моя хорошая! Я тебя очень люблю! У меня все замечательно. Не беспокойся, если какое-то время после твоего возвращения буду отсутствовать. Целую!»

На записке была аккуратно проставлена дата. Я открыл календарь, напечатанный на последней странице своей записной книжки. И замер, ошарашенный.

То был день, когда я первый раз переступил порог этой квартиры.

Глава 61. ТИХАЯ СЕМЕЙНАЯ ЖИЗНЬ

Я не стал говорить о своем открытии Полинке. Тем более что она уже была поглощена разбором рюкзака. Вскоре все свободные места в квартире: столешницы, полки и даже часть пола были оккупированы битыми черепками, частично сохранившейся глиняной посудой и прочим археологическим хламом. Под каждую вещицу Полинка подкладывала чистый листик бумаги, нумеровала его и чертовски быстро делала какие-то пометки. Попутно она восторженно и безостановочно щебетала, увлеченно повествуя об истории той или иной находки. Периодически цыпленок подсовывал мне под нос очередной глиняный обломок и предлагал восхититься «вот этим нехарактерным узором». Часа через три полковник и сам, похоже, превратился в большого специалиста и мог без труда отличить поделки древних согдианских мастеров от грубой посуды местных азиатских ремесленников.

Заряжаясь ее неподдельным восторгом, я внезапно рассмеялся.

 — Ты чего?

 — Да припомнил Савелия! Вы с ним точно два сапога — пара… Энтузиасты, блин!

 — Ну так! — Полинка расплылась в счастливой улыбке. — Только «три сапога». И третий — это Сережка!

Наконец волшебный рюкзак иссяк. В квартире царил полный разгром! Цыпленок удовлетворенно прошелся по комнате, окинув гордым взором результаты свои титанических трудов. Потом Поля засунула грязную рабочую одежду, валявшуюся на самом дне, в стиральную машинку и присела передохнуть.

— Красота! — восхитилась она. — Сгоняй-ка и сооруди чай!

Я, как и вчера, вновь безропотно повиновался. Мною, похоже, еще никто и никогда так не командовал, но почему-то это даже забавляло. Мне определенно нравилось ухаживать за этим маленьким, целеустремленным и непоседливым человечком… Я послушно вернулся с двумя чашками и уселся рядом.

— Слушай, все забываю спросить, а как вы познакомились-то?

Цыпленок подул на чай и протянул: «О-о, это отдельная история! Сча расскажу».

— Была я тогда малолетней дурочкой, — начала она…

— Постой-постой, а сколько тебе сейчас?

— Скоро двадцать шесть! — гордо отозвалась Полина.

На моем лице отобразилось изумление:

— Вот фокус! Никогда б не подумал. Ты ж реально выглядишь лет на девятнадцать! Я даже засомневался насчет твоего пятого курса…

— Так получилось. Наверное, совсем не слежу за собой, плюю на диеты и жру все подряд: каши, мясо-сало; не торчу в спа-салонах, вот и утратила ориентиры возраста. У меня голова вечно другим забита! — хихикнула она. — Ладно, не перебивай! Я ж на истфак с подачи Сережки поступила; это вообще-то второе образование будет. А так я закончила художественное. И даже с годик поработала — в керамической мастерской. Рисую, леплю, обжигаю… Еще в детсадике начала с красками и пластилином возиться.

Но дело не в этом. Встречалась я тогда с одним, — Полинка употребила малоцензурное слово, — и влюблена по-молодости была просто по уши. Назначил он мне как-то внезапную встречу в кафе. Ну я подхватилась, все бросила и побежала. Сидим за столиком: людно, шумно… Он что-то заказал. Я такими глупыми глазками на него нежно смотрю, как дойная корова на лугу. А он внезапно сообщает, типа «кончено у нас»! Ничего больше не будет! Мол, залетела невзначай от него одна девчонка, вот и собирается жениться. А меня сюда зазвал, чтобы в последний раз вместе посидеть… и расстаться.

Я начинаю реветь. Не то чтобы в голос (народ кругом); но сижу и плачу. Слезы текут и текут. И ему говорю: «Вали отсюда, видеть тебя не хочу. Не звони и не пиши больше!»

Он помедлил для приличия минутку… и исчез.

Подумала: «Напиться, что ли?» Тут официант как раз с заказом возник, ну я и попросила у него водки. Хорошо, что деньги с собой были, догадалась захватить. Тот фыркнул, оглядел меня, но принес. Выпила одну стопку, вторую. Сижу в одиночестве, а глаза на мокром месте. И нос красный, аж неудобно! Сопли, слезы…

Рядом компания какая-то тусовалась, очень гадкая. На меня посматривать начали. Жлобье местное… А за соседним столиком что-то отмечали две парочки: здоровенные такие взрослые парни и две женщины с ними: с виду приятные, порядочные, но абсолютно неприметные. Я даже лица сейчас вспомнить не могу.

«Отличное описание: именно такими бывают наши оперативницы очень высокого класса — и не запомнишь!» — подумал внимательный полковник, но не стал перебивать рассказ.

— Вижу, один из них, постарше, разок на меня внимательно взглянул, другой… Потом на улицу вышел: перекурить, наверное, встретить кого или позвонить (в кафе шумно было). И внезапно ко мне подсел!

— Сергей? — спросил я. Полинка утвердительно моргнула.

— Помню, спрашивает: «Школьница, что случилось? Мальчик бросил?» У меня в горле комок, дыхание перехватило, я и ответить ничего толком не смогла. Просто уткнулась в этого чужого парня и заревела. Прям в костюм — сопливым носом! А он говорит: «Ну что ж поделаешь, привыкай. Жизнь вся и состоит из встреч и расставаний». Меня к себе притянул и по голове погладил. Тут мне так спокойно-спокойно почему-то стало. Подумала: «Да фиг с ним, с этим ухажером! Свалил — и черт с ним!»

Минут двадцать мы вместе просидели. Он мне что-то такое ободряющее на ухо периодически говорил, ненавязчиво и спокойно… Я слезы вытерла, высморкалась. Тот еще раз пристально взглянул, прямо в глаза: «Вот так лучше. Иди-ка умойся, а потом на улице свежим воздухом подышим».

Я в туалет сбегала, и мы к выходу пошли. Он мне молча пачку протягивает: держи, мол, полегчает! Я свою первую сигарету в жизни мужественно закурила, тут же закашлялась, расчихалась… Все это летит прямиком к нему на рубашку; неудобно — жуть! Он смеется: «Бывает… Тогда лучше не начинай». Достал платок, вытер мне нос и слезки, прям отец родной! И говорит: «Ладно, давай-ка за наш столик».

Мы вернулись. Он перенес мой стул — вместе с блюдами и полулитровым графинчиком. Ну и у них, конечно, своя выпивка имелась. Только сами они почему-то трезвыми были; а точнее — алкоголь на них почти не действовал. Я пустую стопку подняла и на него так вопросительно смотрю, типа: «Можно мне тоже водки, папа?» Он опять улыбается: «Тут все люди взрослые! Сама решай. Запретить не могу, но и специально подливать не буду».

И потом добавил: «Хочешь, при всех пообещаю, что никогда в жизни не буду тебе ничего запрещать?» И на меня смотрит, ответной реакции дожидается. «О! — думаю, — куда дело движется! Ага, разбежался — типа "всю жизнь" и прочее!» … А сама почему-то руку ему отважно протягиваю и говорю: «Идет!»

Он ее осторожно пожал и не отпускает. Компания смеется над нами. Кто-то предложил: «Давай, разобью!» … Разбили! Я на них смотрю: вроде нормальные такие люди, легкие в общении; скорее не супруги и не две влюбленные парочки, а просто коллеги, которые что-то вспрыснуть решили после работы. Ну и расслабилась… Короче говоря, допила я этот графинчик! Не пьяная, но просто голова кружится с непривычки и ноги ватные. Спустя часа полтора он говорит: «Ладно, ребенок, на сегодня хватит. Давай-ка я тебя домой доставлю».

Я согласно киваю, потому что силенок уже не осталось. Расплатилась (ему не позволила), а он такси вызвал… Понимаешь, я его почему-то совсем не боялась, хотя в первый раз видела. Это я много позже поняла, что он изумительно умел с полпинка в любую компанию вписаться и к любому человеку в доверие войти — мама не горюй!

— Так оперативник же… — но Полинка не услышала мои слова…

— Адрес назвала, а он со мною увязался; переживал, чтобы таксист с пьяной дурочкой ничего плохого не сотворил. Довез до родительского дома и говорит: «На тебе мой телефон, на всякий случай. Худо будет — звони!» А мой даже и не попросил.

Я бумажку, не глядя, скомкала и в сумку бросила. Попрощалась. Пару раз икнула и на нетвердых ногах домой двинулась. Так мы и расстались… Да, а утром меня тошнило — просто кошмар! С тех пор я крепче вина ничего не пью… Не, вру! Когда в экспедициях случается сабантуй — день рождение чей-то, приходится, зажмуриваясь, глотать. У всех этих бородатых докторов наук все равно, кроме спирта, отродясь ничего не водится!

Полинка помолчала.

— Неделя прошла нормально. А это самое «худо» наступило чуть позже: опять я от случившегося загрустила. Прямо реальная черная полоса в жизни: все из рук валится, никого видеть не могу! И родителям особо не расскажешь, нагружать их лишними проблемами не хотелось. Копаюсь как-то бесцельно в сумочке, а оттуда счет из кафе выпал, прямо мне в руки. Смотрю: чей-то телефон, а рядом крупно написано: «Сережа. Скорая помощь». Тут я все и вспомнила.

И возникла у меня от тоски и безнадеги дурная мысль: дай, думаю, позвоню. Время ближе к вечеру. Набираю номер и безо всяких там «здравствуй» спрашиваю: «Ты сейчас один?» Он мой голос сразу же узнал и спокойно так ответил: «Для тебя — один»… «Можно, я приеду? Ты ж обещал помочь, да?» Он не удивился (будто ждал) и мгновенно адрес продиктовал.

Ну… я подорвалась… и приехала! Даже не раздумывала!

— И что дальше?

— Дальше он меня без особых предисловий и церемоний сразу под душ засунул. Потом спать уложил. Вполне целомудренно, не приставая. Пару дней я у него отлеживалась (это как раз выходные были), а он за мной ухаживал, как за больною. А потом… потом там и осталась! И мы стали жить вместе. Тихой семейной жизнью.

Полинка улыбнулась.

— Ну и каким он был? Вот ты к нему попала в первый раз, осмотрелась… Что решила?

— Мне однозначно интересно было! Подумала, что человек серьезный, занимается археологией, возможно где-то преподает. Это потом только узнала, кем он на самом деле был, месяца три спустя. Думаю: «Во, дела! … Влипла, девочка!»

— А родители не против были?

— Нет! Они у меня современные. Вернее, не так… «Современным» — все до лампочки. Понимающие, вот! Наоборот, скорее радовались, что мужчина надежный рядышком объявился. Да еще и подбил второе образование получить! Им даже приятно было, что за дочку кто-то серьезно взялся, ну и не волновались. Тем более, я на два дома жила — то там, то здесь.

Да, пока не забыла! Вот что хочу про ту случайную встречу досказать… Когда он мне признался, где на самом деле работает, я еще раз в голове ситуацию прокрутила… Ну то есть когда заплаканная дурочка в одиночестве напиться решила. Я поведение той компании припомнила и поняла, что они не просто там что-то отмечали, а работали.

— Это как?

— Тебе ж лучше знать! Как это у вас называется, «оперативное мероприятие», да? Короче говоря, они за теми жлобами наблюдали, которые рядом ошивались. Там у них какая-то бандитская «стрелка» была…

И те две женщины с ними не просто так сидели; это тоже их сотрудницы! Почему так уверенно об этом говорю? Я у него специально переспросила, примерно через полгода. Он сначала отнекивался, а потом подтвердил. И весь прикол еще в том, что он и знакомство со мною тоже в оперативных целях использовал, чтобы поближе к чужому столику подсесть. И послушать — о чем они там базарят. Ясно?

— Ясно. Использовал глупенькую девочку в целях оперативного прикрытия.

Полинка захохотала:

— Ага! А я-то, дуронька, клюнула… Подумала: «любовь-морковь» и прочее. Самой смешно потом было! Он, Серега… такой…

— Какой?

— Да трудно даже сформулировать… Как вода, вернее — как неспешный поток, даже ручеек. Вначале мягкий, ненавязчивый, в любой ситуации меняет форму, но потом полностью перестраивает окружающую среду под себя: в своих интересах и целях… Видел, как ручей в горах течет?

 — Да.

 — Вот-вот! Если прежнее русло заросло, иссохло, или преграда какая случилась, то будет искать путь меж камнями, параллельно их неспешно подтачивая. Еще лучше — несколько путей, про запас! Журчит себе тихонечко, никуда особо не торопясь… Но случись возможность — тут же разливается вширь, захватывая все возможное пространство. Глядишь, а горный обвал, что дорогу ему преграждал, давным-давно в песок перемолот.

— О работе рассказывал?

— Да ну… ты что! Ни граммулечки! Ни слова.

— Ну хорошо. А можно о такой интимной вещи узнать — как он тебе квартиру-то подарил? Не хочешь — не говори; но только учти, что со стороны это выглядит как-то… Одним словом — немного подозрительно.

— Я и сама так подумала, — согласилась Полинка. — Тут для меня непонятная вещь: зачем?! Мне это жилье сто лет не нужно: у меня большой родительский частный дом. Какой-нибудь из бывших жен насолить, или Машке чтобы не досталось — вряд ли! По идее, квартира была в его собственности; наследовала ее дочка. Но не думаю, что Серега хотел ее как-то обидеть. Более того, лично я решила, что если (тьфу-тьфу!) случится чего — то здесь ее поселю. И переберусь к родителям. Пора девчонке самостоятельную жизнь начинать; тяжело с мамочкой-то!

— Может он предвидел, что когда-нибудь вот так бесследно исчезнет? И, поскольку дочка тогда была еще несовершеннолетней, не хотел, чтобы экс-жена квартирой распоряжалась?

— М-м… Здесь надо подумать. Знаешь, возможно ты и прав. А тут… тут я внезапно в доверие втерлась! — усмехнулся цыпленок; тут же приподнял футболку и опять принялся отчаянно чесаться. — Вот черт! Может и в самом деле блошки завелись? Кто-то меня в аэропорту точно кусал… Ну-ка поищи!

Я внимательно осмотрел ее живот; на всякий случай — бесцеремонно заглянул в пупок. И доложил: «Живности нет! А в крайнем случае — сдам тебя в ветлечебницу!» … И затем спросил:

— А ты как на предложение отреагировала?

— Подарить? Отнекивалась и даже отбивалась. А он одно только мне сказал: «Так нужно!» Ну я и согласилась. Случались иногда ситуации, когда я его тупо и беспрекословно слушалась. Подчинялась! Веришь мне?

— Да. А расписываться вы не собирались?

— Нет. А зачем? — удивленно взглянула на меня Полинка. — Нас и так все устраивало. — По-моему, главное любить друг друга! А кольцо на пальце (или ярмо на шее) — это дело десятое.

— Понятно. Теперь скажи очень важную вещь, которую я сам для себя прояснить хочу. Серега — буддист? Бонпо? Или просто историк-археолог, который, надев погоны, этой темой до сих пор интересуется и с ней работает? … Хобби?

Цыпленок недоуменно распахнул ресницы:

— А ты что — разве сам до сих пор ничего не понял?

Вопрос некоторое время висел в воздухе, и лишь спустя минуту я отозвался:

— Наверное, чуть-чуть понял. Но хотел бы получить подтверждение от тебя лично. Да — значит «да». Нет — «нет»!

Полина тоже замолкла, подбирая нужные слова.

— Сережка скрытно занимался бонскими и буддийскими практиками около тридцати лет. И приступил к ним почти сразу же после возвращения из Афганистана.

И добавила:

— Последние годы — совместно со мною… Сейчас я тебе расскажу подробнее. Но давай-ка сначала передохнем и перекусим. А то устала я эти черепки разбирать. Жрать хочу!

Глава 62. ТЕРТОН

Пока Полинка сооружала на плите ужасающе громадную яичницу на сале, я пошутил:

— Куда ж в тебя столько влезает?

— Отстань, — отмахнулась она деревянной лопаточкой. — Во-первых, я действительно оголодала! Во-вторых, у меня чудесный метаболизм. Наверное, смогла бы переварить и замечательным образом усвоить даже ковбойское седло вместе с прочей сбруей! Смотрел «Хороший, плохой, злой»? … Да? «Люди делятся на два сорта: у одних в руке пистолет, а другие — копают. Так вот: ты — копаешь!» Последнее ж про нас, про археологов!

— Слушай, а что ты пыталась сказать ночью?

Она бросила удивленный взгляд, тут же отдернула руку от сковороды: «Ой, обожглась! На, пожалей!» — и сунула мне ее, словно для поцелуя. Я бережно приложился к ладошке губами.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну как… разве не помнишь? Ты разбудила меня и произнесла одну интересную фразу…

— Во, чудеса какие-то, — пожал плечами цыпленок, — я мертвецки дрыхла и ничего не говорила!

— Разве?

Полинка изобразила недовольную гримаску:

— Не пори чушь! Я мирно-мирно спала! Уверена!

— Ну ладно, — миролюбиво согласился я.

Яичница угрожающе шкворчала и плевалась салом, поэтому Поля отвернулась к плите. Но через три минуты она потушила огонь и спросила:

— Так что было-то? Может, это спросонья?

— Вряд ли, — опроверг я. — Мне запомнилась очень четкая фраза. Ты сказала что-то типа: «Не ты его ищешь, а он — тебя!» … И потом сразу вырубилась.

— Странно, — сухо и непонимающе отозвалась она. — Нет, извини! Я не в курсе… Лучше быстренько тащи хлеб, ложки и перебирайся на диван! — И почему-то рассмеялась.

— Ты чего?

— Да про диван, но к тебе эта история не относится… Просто припомнила один смешной случай из совместной жизни. Сережка, бреясь поутру, как-то абсолютно не в тему заметил: «Только в нашей сумасшедшей семейке мальчик и девочка могут, обнявшись, валяться на диванчике, увлеченно разбирать коренной тибетский текст двенадцатого века и попутно нещадно критиковать современный бредовый комментарий к нему!»

… И мы принялись хохотать, аж минут пять остановиться не могли. Вот так-то!

࿇࿇࿇

Сковородка опустела моментально, причем я благоразумно оставил хозяйке две трети яичницы.

Мы сидели вполоборота друг к другу, подобрав ноги. На столике испускал пары третий по счету чайник. Я приготовился слушать дальше.

— Итак, на чем остановились-то? — спросила Полинка. — Ага… Короче, Сережка демобилизовался весною и доставил все эти реликвии домой. И начал искать человека, который помог бы разобраться. Сам понимаешь, что ни здесь, ни в Москве никаких специалистов он так и не нашел. Не было их тогда попросту. Ну а тибетские и прочие ламы в восьмидесятые годы в страну почти что не заглядывали. «Заграница» для нас тоже была закрыта. Но у него так чесалось и свербило побыстрее разузнать — что ж за сокровища достались ему в пещере, что он решился на единственно разумный поступок: купил билет и отправился в Бурятию. Наобум! Не зная: куда едет, к кому… то есть, как кривая вывезет.

Очутился в Улан-Удэ… Город как город. Разведал, как до ближайшего дацана, местного монастыря, добраться. Ну и ошибся слегка, не в том месте вышел. «Фиг с ним, осмотрюсь»… Интересно ж! Вторая половина дня, деревенька какая-то. «Иду, как дурак, по поселку и не знаю, куда сунуться. Местные на меня с подозрением посматривают: откуда мол, эта белая ворона прибыла?»

Но ему все же повезло: наткнулся на кого-то из русских. Те советуют: «Вон в тот дом зайди! Когда-то там старый лама жил, правда репрессировали его, как и остальных, в тридцатые годы. То ли сразу расстреляли, то ли в сталинском лагере сгноили. Ну а сейчас там внук обитает, может чего дельное подскажет»… Серега в калитку постучался. Выглянул молодой парень, толстый такой. По-русски еле-еле говорил. Естественно, он к Гелуг относился (все они там гелугпинцы), вот почему на тханки взглянул, но ничего не сказал. Похоже, неинтересно ему это было. Или просто чужаков недолюбливал… Как вариант — осторожничал; времена на дворе стояли тяжелые! Но, поразмыслив, все же сказал, что на отшибе, километров за двадцать, обитает один древний дедушка. Живет самой обычной жизнью, с многочисленной семьею, но, добавил толстяк, «ты б у него побывал».

Сережка, обрадованный, запомнил, куда двигаться; купил, как посоветовал парень, в сельском магазинчике несколько пачек прессованного чая, печенье, конфеты, типа для подарков, ну и рванул пешком, на ночь глядя. Летом, правда, не так темно было, да и рассвело рано… А он, странно, и не устал совсем: «Как будто ноги сами дорогу искали!»

Вроде добрался… «Стоят примерно в километре несколько домишек. Кони пасутся, другая живность. Тишина, спокойно так… Нет никого. И море, просто море красных цветов!»

Вдруг видит: впереди два огромных волкодава! Шерсть длинная, лоснится, но почему-то ни одного репья на них не было… Огляделся — и отбиться-то нечем. Да и не отобьешься от таких псов!

Сережка смотрит на собачек, они — внимательно-внимательно! — на него. Потом окружили и, как он сам сказал, «словно дорогу стали показывать. Я и иду: деваться все равно некуда! Как под стражей».

Короче, часов в пять утра наткнулся он у первого же домика на деда в каком-то тряпье, типа засаленной ночной рубашки. Хозяин то ли травки целебные на огороде рвал, то ли просто в кустах мочился. Дедуля взглянул на пришельца, но без всякого удивления. Свистнул как-то по-особому, собаки сразу развернулись и преспокойненько ушли, только что «до свидания» не сказали… Потом старичок подошел, коснулся лбом лба, буркнул что-то непонятное и в сторону входа показал.

Он, кстати, ни слова на русском не знал. Жил один — в маленькой лачужке, отдельно от семейства. На столе, когда зашли, уже две пиалы со свежезаваренным чаем стояли, будто старичок специально к нежданному визиту готовился. Сережка вытянулся во весь рост и голову разбил о балку — так там тесно было.

Хозяин, кряхтя, в другой домик побрел. Он еле-еле ноги переставлял. Растолкал и привел какого-то паренька — внука или даже правнука. Тот в школе учился, поэтому по-русски понимал. Дедуля уставился на гостя и что-то недовольно так пробормотал. Внук переводит: «Зачем ты к этому толстому поперся? Сразу ко мне нужно было идти!»

Сережка, образно говоря, так на жопу и сел! Но виду не показал. Спрашивает: «К какому толстому?» … Хозяин смеется: «Что, уже позабыл его?»

Серега задумался: что за чепуха творится? Откуда он знает? Или тут так быстро слухи распространяются? А дедушка дальше его добивает своим ясновидением: «Ну ладно, я ж знаю, что ты ко мне с подарками. Доставай!»

Выложил он печенье, конфеты и чай на низенький столик. А дед в сторону рюкзака нетерпеливо кивает, будто намекает: «Не тяни!» Сережка опять тихохонько удивляется, но делать нечего: распаковал тханки, куцаб, кусок базальта и ему протянул. А последними — отдал хризолитовую шкатулочку и две «записки», большую и малую.

И видит такую внезапную картину: дед плачет! Откровенно и конкретно, аж бороденка мокрая. Потом что-то мальчишке шепнул на ухо; тот мигом на полу в поклоне распластался. Сережка спустя много лет признался: «Вообще ничего не понимаю! Но и мне что-то такое через секунду в горло вступило… Так и сидим: дед реально слезу пускает, и я — дурак дураком».

Через пару минут хозяин что-то сбивчиво начал ему объяснять. Паренек переводит: «Я ждал уже месяц и готовился к твоему приходу. Но чтó именно мне доведется увидеть — даже представить не мог!»

И на все эти вещички торжественно указал. Затем дед, поминутно охая и хватаясь за поясницу, трижды с большим трудом перед алтарем распростерся и принялся бережно, прикладывая к голове, их туда выставлять.

Потом перед гостем на коленки бухнулся. Честно упал, не вру! Сказал что-то типа: «Не волнуйся, но пусть они немножко здесь побудут. Я ничего не заберу. Для меня уже счастье, что перед смертью их увидел и в руках держал!» Мальчишке чего-то крикнул, и тот унесся. Пока чай пили, дед успокоиться не мог, просто места себе не находил: то к алтарю подойдет и ахнет от радости и восторга, то к голове куцаб приложит, то чужую руку норовит погладить, а то и поцеловать… Тут и внук вернулся, с большим-большим деревянным подносом. Дымящееся вареное мясо кусками, местный алкоголь — полная сивуха! Лепешки, овощи какие-то немудреные. Посредине — пиала с чем-то красным. Серега жестами вопрошает: «что это такое?» Мальчишка объясняет: «свежая кровь».

«Ни фига ж себе», — думает наш сержант-дембель, он же — студент-второкурсник. — «Во дела!»

Тут у дедули вид внезапно серьезный стал; подсел он поближе и что-то такое бормотать начал. Внук тужился-тужился, подыскивая слова, но потом все же перевел… Сейчас я попытаюсь вспомнить, — перевела дух Полинка, — ну или хотя бы общий смысл пересказать…

— «Я про тебя кое-что знаю, — сказал он. — И понимаю: ты пока в неведении — что именно попало в твои руки и какова ценность этих реликвий! Ты еще не осознаёшь, какие дороги привели тебя к этому кладу-терма, и что случится дальше. Но у меня сегодня огромная радость! Радость не только в моем доме, но и во всех деревнях, городах, во всей нашей маленькой стране. Вот почему я собираюсь сделать сейчас благодарственное подношение-пуджу и прошу разделить ее со мною!»

… Ну что ж поделаешь, отказываться что ли? Сережка кивает. А дед еще что-то талдычит, настойчиво и убедительно. У внучка от напряжения и сосредоточения на лбу аж испарина выступила, но он-таки справился:

— «Понимаешь, — говорит дедуля, — твоя благая карма привела к перерождению в мире, где заходит солнце, среди белолицых людей. Но некоторые обстоятельства препятствуют памятованию — кем ты был раньше. Поэтому, чтобы с течением времени заново вспомнить все, что знал и умел, и впоследствии принести благо бесчисленному количеству живых существ, ты должен принять у меня Прибежище в Дхарме. Да и выбора-то особо нет…»

— При последних словах — «выбора нет» — дед весьма ехидно подмигнул и начал свою жиденькую бороденку оглаживать. И к алтарю отошел… И тут Сережка, внезапно для себя самого, молча стал на колени и склонил голову. Согласен, мол! … Не раздумывая, абсолютно спонтанно! Но недоумевая: «Что со мною творится-то, а? Что вообще, блин, происходит?!»

Дедушка удовлетворенно хмыкнул. И тут преобразился он; выше ростом что ли стал, да и лицо изменилось. Был как старый пень, стал как снежный лев: величественный, даже грозный! Свистнул мальчишке и принялся свое тряпье скидывать. Паренек мгновенно раскопал на полках красивые, но очень ветхие одежды. Воссел хозяин на своем старом продавленном ложе, словно на троне, а внук его еще и покрывалом каким-то укутал. И лама царственным жестом нашему Сережке место у своих ног указал, прямо на дощатом полу.

… Ой, прости, чай начал действовать, сейчас штанишки обмочу! — прервалась Полинка на самом интересном месте и упорхнула в туалет.

Глава 63. КРЮЧОК И НАЖИВКА

— Короче говоря, достал лама из специального чехольчика свои ваджр и дильбу… Чуть забегая вперед: вон они стоят, на полочке. Видел? Это его!

Я встал и слегка качнул колокольчик. Тишину комнаты внезапно прорезал исключительно чистый звук. Он удивительнейшим образом совпадал с тональностью голоса Полины. Та нетерпеливым жестом подозвала меня обратно на диван.

— И получил тогда Сережка не только буддийское Прибежище, но и свое первое в этой жизни буддийское посвящение. Ибо старый мастер оказался большим хитрецом: дал ему Прибежище, а потом принялся притворно сокрушаться: «Ох-ох, что ж я, старый дурак, запамятовал совсем: как же ты будешь в пудже участвовать? Нельзя ведь! Сначала нужно посвящение получить»… Тут самого Сережку интерес разобрал. Поймал его лама на крючок и очень ловко и сильно подсек — уж такова была наживка! И только полгода спустя, смеясь, в этом признался.

Долго вся эта церемония длилась, включая объяснения. Внук переводить замучился! И лишь потом к пудже приступили. До поздней ночи они втроем сидели, запершись. Вздремнули немножко, а на следующий день мастер продолжил посвящение…

— Извини, перебью. Объясни про Прибежище и прочее…

— Ы-ы, — разочарованно протянула она, — а разве Савелий Дмитриевич не успел?

— Нет, — коротко ответил я, — на лекции времени не хватило, ну а потом мы другими важными делами занимались.

— Ясно — лакали мой коньяк! — с иронией констатировал цыпленок. — Ну хорошо, расскажу, но коротко. Только пообещай, что потом еще и сам подробненько прочитаешь, ладно? Мне ж вовсе не интересно перед тобою распинаться, если все мимо пролетит…

Я дал полушутливую клятву, сложив руки у сердца. Полинка благосклонно кивнула: «Хорошо, верю!» И продолжила:

— Буддийское Прибежище принимается на трех уровнях: внешнем, внутреннем и тайном.

Первый характерен для всех школ, независимо от их уровня и направления. На внешнем уровне принимают Прибежище в Будде (как в просветленном и реализованном существе, примеру которого собираются следовать), в Учении — Дхарме (которая служит источником наставлений для достижения состояния Будды) и в Сангхе (благородном собрании буддийских учителей и их последователей, то есть в «друзьях на пути»).

На внутреннем уровне ты принимаешь Прибежище в своем гуру, а также в просветленных существах — идамах и дакини. Это Прибежище характерно только для тибетской тантры, Ваджраяны. Почему ты принимаешь Прибежище в своем гуру, а не в Будде? Это объясняется очень просто. Дело в том, что ты не можешь получать наставления от исторического Будды Шакьямуни напрямую, ведь его физическое тело давным-давно покинуло этот мир. А на общение с другими просветленными существами, увы, у тебя пока не хватает способностей. И эти тайные поучения могут придти только от одного человека, называемого «лама», или «гуру», который входит в непрерывную линию передачи Дхармы. Вот почему он драгоценнее, чем сам Будда. Он — источник не только благословений, знаний и методов, но и прямого постижения сути.

Есть еще и третий уровень, тайный, но, боюсь, ты его пока не поймешь. Он характерен только для Дзогчена, «Полного Совершенства». Тут Прибежище принимается в трех измерениях, которые являются неотъемлемой совокупностью твоей собственной просветленной природы: в Дхармакайе, Самбхогакайе и Нирманакайе… Что, полегчало от такого объяснения? — ехидно усмехнулась Полинка.

— Надо обдумать, — уклончиво отозвался я. — А про посвящение что скажешь? Как оно происходит?

— Ну-у… тут непростой разговор. Старенький лама тогда сделал все, как положено. Если кратко, то это как бы ознакомление тебя с тем фактом, что все окружающее выглядит совсем по-другому; не так, как ты привык видеть. Сансарный сон ненадолго прерывается, и ты впервые с удивлением распахиваешь свои глаза. Это можно назвать «введением в чистую мандалу просветленного существа»: под «существом» здесь подразумевается будда или идам, с которым будет связана твоя дальнейшая практика. А «мандала» — это символический образ чистого измерения, в котором они пребывают. Чтобы качественно дать передачу, мастер конечно же сам обязан трансформироваться в идама, чью практику и реализации он наработал ранее.

В какой-то момент гуру завязывает тебе глаза, что символизирует неведение, в котором ты пребывал до сих пор, потом вкладывает в руку цветок, который ты должен бросить на схематичное изображение мандалы. В зависимости от того, куда он упал, определяется семейство будд, идамов и дакини, к которым ты принадлежишь. Ну и тебе даруется буддийское имя.

— А у тебя оно есть?

— Конечно! И не одно. Есть имена, которые можно сообщать друзьям на пути, а есть тайное имя, известное только тебе и мастеру, который его даровал… Ладно, не перебивай! Я потихоньку двигаюсь к самом главному, а ты меня постоянно уводишь в сторону…

— Так интересно ж!

Она достала из укромного уголка какую-то старую записную книжку.

— На третий день лама наконец-то перевел Сережке содержимое той «большой» записки. И потом добавил кое-какие важные подробности. Помнишь, я упоминала об «описи»? В ней говорилось (читаю тебе дословно):

«Я, известный среди людей как такой-то, [повторно] сокрыл сокровища Гуру Ринпоче (найденные ранее тертоном Кьюнгпо Палгье): куцаб, отпечаток его кисти и три, заверенных [лично] Падмой, изображения чистых мандал. Шкатулка хранит волосы Тодтрэнгцэла и [его] духовных супруг — Мандаравы и Цогьял. Кольцо [носила] царевна из Карчена. Суть [практики] изложена [письменами] дакини. Да будут вновь открыты они Еше Вангьялом, пришедшим с заката, в большую войну — для усмирения вредоносных гьялпо и на благо последующих [поколений]. Самайя. Джа. Джа. Джа».

— Что означает последнее?

— «Самайя» — ваджрное (нерушимое) обязательство. Три «джа» подряд — тройное «запечатывание» клада-терма. Фраза еще и вверяет терма «на временное сбережение» охранителям, плюс — служит гарантией, что на него не наткнется кто-то посторонний.

Кстати, если не веришь, вон, взгляни, — теперь Полина разыскала какую-то книгу и быстро открыла ее на нужной странице. — Это имя упоминается в главном перечне тертонов — «Драгоценном ожерелье из лазурита». И жил Кьюнгпо Палгье в одиннадцатом веке. Это реальная личность.

— А дедушка кем был?

— Вот тут-то и идет самое интересное! Мастер был нездешним: когда-то, давным-давно, его предки перекочевали в Бурятию из других мест — то ли Монголии, то ли еще откуда. Сдается мне, весь род у них был какой-то неуживчивый, нигде свои корни пустить не смог. Впрочем, есть и иное предположение…

— А именно?

— Как поняла я сама, почти все они из поколения в поколение были «тайными практиками». Вот и старались на одном месте долго не засиживаться! Стóит где-то прижиться, как обзаводишься имуществом, друзьями и родней, которые мешают или напрямую вредят практике. А если о тебе пойдет слава, как о лекаре, могущественном ламе или тертоне, — сразу обрастешь учениками! Ученики не только требуют внимания, но и склонны часто нарушать ваджрные самайи и связи, а это — тоже помеха для практики и ее цели — реализации… Одним словом, даже принадлежал лама к школе Ньингма, что для местных совсем не характерно. Вот почему он особо и не высовывался: жил на отшибе, ни с кем не знался, чужаков выпроваживал; учеников, кроме внука, не имел. Это, кстати, правильно! Считается, что если на самом деле хочешь добиться реализации как можно быстрее, лучше вообще не иметь семьи, друзей, последователей и каких-либо обязательств.

Глава 64. ЖУЛИКИ В РЯСАХ

— А это не сказки? — осторожно спросил я. — Все эти «дедушки», тертоны из одиннадцатого века? Как проверить?

Полинка, похоже, была абсолютно необидчивым человечком. И она, наоборот, даже обрадовалась вопросу:

— Это хорошо, что ты спросил! И правильно, что сомневаешься! В буддизме это называется «проверять учителя»… Понимаешь, какая хитрая штука: в настоящее время в мире развелось жуткое стадо лже-гуру и прочих «буддийских мастеров», «лам» и «монахов»! Раньше, когда буддийские учителя тихохонько сидели по своим странам, такие обманы рано или поздно вскрывались. Каждый мог (в целях достоверности) наизусть оттарабанить свою собственную линию передачи, ну и чужие — конечно тоже. Да и не было их почти, надувательств-то: ибо все высокие ламы друг друга отлично знали, ведь жили, что называется, на виду; а любая единичная поездка какого-нибудь учителя на Запад была событием, о котором судачили годами.

А сейчас нередка такая ситуация: возникает внезапно какой-нибудь бородатый хрен, — на самом деле, Полинка употребила немного иное слово, — бородатый, кстати, практически обязательно: наверное, это им «духовности» придает… Еще неплохо косичку отпустить; говорят, это тоже солидно смотрится! И попутно завлекающе действует на доверчивых «духовных» баб!

Ну так вот: этот бородатый хрен (она опять ругнулась), приехавший откуда-нибудь из Жмеринки или Урюпинска, обряжает себя в ламские или «полумонашеские» одежды (благо, их в магазине купить можно, да и самому соорудить недолго) и начинает плести что-нибудь такое мистическое: какую-то дикую эзотерическую смесь, начиная с Кастанеды, прохиндейки Блаватской, ливерпульского водопроводчика со звучным псевдонимом Лобсанг Рампа (того самого шарлатана-самозванца, кто распускал враки про «просверливание третьего глаза» в черепах тибетских лам), добавляя туда астрологию и прочие модные штуковины. И тут же неизбежно подтягивается паства! Ты просто взгляни на состояние ума среднестатистического идиота, взращенного на глянцевой макулатуре, которая ежедневно втирает что-то про «антарктические базы инопланетян» или «тибетские экспедиции нацистов»… Или на полчаса включи «зомбоящик», где целые каналы непрерывно талдычат про «индийских махатм, сидящих в пещерах Гималаев», — и сам сразу поймешь, откуда берется вся эта шизотерическая братва! Денек-другой послушал — и ты готовый ученик, вернее — «клиент» (ибо это бизнес) — такого вот бородатого прохиндея. Существует, Сереж, одна народная тибетская мудрость: «На каждую дуру найдется свой гуру!» Воистину!

Но так поступают самые недалекие шарлатаны. А те, что поумнее, обязательно выдумывают себе мифическое буддийское прошлое — но такое, чтобы выглядело подостовернее. Еще неплохо запастись полуофициальными «рекомендательными письмами» от каких-нибудь лам средней руки. Оптимальный вариант — сфоткаться с ними в обнимку или, к примеру, во время подношения ритуального шарфа-хадака. Тут фишка вот в чем: при встрече ты обычно даришь мастеру красивый шелковый шарф. Он может его и принять (чего, кстати, никогда не случается — куда ему девать тысячи шарфов-то?)… а может и вернуть обратно — с благословением повесив тебе на шею. Вот этот трогательный момент и надо обязательно запечатлеть! А недалекий идиот взглянет на эту фотографию и подумает: «Обалдеть, какие высокие ламы ему подарки делают!» И будет в корне не прав! Некоторые счастливцы, между прочим, запросто могут предъявить снимки и заявить: «Вот он я, рядом с самим Далай-ламой!» И это окажется полной правдой! Но на фоне бедного Далай-ламы кто только не красовался: простые паломники, всякие суперзнаменитые актеришки и даже, если не ошибаюсь, Сёко Асахара, чья террористическая организация сильно траванула газами пассажиров японского метро. Помнишь? Ну вот!

Потом такой «гуру» находит в интернете выложенные туда разными кретинами «закрытые» буддийские практики и начинает «передавать» их своим скудоумным ученичкам, попутно вешая лапшу, что все эти «драгоценные наставления» лично он получил от какого-то там таинственного тибетского ламы, который настолько скромен и засекречен, что даже имени его он привести не вправе!

Но и этот обман быстро вскрывается, если, конечно, у тебя своя голова на плечах сидит. Да и в Тибете тоже не дурачки жили! Для определения достоверности линии передачи Дхармы много-много сотен лет назад был придуман очень хороший метод: все ламы могли назубок перечислить своих наставников и наставников наставников, через которых распространялась та или иная практика. Причем все это оглашалось публично. Перед тем как даровать учение, лама подробно рассказывал: по какой линии пришла к нему практика; кто его учителя, кем были учителя учителей; мог упомянуть — какие еще передачи он получал и от кого именно… Поэтому самый быстрый способ определить гуру-шарлатанов — поинтересоваться у них про линию передачи. Если начнут мямлить что-то про «таинственного ламу в горах Тибета», будь уверен: это прохиндеи! Или, как метко выразился один наш с Сережкой польский знакомец: «Жулики в рясах»!

А вот тебе иной поучительный случай… Обосновался у нас в одном большом городе буддийский монах. Все чин по чину: «правильные» одежды, кокетливый веер в руках, красивые замысловатые речи. Объявил себя последователем одной из официальных южных, то есть не тибетских, школ. Завсегдатай интернета: вечно сновал по форумам и чужим блогам и поучал-поучал-поучал! Даже засветился на ТВ. Парень худо-бедно обладал некоторой харизмой, вот почему весьма быстро вокруг скучковались восторженные последователи.

Но потом возникла какая-то ситуация (в подробности я не вникала), и, возможно, кто-то шибко дотошный решил послать запрос настоящим представителям этой самой заграничной Сангхи. Вскорости пришел ответ, по памяти привожу его общий смысл… Мол, такого «представителя» у нас нет и никогда не было! Правительство нашей страны и уполномоченные буддийские организации не имеют к нему ни малейшего отношения! Даже его «буддийское» имя не несет в себе никакой смысловой нагрузки. Хотя о его деятельности мы весьма наслышаны, потому что о ней периодически осведомляются самые разные государственные органы, пытающиеся прояснить его статус. Он рекламирует свою, фундаменталистскую и экстремистскую идеологию, выражающуюся в принижении других буддийских школ и прочих религий за счет своей собственной. И мы такой подход однозначно не поддерживаем!

— И чем дело кончилось? Развенчали? Вышибли из монахов?

— Ты будешь смеяться: нет! Пошумели-пошумели «в интернетах»… А сам парень утерся, сделал приличествующую мину и продолжил окучивать грядки. Поклонники тоже никуда не растворились. Похоже, стали только активнее и агрессивнее; ну как же: «нашего гуру забижают!»

— Но здесь-то получается так же? Или я не прав? Ты ж сама мне только что рассказывала про «старичка», «скрытого йогина» и прочее…

Полина опять не рассердилась на мою приставучесть. Она снова вскочила с дивана и извлекла из под груды бумаг школьную тетрадку: ту самую, которую я листал последней.

— Вот-вот! Как-то на новогодние праздники (аж одиннадцать выходных подряд было) сидели мы с Сережкой дома. И он предложил: «Давай-ка, интереса ради, составим собственную линию передачи! Ну и припомним: что, когда и от кого мы получали». Короче говоря, засела я за работу! Вот, смотри, — она открыла тетрадку, — тут мы все расписали, правда попотеть пришлось.

Наша линия начинается от самого Гараба Дордже (Прахеваджры), первого учителя Ати-йоги, или Дзогпа Ченпо. Он родился приблизительно в 184-м году до нашей эры. Дальше идут ученики — Манджушримитра, Шрисингха, то есть мы потихоньку перебрались уже в самое начало первого тысячелетия. Дзогчен практиковался в древнейшей тибетской школе — Ньингма. Вот на этом уровне линия пересекается с тертоном Кьюнгпо Палгье, принадлежавшим, кстати, к бонскому роду. Тесная связь с Кьюнгпо Палгье проявится еще один раз — когда его терма попадет в руки Сережки… Глава Кагью — Третий Кармапа Рангджунг Дордже — интегрировал наставления Дзогчена в свою линию передачи Махамудры, что впоследствии спасло их от уничтожения со стороны «обновленцев» из Гелуг. Этот Кармапа имел ньингмапинские корни, сам был великим практиком и обладал огромным политическим авторитетом; в частности, он лично короновал монгольского императора Тогон-Тэмура и являлся его духовным наставником.

Три года наставником Тогон-Тэмура был и Четвертый Кармапа Ролпей Дордже, получивший ньингмапинские передачи от знаменитого ламы Юнгтенпы. Между прочим, именно этот Кармапа, не желая раздоров между школами, отказался от заманчивого предложения императора принять на себя всю духовную власть в стране. Гляди сюда…

Полинка пересела ближе, вплотную ко мне. Она водила обкусанным ноготком (ей так и не удалось до конца отчистить их от земли) по строчкам, а я заглядывал в тетрадку поверх ее худого плеча.

— Дальше наша ветвь наставлений Ати передавалась скрытым образом внутри подшколы Кагью (Камцанг) — по линии Кармап. Вот перечисление: всего их насчитывается семнадцать… Ну и, естественно, в те века было много сторонних учителей и пересечений с другими школами, просто мы об этом почти не знаем. В середине девятнадцатого столетия возникает внесектарное движение Римэ, и линия передачи уходит в сторону Конгтрула Старшего, великого буддийского ламы из бонского рода Кьюнг. Затем — видишь отдельный списочек? — тут появляются ньингмапинские учителя нашего дедушки… А вот и он сам, первый лама Сережки!

На отдельных страничках указаны другие наши учителя и их линии передачи. А тут — отдельные практики и наставления: с перечислением, от кого мы их получали… Славно я постаралась, да?!

Глава 65. ТУКДАМ

Полинка углубилась в какие-то свои воспоминания и замолкла, задумчиво перебирая страницы.

— Так что, ты в эту тетрадку даже и не заглядывал? Не полюбопытствовал? А зря — знающему человеку эти записи о многом бы сказали!

— Открывал, — признался я, — но делай скидку, что разбираюсь в этом примерно как ты — в оперской работе. Только историю про орлов успел прочитать… Твоя?

Полинка заметно покраснела.

— Было дело, — смущенно призналась она. — Что-то вот вдохновение нашло, ну и накатала! Но это не совсем про орлов: тут на самом деле дается воззрение линии Ати-йоги. Да и рассказ не закончен, собиралась еще две части сочинить — про дельфинов, что жили в океане, и про кротов, которые обитали в норках… Руки пока не дошли… Понимаешь, на самом деле считается, что Гаруда — это тоже орел. Он вылупляется из яйца совсем маленьким, но не беспомощным, а полностью готовым к первому спонтанному полету. Сложно мне тебе все объяснить…

— А дельфины и прочие… это стало быть кто?

— Если очень коротко: дельфины — школа Кагью, то есть линия передачи Махамудры. Живут не в одиночестве, как орлы, а дружной стаей. Общительные, теплые, любознательные, доверчивые! Скорее чувствуют сердцем на практике, чем понимают разумом, что они — единое целое и с океаном, и с пространством поверх воды, куда они периодически радостно выпрыгивают; и что сама граница меж двумя стихиями — лишь условность… Наблюдал когда-нибудь их игры? «Жизнь среди непрестанных волн для дельфинов сплошная забава, а все существование приносит им только наслаждение!» … Если что — это красивые и местами пафосные цитаты из еще не написанной второй части; они у меня в голове засели накрепко!

— А кроты?

— Это смешные подслеповатые зверушки. Живут под землею; кроме родной норки-кельи, собственно говоря, ничего и не видят. Недоверчивые. Все время проводят в изучении и обсуждении того факта, что где-то там, вне их мирка, существует бесконечное неописуемое пространство, неподвластное их ограниченному рассудку. И что внезапно очутиться в нем без должной подготовки — невероятно страшно и опасно! Но типа имелся в глубокой древности один смелый предок, который по ошибке выполз на поверхность, только вот, бедолага, сразу ослеп от ясного света. Но смог немножко разглядеть и орлов, и дельфинов. И даже успел поведать о своем невероятном приключении сородичам, а они его сбивчивые рассказы благоговейно занесли в священные летописи и прочие скрижали. — Полинка непочтительно захихикала. — Поэтому они верят, что кротами родились, кротами умрут и кротами же переродятся, однако, отталкиваясь от Заветов Великого Предка-Крота, непрерывно обучаются «плавать» и даже «летать», правда, пока только на словах. И сочиняют о процессе «полета» бесчисленные философские труды и теории. Слова-слова-слова… кругом слова! И сотни томов наставлений! Но бедненькие зверушки упорно не понимают, что — прямо сейчас! — они и так уже пребывают в пространстве, полностью пригодном для полета… Круто, да? — цыпленок, похоже, сам развеселился от собственного рассказа.

— Так допиши!

— Не, лень! Дай я тебе лучше суть доскажу… Их двуногие собратья поднаторели в дебатах, Мадхьямаке Прасангике и приобрели славу невероятно изворотливых существ. Процитируешь им что-нибудь действительно сущностное, например, что просветление не достигается благими, но двойственными действиями, — сразу развернут ситуацию в иную сторону: «Это слишком высокие поучения! Они предназначались исключительно супер-йогинам глубокой древности, сотни кальп просидевшим в пещерах и накопившим немыслимые заслуги и сиддхи. А мы типа, еще первоклашки, все такие убогие-недалекие»… Ну хорошо: наоборот, примешься доказывать им, уже как «обычным людям», что к мирским делам нужно относиться с должной степенью понимания и ответственности, ибо это тоже часть практики Дхармы. И что бабушку перевести через дорогу — гораздо важнее, чем двадцать лет в уединенной келье отбивать поклоны Будде. Так они тут же опровергнут: «Это наставления для обычных людей. Дхарма для мирян!» Ну и так далее… Скользкие — не ухватишь!

Но стóит в споре окончательно припереть кротовую братию к стенке, когда их собственный умишко не в силах преодолеть жесткие границы ламрима и проанализировать что-то очевидное — не с позиции «так в книжке понаписано», а самостоятельно — тогда на это случай у кротов имеется главная глубокомысленная отговорка: «Данный вопрос требует дальнейшего авторитетного истолкования!» И начинают сыпать цитатами: что изрек их обожаемый гуру по поводу слов Далай-ламы по поводу комментария Джамьянга Шепы на чьи-то комментарии к ламриму Дже Цонгкапы, в котором последний комментирует древних комментаторов Будды… Да-да, именно так, не придумываю! Это и называется «авторитетный комментарий». То есть кроты вновь и вновь прячутся за чужие слова! Но чужие слова — основаны на других чужих словах… и так — до бесконечности. То есть личного опыта и собственных рассуждений здесь ноль целых ноль десятых!

— Что такое «ламрим»?

— Да не забивай себе мозги! — отрезал цыпленок. Но быстро смилостивился:

— Это сборник постулатов, правил и наставлений. Для каждой тибетской школы — свой собственный: «святой», «непогрешимый» и единственно правильный! Сережка подшучивал: «Чем меньше мексиканец, тем больше у него пистолет. А чем толще ламрим, тем хуже с жизненным опытом».

— А «Мадхьямака Прасангика»? — уцепился я за незнакомый термин.

— «Срединная» философия. Она базируется не на утверждениях, а на аргументации посредством отрицания, прасанге… Как вариант: «Я ничего не утверждаю окончательно, поэтому моя точка зрения абсолютно не уязвима для критики и опровержений!»… Короче, ни «да», ни «нет»! Удобнейшая позиция!

— Мда-а… А ты-то самого дедушку-ламу не застала?

— Да ну, перестань! Меня тогда еще и на свете не было! Одним словом, рассказываю дальше… Сережка сделал тогда, наверное, самый правильный шаг в жизни. Он пробыл еще несколько дней у ламы, а потом вернулся домой. И оформил себе академический отпуск на год. Получил он его легко: недавняя контузия и все такое прочее. Тогда к «афганцам»-студентам в универе с пониманием относились: народ-то, в основном, с психотравмами возвращался; кто после ранения, ну а кто — попросту законченным алкоголиком или того хуже… Собрал он свои вещички… и отправился обратно, в Бурятию. И провел там примерно тринадцать месяцев. Он же у меня из породы «надо разобраться самому»! Наверное, это и определило всю его жизнь.

— А дальше?

— Многому он, судя по всему, там научился! Из того, что я точно знаю, — основам тибетского. Во-всяком случае, умел быстро просматривать тексты, вылавливая суть. Да и впоследствии поднаторел. Он же к языкам способный до ужаса: еще школьником выбирал, куда поступать — на историю или на лингвистику. Лама передавал ему те практики, которые считал нужными, не скупился на комментарии; плюс, что особенно важно, — щедро делился объяснениями, основанными на собственном опыте. Короче говоря, ставил правильное воззрение и не забывал о главном — практике… Жуткая накачка! Сережка сам потом вспоминал: «Боялся, что лопну, как воздушный шарик!» Бывало, задаст лама на завтра страниц двадцать — и изучай, хоть всю ночь напролет! Заметь: не тупо зубри, а именно изучай! … Хорошо хоть внук ему помогал; по мере сил, конечно.

Это уже неслыханное везение — попасть на такого мастера! Но Сережка не только учился; последние три месяца лама продержал его взаперти, в одиночном ретрите… Теория, воззрение, они, сам понимаешь, без практического воплощения — ничто! Словом, год он провел с пользой. Мне особо не рассказывал, только поделился как-то, мол, «ощутил: наконец-то стал в этой жизни хоть что-то понимать. И еще больше — не понимать!»

— А «ретрит» — что за зверь?

— Говоря кратко, интенсивная и непрерывная практика — как совместная, так и в уединении. Традиционный ретрит после обучения — это вообще три года и три месяца. А на краткий срок… — разве что вкус почувствовать. Он не единожды, кстати, потом возвращался; учитель словно вторым отцом ему стал. У меня вообще такое впечатление сложилось, что лама даже в археологических экспедициях умудрялся как-то помогать: то ли Сережке какие-то наставления давал — где искать, то ли дед «знал», что именно в том или ином месте найти можно.

Но дело не в этом. Я тебя к окончанию истории подвожу. Миновало несколько лет, отцвела очередная весна, а Серега места себе почему-то не находит. Рассказывал: «Хотел все бросить и к своему ламе мчаться!» Как чувствовал что-то!

Поднасобирал денег на самолет, метнулся туда. Подъехал на попутке-грузовичке (он к тому времени хорошо местность изучил), а его никто не встречает, как обычно. Даже собаки куда-то запропастились. Сережка там, кстати, практически уже членом семьи был; особенно с мальчишкой-переводчиком сдружился. Тот сейчас вырос, отучился, сам ламой стал. Я его видела: смешной такой, кругленький и очень хитрый! Все меня за косички исподтишка дергал. И хихикал! Они по-приезду вообще с Серегой не расставались. И выпивали, случалось, сильно! … Фу! Так что я сама себе была предоставлена: бродила по окрестностям с овцами, собаками и целебные травки собирала. Или практику в гордом одиночестве делала.

Ну да ладно… Заходит Сережка в один из домишек. И узнает новость: дедушка умер! За день или два до приезда. Короче, не успели они проститься! Начал выяснять, что и как… Сын ему рассказывает: не болел, вроде чувствовал себя неплохо. Но в один прекрасный день собрал всю семью в домике и говорит: «Попрощаться хочу. Время пришло. Заждался меня Гуру Ринпоче!» Те не верят. Спрашивают: что ты, мол, надумал? Лама им отвечает: «Завтра уйду. Я знаю». И таким царственным жестом на порог показывает: «Я все сказал, идите отсюда!»

А внука у себя оставил. Тот с ним пробыл до позднего вечера; вышел заплаканным. И распоряжения передает: «Вход в домишко забить гвоздями, прямо сейчас. Неделю не вспоминать, не звать и не горевать».

Что поделаешь! Старичок-то властный был, глава семьи. Пошел сын с мальчишкой последнюю волю исполнять. Заколотили они двери; ну а окна к тому времени уже изнутри были наглухо закрыты и завешены тряпьем всяким. Ни звука не доносилось.

А на утро, рассказывают они Сереге, погода установилась просто чудеснейшая: небо синее-синее, ни облачка, ни ветерка. А то их песчаные бури совсем замучили. Радуга повисла, двойная даже…

Одним словом, такие вот невеселые дела.

Сережка загрустил. Взял у них палатку маленькую, кочевую, из каких-то шкур сделанную. Поставил ее вплотную к домику, туда забрался и начал практики делать. Какие точно — сказать не могу, наверное, что-то из цикла шитро. Посмертные это практики. Говорит, «четыре дня не выползал, разве что помочиться, и практически на одной воде сидел — мальчишка мне приносил».

Наступил день, когда внук объявил: «Дедушка сказал — сегодня открывать». Собрались все домочадцы; сын топор взял и к домику направился. Тут мальчишка его за руку удержал: «Пап, тебе нельзя. Вон кто его ближайший ученик — ему туда первым нужно», — и в сторону Сережки указал… Тот мялся-мялся, потом топором дверь отжал и один вошел.

— И что же? — не выдержал я.

— На своем «троне» из старых досок и подушек сидел дедушка. Совсем как живой. С широко открытыми глазами! Откинулся на спинку; ноги согнуты и специальным поясом, широким таким, коленями к животу притянуты. Руки на груди ремешком сплетены; он сам их и связал перед уходом. А выражение лица, рассказывал Серега, «будто что-то вкусное проглотил». Сияющее просто лицо; морщинки разгладились, кожа блестит и даже посветлела слегка!

Тут остальная родня на дверь поднажала и внутрь просочилась. В это время голова качнулась вперед; опустилась она подбородком на грудь, и глаза закрылись. Как будто лама все это время в медитации сидел, а сейчас передохнуть решил и попрощаться. Его время действительно вышло!

Короче говоря, старенький лама семь дней находился в тукдаме, в самом настоящем тукдаме!

Глава 66. В БАРДО

— Во фигня творится, — произнесла Полинка очень серьезным тоном.

— В смысле?

— Да сама ситуация… необычная какая-то. Вот представь: я возвращаюсь к себе домой, уставшая, считай что затраханная до предела! Любимый куда-то таинственно свалил, даже адреска не оставил. На алименты подавать некуда! — Она хихикнула. — А на моем диванчике спит неизвестно откуда взявшийся голый взрослый мужик. Который, не успев приодеться, машет перед физиономией красной «корочкой» и попутно сообщает, что успел обыскать всю квартиру. И я, вместо того, чтобы выставить его, преспокойно засыпаю рядышком, бок о бок. Да еще и ублажаю чаем и всякими тибетскими байками…

— А чего не выставишь?

Полинка замялась.

— Видишь ли… что-то не дает мне это сделать. Или кто-то. Черт его знает! Такое ощущение, что я… обязана тебе помочь! — Это признание далось нелегко, и она дважды запнулась. — Тем более, ни что не появляется «просто так»: когда начинаешь практиковать Дхарму, то перестаешь удивляться многим неожиданностям, совпадениям, случайностям. Если ты убеждаешься в действенности закона причины и следствия, то неизбежно понимаешь, что между всеми событиями есть определенные и очень тесные связи; просто мы их не видим… Или пока не замечаем! — поправилась она. — Вот почему я тебя до сих пор не выгнала.

Цыпленок засмеялся, довольный собственным разъяснением.

— Хорошо, принимается. А дай еще спрошу… Так что такое «тукдам»?

— Вот об этом я и хотела рассказать. Но тут нужно объяснять подробно и издалека. Выдержишь?

— Попробую.

— Понимаешь, процессы ухода из жизни характерны для всех людей, вне зависимости от того, в каких богов они верят или не верят, и какой смертью умирают: внезапно — в результате несчастного случая или убийства; более-менее спокойно — во сне, ну или когда пару лет угасают на больничной койке. Разве что этапы умирания могут либо сократиться, либо растянуться. И тут все зависит от причины смерти.

Ну так вот… Допустим, человек умирает от старости или непродолжительной болезни. Наступает день ухода, когда начинается постепенное «растворение» элементов, из которого состоит наше тело. Опытные йогины тут же отслеживают все эти изменения и приступают к последней прижизненной практике.

Первый симптом смерти — человек теряет контроль вначале над отдельными мышцами, а потом и над всем телом. На внешнем уровне это проявляется так: он не может сидеть, уверенно держать какие-то предметы. Глядишь на себя в зеркало — глаза ввалились, лицо побледнело и осунулось. На внутреннем уровне — появляются ощущения падения в какую-то пропасть, видéния, слышится невыносимый шум. Если при этом умирающий чувствует колебания горячего воздуха — это начальный симптом развития предсмертных процессов. Все это связано с растворением в пространстве элемента земли.

Второй этап — потеря контроля над жидкостями. Пересыхают губы, слизистая рта и гортани, глаза утрачивают блеск. У него перестает шевелиться язык, нарушается и исчезает речь. Его мучает непрерывная и неутолимая жажда. Умирающему кажется, что он плывет или тонет в плотной жидкости, типа киселя. На внутреннем уровне — перед глазами проплывает вполне отчетливая дымка, которая поднимается кверху. Это растворяется элемент воды.

Третий признак — тело заметно холодеет, начиная с конечностей, то есть ладоней, ступней и так далее. Постепенно все тепло собирается в сердечном центре. Наш «моторчик» попросту перестает справляться с нагрузкой и не может эффективно разгонять кровь по организму. На внутреннем уровне сознание периодически затуманивается, словно умирающий впадает в кратковременный сон. И еще, чуть не забыла… — вокруг медленно плавают «светлячки», как искорки от костра. Так происходит растворения элемента огня.

Четвертый период — вначале затрудняется дыхание, оно становится прерывистым, тяжелым, клокочущим. Человек может обмочиться или… ну, замнем для ясности. — Полинка на секунду прервалась, чтобы разыскать какую-то книжку. — Полностью утрачивается контроль за телом и сознанием.

Наконец умирающий делает два глубоких вдоха-выдоха, еще один вдох и третий — последний — выдох. В это время жена, если она, конечно, имеется, падает к тебе на грудь и принимается реветь, дочка начинает подсчитывать папино наследство, — Полинка улыбнулась, — а врач — отключает трубки и датчики и прячет гонорар… Все, ты готов! Но это наблюдается только на внешнем уровне. На внутреннем же уровне в этот момент ты ощущаешь огоньки, которые медленно растворяются в пространстве вместе с последним элементом — элементом ветра, или воздуха.

Я перевел дух, словно только что сам пережил все услышанное.

— Ну что, пока интересно? — нетерпеливо подергал меня за рукав цыпленок.

Полковник кивнул.

— Это момент, который врачи называют клинической смертью: сердце остановилось, дыхание отсутствует. Но на самом деле, далее разворачивается интереснейшее приключение, к которому йогины-практики готовятся всю жизнь! … Наше тело, считай, уже умерло. Но сознание еще не покинуло его. А все энергии, которые присутствовали в организме, начинают стягиваться в одну точку.

Вначале движение к сердечному центру начинает белый сгусток энергии, доставшийся от отца. Он опускается от макушки по так называемому «центральному каналу» (в нашем организме три основных канала — ýма, рома и кянгма, и все они активно используются в высших тибетских тантрических практиках). В это время ты испытываешь непередаваемо красивые ощущения, похожие на рассеянный лунный свет, причем кажется, что луна находится где-то вне поля твоего зрения. Это происходит в течение примерно десяти-пятнадцати минут. Одновременно в уме исчезают все многочисленные негативные эмоции, связанные с гневом, злостью, отторжением и прочим.

Вслед за ним от области пупка начинает подниматься красный сгусток энергии, полученной нами когда-то от яйцеклетки матери. Он добирается до сердечного центра примерно за то же время… То есть на все это уходит где-то полчаса; запомни! В это время кажется, что ты лицезреешь изумительный по красоте рассеянный солнечный свет, словно наблюдаешь закат. Попутно ты избавляешься от негативных эмоций, связанных с желанием обладать, привязанностями, завистью.

Наконец, обе энергии встречаются в сердечном центре, они сливаются воедино. Сейчас исчезает главная проблема твоей жизни — коренное неведение. Избавившись от такого груза — причины всех проблем — умирающий испытывает невероятное блаженство.

И в этот момент — момент слияния — тебя настигает кромешная черная темнота: знак того, что с предыдущим воплощением окончательно покончено. Это ощущение схоже с абсолютно безлунной ночью. Здесь нас покидает чувство деления на «субъект и объект», преследовавшее всю жизнь; ведь растворяется главное — наше эго, или собственное «я»!

И тогда — опять запомни! — наступает самый ответственный момент в твоей жизни. Внезапно проявляется ослепительный, пронзительный и резкий белый свет! Он называется «Ясный Свет природы ума». Вот ключевой момент практики, к которому ты готовился! Если ты распознаешь его и спокойно расслабишься в природе собственного ума, это огромная удача! Считай, что твоя буддийская практика увенчалась полным успехом, а бесконечная и безначальная цепочка перерождений окончательно прервана. Это и есть обретение состояния Будды: не при жизни, но в момент смерти. В этот момент черты лица умершего непроизвольно расслабляются, ибо цель достигнута. Точка!

Полинка глубоко выдохнула. Она была явно взволнована собственным рассказом.

— Так у всех? — спросил я.

— Процессы — да, у всех. Включая животных, мельчайших насекомых и так далее. Но есть большая разница! Йогин, который прорабатывал эти этапы всю сознательную жизнь и еще при жизни испытал, «почувствовал вкус» Ясного Света с помощью практик Дзогчена, однозначно опознает их, более того — не испугается как самой смерти, так и процессов перехода из бáрдо в бардо. Этим термином обозначаются все составляющие существования: бардо жизни, смерти (умирания), бардо Дхарматы, переходное бардо, бардо сна и медитации. Между прочим, наш сон полностью повторяет этапы бардо смерти — с той лишь разницей, что мы пока не покидаем физическое тело. Вот почему так важно использовать его в специальных практиках.

Но для обычного человека эти процессы превращаются в цепь непрерывных и очень интенсивных кошмаров-галлюцинаций, связанных с нестерпимыми шумами, грохотом, пугающими иллюзиями землетрясений, цунами, ураганов. И самое главное различие: при виде ослепительного и пронзительного Ясного Света йогин испытывает невероятную радость и состояние «ребенка, внезапно узнавшего свою мать», потому что уже ощутил «вкус» единения с ним при жизни. А вот обычный человек — невероятно пугается и начинает искать хоть какое-то «укрытие». Хотя и спрятаться-то абсолютно некуда!

Всего у йогинов есть три излюбленных способа ухода из жизни. Первый называется «раненый лев, укрывшийся в отдаленной пещере»; второй — «нищий, внезапно умерший у дороги»; третий — «неведение маленького ребенка». Гордый лев инстинктивно пытается спрятаться ото всех; нищий умирает там, где придется, не придавая месту и обстоятельствам смерти ни малейшего значения, ну а ребенок попросту не осознает, что умирает. Для него не существует границы жизни и смерти, вот почему я думаю, что предпочла бы последний способ. Хотя и второй — тоже красив!

Все, о чем я сейчас рассказываю, изложено в этой книге, — Полина показала мне обложку. — Это терма, которое сокрыл Гуру Ринпоче: точнейшее описание как самих процессов, так и практик, которые должен делать йогин перед покиданием телесной оболочки, а также во время и после смерти. Это не развлекательное чтиво, а конкретные последовательные инструкции для обретения конечной буддийской реализации. И относятся они к тайному циклу тантрических руководств и наставлений под названием «Самоосвобождение посредством постижения мирных и гневных божеств». Его открыл тертон Карма Лингпа еще в 1326-м году, вот почему для краткости текст обозначают как «Карлинг Шитро».

Ну а на Западе часть наставлений, переведенная на современные языки, чаще всего неправильно называется «Тибетская книга мертвых». Первое — и очень непрофессионально подготовленное издание! — осуществил в начале двадцатого века английский ученый-энтузиаст Эванс-Вентц (крайне плохо разбиравшийся — что такое буддизм, и с чем его едят) с помощью переводчика — ламы Кази Дава Самдупа. Потом неграмотные комментарии к чужому переводу наваял пресловутый Карл Юнг, попытавшийся подтянуть конкретнейшие йогические наставления под собственные теории, терминологию западной психологии и всякие новомодные, но пустопорожние словечки типа «бессознательное», «архетипы», «анима и анимус» и прочее… Чем окончательно запутал публику! — Полинка скорчила презрительную мину.

— Предки и родственнички Юнга, кстати, были полностью свихнувшимися на спиритизме; дочь считала себя «медиумом», а сам Карл Густав был «духовидцем», общавшимся с мертвыми крестоносцами и иными малоприятными сущностями. Впрочем, иногда, для разнообразия, Юнга навещал его «шеф» — «крылатый Филимон»! Его оккультная «Красная книга» производит впечатление дневника сумасшедшего, чему очень сильно способствуют множественные авторские картинки. Так что ты можешь представить — какой дикий бардак царил в голове у этого «психолога»-эзотерика! Равно как и у многочисленных последователей-«юнгианцев», ведь его сомнительные идейки сейчас в жуткой моде, в том числе и у некоторых доморощенных буддистов…

Еще один горе-комментатор, «гуру ЛСД» Тимоти Лири, всю жизнь сидевший на наркоте и рьяно пропагандировавший сомнительные методы «расширения сознания» (за что, кстати, ему начислили аж тридцать восемь лет тюремного заключения — и искренне жаль, что Лири удалось улизнуть!), не поленился составить на основе «Тибетской книги мертвых» целое руководство по употреблению психоделиков. Поэтому, если тебе встретятся подобные «переводы» или «комментарии», хорошенько запомни: место им — на свалке! И заодно, мой добрый совет — держись подальше от «буддистов», умудряющихся совмещать все вышеперечисленное, включая конечно же и наркотики!

Так вот, о комментариях и «комментаторах»… Понимаешь, в чем дело: наставления по практикам умирания относятся к разделу тайных учений, закрытых для посторонних; вот почему переводчик, тем более — комментатор, обязаны быть буддистами-тантриками. И не только принадлежащими к конкретной линии передачи, но и самостоятельно пережившими в длительных тренировках данные процессы. Иначе можно понапридумывать кучу переводческих благоглупостей, типа «душа умершего». А если посторонний человек сдуру примется «практиковать» по таким вот сомнительным руководствам — проблем не оберешься!

Полинка приложила книжку ко лбу.

— Ладно, учту. Ну так и что с нами будет?

— С простыми смертными? — Полинка подняла брови и задумалась. — Ясный Свет длится не так уж долго, пару мгновений. От панического страха при его виде умерший проваливается в забытие и пребывает в нем 68-72 часа. Следующий этап — так называемое бардо Дхарматы, но это предмет для отдельного разговора. А потом… потом начинается становление нового перерождения. Оно зависит исключительно от впечатлений, накопленных в предыдущем воплощении: именно так сказывается закон кармы.

Если ты, к примеру, не был буддистом-практиком, но в целом провел свою жизнь достойно, зачастую испытывал положительные эмоции, заботился об окружающих, не гневался, не наносил им вреда, а особенно — исповедовал миролюбивые религии, которые подразумевают наличие каких-либо высших существ (например — индуизм), вполне возможно, что ты угодишь в мир дэвов, то есть богов. Но учти, это не какое-то «воздаяние свыше» за «добрые дела», а просто продолжение собственной привычки творить добро, то есть вполне естественный и продолжающийся процесс. Выработанные ранее положительные наклонности и притягивают тебя к этому благостному и спокойному миру. Еще одна причина попадания туда — неправильная духовная практика, связанная с пребыванием в медитативной «отключке», то есть в безмыслии.

Существование в сфере дэвов безмятежно и длится невероятно долго. Однако пребывание там все равно имеет свой конец: в соответствии с кармическим законом рано или поздно твои благие мирские заслуги истощатся-израсходуются, и тебя караулят смерть и очередное перерождение в низших мирах. Считай, что ты бесцельно растратил на удовольствия все золотые монеты, накопленные ранее, и дальше тебя поджидают нищета, страдания и прозябание.

Если ты всю жизнь сплетничал, спорил, злословил, ревновал и сражался — хоть на поле боя, хоть в сфере политики либо на страницах газет или на интернет-форумах, то твоя прямая дорожка — в мир асуров, «сражающихся полубогов»: подозрительных, нетерпимых, вздорных и воинственных интриганов.

Если преобладающими в жизни были желание и привязанности, ты угодишь обратно в мир людей.

Если при жизни твой ум пребывал в состоянии тупости, убогости, скуки, и у тебя отсутствовали не только стремление познавать и развиваться, но и общий интерес к жизни, то, как предупреждает наш с Сережкой учитель, «не удивляйтесь, что в следующем перерождении вы заполучите четыре лапки и теплую красивую шубку», — Полинка засмеялась. — И ты попадешь в мир животных.

Зависть, скупость, постоянная нехватка приведут к падению в мир голодных духов. Ну и злость, гнев, ненависть, а также если человек убивал живых существ (это относится, кстати, не только к солдатам, но и к рыболовам, охотникам и скотоводам), мучил и издевался над ними — вот чудесные гарантии перерождения в окружении собратьев, то есть среди обитателей адов. И все причиненные ранее страдания настигнут уже тебя самого.

— А про дедушку и его тукдам?

— Не торопи! — отмахнулась Полинка. — Это ж всех ждет, поэтому и тебе полезно ознакомиться!

— Виноват! Слушаю.

— В момент собственной смерти и последующего нахождения в бардо Дхарматы опытный практик может использовать этот момент по-полной! В том числе — на некоторое время удержать свое сознание в уже умершем теле, занявшись посмертной медитацией, то есть выполнением практики того идама (Гаруды, Ваджрапани, Килаи, Хаягривы и прочих), которую он делал всю жизнь. Это и есть тукдам.

После смерти наше сознание больше не обременено физическим телом и ограничениями, связанными с ним, поэтому данная практика особенно эффективна. По сути, наше сознание, вернее — природа нашего ума — это и есть Ясный Свет. Природа ума — пустотное пространство: сияющее, ни чем не ограниченное и непрерывно что-то познающее. Поскольку после смерти жесткие рамки физического вместилища растворились, йогин может, к примеру, повидаться с коренным ламой, даже если тот уже ушел из своего привычного тела; получить наставления от учителей древности, даже от самого Будды. И тут нет никакой мистики! Наконец-то обретя свободу от ограничений и получив полный доступ к просветленной природе собственного ума — а она одинакова: что у тебя, что у Будды, йогин напрямую черпает оттуда любые поучения.

Когда буддист-практик удерживает свое сознание в мертвом теле, занимаясь посмертной медитацией — практикой идама, а также пхóвой или шитрó, его сердечный центр однозначно останется теплым, а само тело не начинает разлагаться. Ткани, если надавить на них пальцем, будут пластичными и упругими, кожа не утратит привычный цвет, мышцы останутся в тонусе, а не окоченеют; глаза не западут и не высохнут. Опытный мастер может сидеть в позе медитации больше недели. Вот что такое тукдам!

— А пхова и шитро?

— Если кратко, то пхова — это перенос сознания в момент смерти; шитро — тоже посмертная практика. Обе входят в цикл терма Гуру Ринпоче «Глубокая Дхарма естественного освобождения…». И не только: учения высших практик бардо, содержались, допустим, в древнем бонском манускрипте «Дзогчен янг тсе», написанном мастером Лишу Тарингом, жившим даже раньше Падмасамбхавы. Еще — в бонском «Тексте о расплавленном золоте»: «Помни ламу, наставления; памятуй об идаме. Вспомни суть, вспомни о пустотности; примени практику». Но тебе все равно сейчас это трудно понять, поэтому лучше слушай дальше.

Использовав тело на полную катушку, йогин либо без сожаления оставляет его — и тогда начинаются самые обычные процессы гниения, либо может продемонстрировать окружающим своеобразные знаки своей посмертной реализации. В частности, растворяя физические элементы и «отпуская» их в первоначальное состояние, мастер, практикующий высшие уровни Махамудры или линию передачи Дзогчена, может пропорционально уменьшить тело до состояния младенца; причем уменьшится все: череп, органы, кости и кожа. Такое, допустим, случилось с великим йогином, главой школы Карма Кагью — Шестнадцатым Кармапой. Умирал он в современной клинике в США, да и кремировала его не одна тысяча человек, поэтому свидетелями разного рода необычных событий была масса людей, в том числе — врачей и прочих специалистов. Он весил где-то под сотню килограммов, но, просидев в посмертной медитации около сорока дней в теплом помещении храма, куда его доставили из Штатов, так и не начал разлагаться. Кармапа выглядел, как ребенок, уменьшившись на две трети, разве что кожа посерела. Это лично видел наш лама, его бывший ученик. И не только видел, но и дотрагивался до тела.

Ну а «экстра-класс» — обретение Радужного тела или, что еще реже — тела Великого переноса. Это случается только в результате завершения высших практик Дзогчена и очень-очень редко! В последнем случае йогин переходит в тело Великого переноса «без остатка» — и не в момент смерти, а еще при жизни. Но при этом он остается полностью функционирующим существом. Насколько я помню, тело Великого переноса реализовал лишь сам Гуру Ринпоче и несколько представителей его линии передачи — Вималамитра и Сэнгье Вангчуг. В традиции Бон этого добился Тапихрица… Извини, если кого-то не упомяну или ошибусь.

При обретении же Радужного тела, элементы растворяются в пространстве не при жизни, а в момент смерти. Образно говоря, с потерей своего иллюзорного «я» самопроизвольно рушится воображаемая граница между «твердыми» элементами и их чистой основой. И тогда тело исчезает через семь дней. Однако от обычного трупа все равно остаются ногти и волосы, которые принято считать «нечистотами тела»; но тут ларчик открывается просто — в них нет нервных окончаний, которым соответствуют тончайшие «каналы», использующиеся в практиках…

Полинка резко оборвала рассказ, и мы уставились друг на друга. А потом, не сговариваясь, ринулись на кухню, где в мусорном ведре в отдельном пакетике до сих пор лежали волосы и ногти.

Глава 67. ОБЕТЫ И ЗАПРЕТЫ

— Не, — выдохнул цыпленок, — видишь — они сострижены… а не выпали сами. Да еще и аккуратно сложены в мешок. Фигня!

Мы вернулись в комнату.

— М-м… Что-то в голове не укладывается. Нелогично! Как все, о чем ты тут рассказываешь, можно сопоставить со службой в органах? Зачем она ему вообще понадобилась?

— Не один ты такой умный или недоверчивый! Я ведь когда-то схожий вопросик задала. И получила вполне конкретный ответ, правда прикольный, в его духе. Могу процитировать дословно, запомнила:

«Старые мастера Дзен утверждали, что природа будды присутствует даже в последней дворняжке. Ну и ты полагаешь, что какой-то там сраный полковник — хуже собаки, да?!» — ответил он. И засмеялся…

— Мда. Он прав! Собачья у нас работа…

— А вообще, обстоятельный разговор тогда состоялся, он мне многое прояснил. Все пересказывать не буду, но постараюсь донести суть. Он привел пророчество Падмасамбхавы. Вот оно, читаю прям с листа:

«Когда по земле будет бегать огненный конь, а в небе летать железные птицы, Дхарма придет в мир белых людей». И еще… «Когда начнет полыхать неистовое пламя темной кальпы, учения Ваджраяны воссияют заревом».

Я недоуменно развел руками.

— Я постараюсь перевести на человеческий язык. Понимаешь, в средневековом Тибете было полным-полно монахов. Почему? В условиях земледельческих общин сплавить из семьи две трети отпрысков являлось единственно приемлемым способом избежать конфликтов, вражды и обид при выделении частей наследства. К тому же, это препятствовало дроблению земель и состояний. Ты прости, что чешу, как по-писаному, но я все же историк… И еще: определяя чадо в монастырь, родители были уверены, что ребенок худо-бедно будет накормлен, научится читать-писать, плюс — получит неплохое образование. Да и перечень профессий в то время имелся скудный: можно было стать крестьянином, торговцем, кочевником-скотоводом, разбойником, монахом или ламой. Короче, вариантов мало…

А в наше время среди западных буддистов уход в монастырь, вернее — «в монахи» — превратился в способ эскапизма, то есть бегства от суровых реалий жизни. Как правило, туда сваливают самые слабые мальчики и девочки, у которых от первой же незначительной жизненной трудности, «черной полосы» навсегда опустились руки; ну или любовь какая несчастная приключилась. Этот выбор однозначно связан с путем отречения. Вот они и прячутся от сансары за монастырскими стенами и монашеской рясой. И не понимают, что от себя-то не скроешься! Любые проблемы сидят внутри, а не снаружи. И если человек убегает «в монахи», не желая разбираться с внутренней проблемной ситуацией (в чем, собственно говоря, и заключается цель буддизма), а исключительно с эскапистской мотивацией, то и результат будет соответствующим.

В монастырь оправданно идти, на мой взгляд, только двум категориям. Первой — людям, которые имеют стойкое влечение к целибату, например, по причине, что им классные девки, типа меня, не дают! — Полинка довольно хихикнула. — И второй — зрелым состоявшимся личностям, которые сполна испытали себя на прочность: сражались, любили, страдали, проигрывали и побеждали. У которых есть, Сереж, собственный жизненный опыт и стержень — гибкий, но прочный. На приобретенный опыт можно всецело положиться, более того, он и подскажет им дальше — в каком направлении развиваться. Вот тогда этот выбор осознан, хотя лично я его не принимаю.

А нацепить на себя в двадцать лет монашескую рясу лишь потому, что это круто, «внезапно почувствовал призвание» или в качестве «спасательного круга» от сансары с ее проблемами — это детские игрушки. Глупость! … Опять извини меня за высокий стиль, но это так и есть! Буддизм — не красивые слова из книжек по философии; он всецело основывается на единственной достоверной вещи — личном опыте. Только благодаря ему ты растешь и продвигаешься дальше. И книжки, даже самые заумные, тут тебе не помогут. Ты можешь вызубрить аж десять ламримов и лихо цитировать наизусть сутры, джатаки, целые тома чужих комментариев, но по пути личной реализации это не продвинет ни на йоту!

Встречала я нескольких таких монахов и даже монахинь из наших, то есть отечественного разлива. Знаешь, единственное, что скажу: биографии их вполне предсказуемы. Я тебе отдельно взятую судьбу могу прям поэтапно пересказать! Сначала это всякие юношеские метания: туда-то поступил, но бросил; там-то не доучился — по причине «творческой личности» (как правило, так деликатно обзывают собственную лень). В армии конечно же не служил, ибо откосил или предки отмазали. Случалось, в молодости за что-то «боролся»: то за охрану окружающей среды, то за свободу пингвинов в зоопарке, то за права феминисток. Временами занимался чем-то сугубо «модным»: например, протирал штаны в офисе в качестве «рерайтера», «пиарщика» или жутко перетрудился каким-нибудь вторым помощником театрального осветителя. Нехилая, кстати, профессия! … Как более творческий вариант — дергал за струны или беспорядочно стучал по барабанам где-нибудь в третьеразрядной инди-группе. Кстати, «режиссерки», «кураторки» — из той же обоймы!

Ну вот… Короче говоря, наш персонаж уже лет с двадцати втайне считает остальных обывательским быдлом, поэтому стремится реализовать свою «духовность»: то в каббалу ударится, то в индуизм, то в Дзен… В силу всеядности — ненадолго угодит в какую-нибудь замысловатую секту. Обязательно пару разиков сгоняет в Гоа, на индийское побережье — потусуется среди всей этой полунаркоманской «дауншифтерской» публики. Для «духовной» девочки, скажем, верх крутизны — выпросить у родителей или «папика»-спонсора денег на авиабилет и дорогущую «цифрý», то есть фотик с большим объективом; нацепить четки, длинную пеструю юбку, тяжелые походные ботиночки на рифленой подошве (особый шик!) и отправиться с группой в «духовное путешествие» по каким-нибудь «сакральным местам Непала». Благо, таких туров — сотни!

Ну а там, в поездке, обязательно повстречаются разные красоты: желтые и бордовые одежды, монастыри; флажочки всякие трепыхаются на ветру, молитвенные колеса крутятся… Благовония воскуряются, аж продохнуть в храме нельзя, и важные позолоченные будды восседают на алтарях. Вокруг носится оголтелая толпа таких же восторженных мальчиков, девочек, взрослых дяденек и тетенек. И это доставляет «духовный кайф» не хуже иного наркотика, вся эта внешняя мишура! «Буддийский антураж»… А по ходу пьесы он или она попутно столкнется с каким-то ламой или пролистает книжку из разряда «Тайны Тибета», на худой конец — «Буддизм для чайников». И тут-то будущего монаха «вставит» окончательно: «Как круто! Это ж как раз для меня! Зачем торчать в офисе, если можно сидеть в лотосе?»

И он, особо не раздумывая, понапринимает кучу обязательств, буддийских посвящений; месяцок потусуется рядом с каким-нибудь ламой, а через годик, если не надоест, — скоропалительно возложит на себя монашеские обеты, обреет голову и нацепит рясу. И можно считать, что тебе невероятно повезло, если рядом окажется действительно разумный буддийский наставник, который отговорит от такого необдуманного решения.

Меня осенила гениальная догадка:

— Слушай! Так может Сережка того… в монахи подался? Вот голову и обрил…

Полинка захохотала так громко, внезапно и невежливо, что я даже испугался.

— Ну ты и дурачок! В монастырь?! Да я ж тебе как раз и объясняю, почему этого никогда не случится… К тому же, он без девок и дня не протянет! Уж лучше не перебивай!

Я хмыкнул и уселся, вернее — улегся поудобнее. Полинка сделала то же самое, закинув ноги на диванный валик — практически рядом с моим лицом. Она проследила за моим бдительным взглядом и демонстративно показала пятки:

— Не бойся, сегодня уже чистые! Терла пемзой — и чуть не до мяса!

— Вижу. Хвалю!

— А дальше… дальше слушай меня внимательно! Традиционно у монаха — более двухсот, а у монахини — более трехсот ограничивающих обетов; иногда оправданных, а иногда — абсолютно вычурных или бессмысленных для нашего времени. Понимаешь, Сереж, в чем дело: сам-то исторический Будда не давал ученикам никаких жестких «заповедей». И конечно же не ограничивал их раз и навсегда единожды очерченными правилами. Буддизм — не религия! Он всегда советовал, исходя из обстоятельств. К примеру, заметит Шакьямуни, что какой-то отдельно взятый монах глупо повел себя в определенной ситуации, и деликатно шепчет на ухо: «Лучше б ты так не делал, договорились? Иначе это приведет к тому-то и тому-то. Некрасиво получится! Да и представь — что о нас люди подумают!»

Но вся беда, что за Буддой постоянно шлялась пара-тройка «особо одаренных» учеников, для которых запреты и обеты — словно манна небесная! Как правило, такие люди не доверяют себе, собственной осознанности и не в состоянии самостоятельно контролировать мысли и поступки. И все эти логичные и ненавязчивые советы они быстренько брали «на карандаш», а затем составляли целые своды правил, плюс — тома комментариев (впрочем, в текстовом виде их начали хранить лишь спустя несколько веков после паринирваны Шакьямуни). И, образно выражаясь, впоследствии «грозили карой небесной»: «Будда заповедал не делать то-то и то-то!» Именно так возле любого просветленного учителя и зарождается нетерпимая и удушливая «церковная» обстановка… Понятно, о чем я?

— Таких «ведомых», кстати, везде пруд пруди: ни инициативы, ни ответственности; всего боятся… Им всегда требуются «освященные свыше» заповеди, — подтвердил я, — инструкции, наставления; например, у нас в конторе. Но лично я всегда плевал на правила!

— Ага, вот-вот, — обрадовалась Полинка, — ты меня понимаешь! А теперь смотри, что происходит дальше. Все эти две-три сотни строгих обетов — не самая хорошая основа для жизни в социуме и общения с людьми. Монаху, к примеру, запрещено наедине встречаться, тем более — спать под одной крышей с женщиной. Даже если тебе переночевать негде, а она решила предоставить кров с самими благими и целомудренными помыслами… «А вдруг кто чего подумает?» Для них — это жуткое преступление, будто любая бедная женщина — невероятно грязное существо третьего сорта, как вариант — похотливая эротоманка! Или предположим иное — во времена Будды монахи были такой неуправляемой ордою жутких шкодников, охальников и развратников, что от них то и дело приходилось спасать благочестивых прихожанок! Если это так — подобных бандитов нужно было срочно гнать ссаной метлой из Сангхи! И набирать новых.

Но исторический Будда никогда не делил людей на «чистых» и «неприкасаемых», равно как и не признавал традиционные индийские варны и касты. А ведь речь идет не только о женщинах! Если монах спит более трех дней в одном помещении с мужчиной-мирянином (например, пустившим его на постой), этот страшный проступок уже требует публичного покаяния. Если монах «декламирует Дхарму вместе с мирянином» или наедине «произносит женщине пять или шесть строк Дхармы», — все, брат! Ты влетел! Это я цитирую тебе «Главу о лжи».

— Ужасы!

— Там еще все круче, чем ты думаешь! В многочисленных древних комментариях встречается одна такая нравоучительная и душещипательная история. Вполне естественно, что это чистейшая назидательная выдумка. Хотя фиг его знает! … Одна монахиня случайно угодила в пруд. Так уж получилось, что где-то под корягами жил вечно недовольный и голодный крокодил. Он весьма обрадовался неожиданной возможности хорошенько подзакусить, но монахиня принялась судорожно барахтаться в тине, и ей удалось выбраться на мелководье. Проходивший рядом монах добросердечно протянул руку, собираясь вытащить бедную женщину из воды, но та не решилась ухватиться за нее. А почему? Да потому что монахам и монахиням запрещено касаться друг друга!

— И чем закончилось?

— Ну как «чем»? Крокодил вежливо поблагодарил: «Спасибо большое за сытный обед!» — и тут же проглотил эту высокоидейную бедолажку!

В Махаяне и Ваджраяне (более высоких по воззрению) такое поведение сочли бы верхом идиотизма, а жертву — редкостной дурой, но в Хинаяне эта история выдается за геройство и самоотверженность: ведь монахиня соблюла свои обеты, пусть и ценой жизни. Что еще раз свидетельствует: слепая приверженность правилам и ритуалам иногда крайне плохо действует на мозги! Ибо чем может «осквернить» прикосновение мужчины к женщине, причем не с сексуальным подтекстом, а в качестве помощи — ума не приложу! Тут даже сам Будда не разберется!

— Похоже, его ретивым последователям нужно было срочно придумать новое правило и запретить монахиням подходить ближе чем на семнадцать метров и двадцать шесть сантиметров к водоемам с голодными крокодилами. Особенно в новолуние и сезон дождей. И в критические дни! — кощунственно предложил я.

— Всего не предусмотришь! Но, тем не менее, свод правил разросся с неимоверной быстротой. Равно как и комментарии к нему… Жил в пятом веке один унылый ученый — Буддагхоша, признаваемый в Хинаяне одним из величайших светил в области толкования Дхармы; его имя, кстати, и переводится как «Голос Будды»… Ой, мамочки! Шакьямуни бы ужаснулся от такого совпадения! Так вот, он на полном серьезе утверждал, что если твоя родная мать упала в бурную реку, ни в коем случае нельзя оказывать ей помощь, если при этом предполагается физический контакт. Пусть уж лучше утонет, правда?!

— В наше время это сильно попахивает уголовочкой! Случись такое, лично я быстренько привлек бы его к ответственности! Цитирую: за заведомое оставление без помощи лица, находящегося в опасном для жизни состоянии и лишенного возможности спастись по малолетству, старости, болезни или вследствие беспомощности… А в качестве профилактики — для начала еще бы и набил морду этому бугаю в рясе, спокойненько наблюдающему, как тонет его мать!

— Тоже дело! Но вряд ли б это помогло! Наоборот — укрепило бы его в собственной «правильности» и «праведности»… Буддагхоша, кстати, не советовал монахам, случайно угодившим в какую-нибудь яму, самостоятельно выбираться из нее. Почему? Дело в том, что ты можешь ненароком погубить пару-тройку мелких животных или насекомых…

— Ну и пусть себе подыхает в яме! В чем проблема-то?

— Проблема вот в чем… Сереж, ты в самом деле веришь, что Будда, то есть существо, достигшее полной реализации — состояния высшей радости, наслаждения от окружающего пространства и его проявлений — то есть состояния без ограничений, и в самом деле был таким жутким мизантропом и женоненавистником, что отказывал милым дамам, да и мирянам, в самой малости — наставлениях по Дхарме, полученных наедине — из уст монаха? Или запрещал спасать собственную мать?

— Скорее нет…

— Вот и получается, что ты, подавшись в монахи, ограничиваешь себя вроде с благими намерениями, втайне кичась: «Я полностью соблюдаю Винайю, то есть следую заветам Будды», — но одновременно становишься однобоким, не можешь действовать в полную силу и приносить пользу людям с помощью Дхармы. Уточню: пользу на трех уровнях сразу — тела, речи и ума. А ведь забота и помощь всем живым существам и есть конечная цель учения Будды! Любая иная мотивация не считается буддийской.

И ты, на мой взгляд, начинаешь сильно напоминать робота, действующего по заранее заложенному алгоритму: «ноль — один», «хорошо — плохо». Тут не надо задумываться, самостоятельно принимать решения, да и зачем? Ведь «сам Будда заповедовал» в аналогичной ситуации действовать исключительно так, а не иначе. Удобно?! Еще как!

Смотрим дальше… Тебе необходимо определенное питание; тебе нельзя зарабатывать на жизнь, прикасаться к деньгам и прочее. Одну-две тысячи лет назад, когда существовали огромные монастыри, жившие на щедрые подношения от мирян — шибко верующих, но слегка недалеких скотоводов, крестьян и торговцев, такой стиль жизни был оправдан и возможен. Но времена сильно изменились, и надо правильно оценивать современные реалии: надев монашескую рясу, ты сковываешь самого себя. И хотя считаешь, что делаешь исключительно праведную вещь — следуешь Дхарме, но сансара-то никуда не делась: она постоянно рядом! Отсюда и начинаются проблемы.

А проблемы — самые разные! Допустим, как монах, искренне считаешь, что тебя должны содержать остальные люди. А когда этого почему-то не происходит, мысленно негодуешь: «Ну как же так? Ведь сам Будда наказал поддерживать Сангху!» … Причем к мирянам, от щедрости которых и зависишь, ты относишься снисходительно, ибо пребываешь в счастливой уверенности, что нирвана ожидает только людей в рясах. А непременная обязанность крестьян и горожан — кормить-поить-спонсировать таких замечательных существ, как ты, да накапливать заслуги в ожидании более благого перерождения!

Ну и так далее. В конечном итоге, все упирается в три сансарные проблемы, которые никуда не исчезли: жратву, деньги и кров над головой. И, считай, сильно повезло, если ты пристроился в какой-нибудь современный монастырь на Западе, основанный «раскрученным» ламой, и который содержат его богатенькие адепты-миряне… Но может случиться и совсем иное.

Давай взглянем с иной стороны… Если ты «сбежал в монашество», оставив при этом без материальной поддержки безработную жену, несовершеннолетнего ребенка и стареньких родителей, это, как минимум, некрасиво. Будда так точно не поступал!

В Махаяне, допустим, считается, что нужды окружающих куда главнее, чем твои собственные «духовные хотелки», даже если их оправдывать самыми высокими и благими целями. Кстати, если на секундочку оторваться от буддизма… В индуизме существует такая неплохая традиция. Первую четверть жизни ты учишься, мужаешь, взрослеешь. Во вторую — защищаешь город или страну, то есть становишься воином. Сполна отдал свой долг — переходишь в разряд домохозяев: открываешь дело, накапливаешь средства. Или служишь государству. И попутно создаешь семью. Ты честно зарабатываешь на хлеб, помимо поддержки несовершеннолетних отпрысков еще и содержишь престарелых родителей. Но когда тебе исполняется лет сорок, вежливо уведомляешь родных и близких: «Всё! Мои обязательства по отношению к социуму на этом исчерпаны». И начинаешь заниматься духовным совершенствованием… Разумно?

Ладно, идем дальше! Монашеская жизнь — не всегда сахар. Прошло три года, ты подустал от всех этих «духовных подвигов», благополучно определил рясу на вешалку и вернулся в общество. Но время не стоит на месте: жена умотала к другому, припоминая бывшего «духовного» муженька недобрым словом; родители умерли в бедности и забвении, подросший сын избрал не самую хорошую дорожку. А еще ты напрочь утратил свои профессиональные навыки (если они были, конечно), ну и потерял работу. Круто, да? То есть ты дважды подряд потерпел полный крах в жизни, а теперь тупо сидишь на заднице и думаешь: «куда ж мне теперь?»

Но самое главное — у тебя напрочь исчезли желание и мотивация к производительному труду (хотя бы с той банальной целью, что нужно худо-бедно обеспечивать себя, родного и любимого)… Наш экс-монах некоторое время пытается все же «вписаться» в социум и найти непыльную работенку. Причем амбиций, как правило, у таких людей много, типа «хочу работать исключительно программистом, а не дворником». Но ты почему-то не регистрируешься на бирже труда, не обиваешь пороги фирм в поисках вакансий, а проводишь бóльшую часть времени на «духовных» интернет-форумах, обсуждая там свои «поиски работы». Попутно внутренне ты по-прежнему воспринимаешь себя не как мирянина, а как монаха; соответственно — требуешь к себе почета, уважения и жутко кипятишься в ответ на логичные советы: «Чувак, да на тебе мешки можно таскать! Забудь про свою "духовность" и вали-ка на стройку!»

Да, кстати! Есть у меня один критерий проверки таких людей; тьфу-тьфу, но судьба сводит с ними крайне редко! Достаточно просто внимательно понаблюдать за их поведением в обществе. Если после нескольких лет протирания штанов, юбки или рясы в уединенном ретрите либо монастыре ты возвращаешься в обычную жизнь, но привычно раздражаешься от любой мелочи, например — из-за родственников, собственных детей, косого взгляда на улице; если не способен решить простейшую бытовую проблему — допустим, уладить дела с мелкой чиновничьей сошкой в ЖЭКе или собесе, это означает, что ты, уж извини, полностью просрал это время и занимался не буддийской практикой, а тем, что в христианстве метко обозвано «начетничеством»! А твоя «уединенная практика» заключалась лишь в бесцельном пребывании в позе лотоса или тупом бубнении мантр. Но внутри, увы, за эти годы не возникло главного — гибкого и прочного стержня; а еще — спокойствия, терпимости. И ты так и продолжаешь жить прежними ограничениями, предубеждениями и панической боязнью «сансары»…

А настоящий буддист-практик, наоборот, повсюду чувствует себя, как рыба в воде, и не только извлекает из любой ситуации личную пользу или урок, но и умудряется обратить ее во благо окружающим. Между прочим, твердо и вежливо осадить обнаглевшего и зарвавшегося чиновника — это тоже благо, причем для всех! И для него самого.

Ладно, вернемся к нашим «расстригам». Проходит, как правило, месяцев восемь-десять… Результат этих «поисков работы» однозначен — большой ноль без палочки! Что интересно лично мне: если ты здоровый парень (а все наши «монахи», как на подбор, смахивают на першеронов-тяжеловозов!) и при этом жалуешься на невозможность найти занятие в многомиллионном городе, почему ты ноешь? Иди и мети улицы с узбеками или поработай грузчиком с таджиками на стройке! И деньги в кармане появятся, и пользу принесешь! Но поскольку тусоваться на интернет-форуме гораздо комфортнее, чем вкалывать в компании гастарбайтеров, работы так и не находится.

Остаются и другие проблемы! От них не сбежишь. И в основном они связаны с неадекватной оценкой собственной личности; еще точнее — уровня своей «духовности» и значимости. Я тебе уже говорила: исторический Будда Шакьямуни никогда не учил, что люди делятся на категории «самых лучших», «хороших» и «не очень хороших» — в соответствии с разным цветом их джинсов или юбок. И уж тем более не гарантировал, что эта самая пресловутая юбка или ряса, стоит ее нацепить, обеспечивает неимоверные заслуги, всеобщее уважение и почитание окружающих, а также множественные льготы в процессе обретения Просветления…

(Замечу, я поражался простоте, образности, связности и осмысленности ее речи; казалось, что рядом со мною на простеньком диванчике расположилась не студентка-пятикурсница, но зрелый и взрослый человек, многое повидавший и еще больше переживший!)

— Все, чему учил Будда, — продолжала Полинка, — неизменно сводится к осознаванию собственной проблемной ситуации. Именно поэтому — я уверена! — человек, надевший рясу, но полный негативных эмоций и внутреннего разлада, не может считаться объектом буддийского Прибежища, полноценным членом монашеской Сангхи, а уж тем более — требовать какого-то «отдельного» отношения, уважения или считать себя лучше других!

Чем меньше западные монахи будут выпячивать гордыню, считать себя какими-то «высшими существами» на буддийском пути, чем реже станут демонстрировать свое эго, приниматься снисходительно поучать «мирян» или друг дружку, чем меньше будут ожидать от них же каких-то обязательных подношений, даров, уважения к собственной «святости», тем проще им будет жить на этом свете. И тем меньше возникнет поводов упрекать окружающих в «неуважении» к священной монашеской особе!  … Знаешь, лучший способ проникнуть во внутренний мир отечественных монахов — это ознакомиться с их многостраничными интернет-сварами на форумах, со взаимными претензиями и детскими обидами. И вряд ли после того тебе захочется находиться в их обществе.

Заметь, Сереж, в буддизме и ламы, и монахи не считаются какими-то сакральными «жрецами», призванными обеспечивать и гарантировать связь непутевых мирян с неведомым и таинственным «Абсолютом». Они — лишь попутчики на нашей общей буддийской дорожке. А если ты сам не можешь обратиться к какому-то «высшему существу» без участия третьего лица — шамана, толмача, ламы, священника и прочих, значит подсознательно полагаешь, что «посредник» гораздо могущественнее, чем сам объект твоего поклонения, раз последний не может общаться с тобой напрямую.

… Одним словом, сегодня ты монах, а завтра, глядишь, уже расстригся. В буддизме это не проблема: взял обеты, снял обеты, снова принял… Проблема — в тебе самом!

— И часто так?

— Случается. Заметь, я тебе ничего плохого про монахов сказать не хотела. Есть много хороших, достойных людей, но порой встречаешь в новостях сообщение, что какой-нибудь молодой тайский монашек попался на наркоте или устроил в гостинице вечеринку с… одним словом — с женщинами легкого поведения. Запретный плод всегда сладок! И аж сама краснеешь — за всех монахов сразу! Я обычно в таких случаях восклицаю: «Ой!» — и пытаюсь потуже затянуть «молнию» на джинсах.

Но сейчас я тебе просто пересказываю наш с Сережкой давний разговор и объясняю, почему в современном обществе монах, который исходит из низшего уровня мотивации — Пути отречения, малофункционален и не может приносить полноценную пользу всем живым существам. И до того, как прятаться за стенами монастыря, будущему монаху следовало стырить пару яблок из чужого сада: это принесло бы ему хоть какой-то жизненный опыт. Так наш лама когда-то пошутил. Вернее, сказал чистую правду!

А настоящий буддист не бежит из этого мира; он и есть — весь этот мир. И между ними нет никаких видимых или условных границ, построенных на страхах и запретах.

— Ясно.

Полинка саркастически хмыкнула.

— Чего ты?

— Да загадка… Самая настоящая загадка для меня! Ну вот подумай сам: каким образом тибетский монах, никогда в жизни не спавший с женщинами, более того — ни разу не видевший, не ласкавший и не ощущавший, скажем деликатно, — чужие укромные места, пытается делать высшие тантрические практики, визуализируя себя идамом яб-юм? Да еще и обязан испытывать определенные ощущения! Как это вообще возможно — без реального жизненного опыта? Во вопросик! Это как виртуальный секс!

— Ну, может фантазирует? Придумывает?

Она совсем по-детски хихикнула и снисходительно посмотрела на меня:

— Издеваешься? Можно сколь угодно пускать слюни, просматривая порнушку тайком от мамы и старшей сестры, но вот только опыта — как правильно вставлять писюлек — у тебя не прибавится! Вот и подобные «практиканты» на мой взгляд — просто извращенцы какие-то! Да и вообще, запомни: тантрическая практика, основанная на фантазиях, это прямой путь в психушку! Или похуже. На моей памяти один фантазер, считавшийся «серьезным практиком», летел с какого-то этажа, вопя по пути, что его «ждут ваджрные ады!» Сама не видела, но рассказывали.

Я вежливо промолчал, ибо тема буддийской физиологии представляла для меня сплошной темный лес.

— Ой, чего-то я отвлеклась! Просто хотела, чтобы ты хорошенько все понял. Ну так вот, ближе к теме… Наш век однозначно считается Кали-югой, временем упадка, когда люди испытывают невероятно сильные эмоции: злость, желание, зависть, привязанность, ненависть… Кто у нас «едет» на них, какая колесница? Помнишь?

— Э-э… Савелий почти ничего не говорил. И я пока толком прочитать-вникнуть не успел!

— Из трех «ян» только Ваджраяна, «Алмазная колесница», движется, подкидывая в свою топку именно негативные эмоции. Не «отрекаясь» от них, а используя на полную катушку… Речь не о том, что ты сутки напролет ходишь злобной букой, испытывая ненависть или зависть, нет! Но ты активно преображаешь ежеминутно поступающие негативные впечатления в их истинный вид — пять мудростей. Вот почему Ваджраяна считается надежным путем, который может достаточно быстро привести к реализации. Ну а теперь пошевели мозгами и ответь: а где, в каком именно месте можно заполучить кучу сильнейших негативных эмоций?

— О-о-о! — обрадовался я. — Тут даже и гадать не надо: на нашей с ним службе! Мерзейшая дыра!

— Правильно! Поэтому, надеюсь, я полностью ответила на вопрос, почему Сережка избрал эту работу и не уходил с нее. Потому что именно такие гадкие конторы — оптимальная поляна для тантрической практики… Хотя, мягко говоря, несколько необычное место для «правильных» ортодоксальных буддистов! Я права?

Я кивнул. И признался: «Классно все объясняешь! Прям как лама!»

— А то! — цыпленок гордо расправил плечики. — Перерыв! — И опять мигом унесся в туалет.

Глава 68. НЕБЕСНЫЕ ПОХОРОНЫ

— Подзастудилась, что ли? Месяц сидеть на сырой земле — не самое полезное занятие! — Полинка прижала руку к низу живота.

— Так сбегай к врачу! Не запускай! Потом захочешь родить — проблем не оберешься.

Она беззаботно отмахнулась:

— Понаблюдаю пару деньков, может само рассосется. Если нет — схожу. А вот насчет потомства я уже все решила…

— А именно?

— Да давно уже поняла, что никаких детей заводить не собираюсь. Отчасти — глядя, как порой отделываются от них с раннего детства сверхзанятые родители, стараясь спихнуть то в садик, то бабушкам-дедушкам, то нянькам. А в юности — насильно засовывают в какую-нибудь тоскливую музыкальную школу, танцевальный кружок или на сверхурочный факультатив: это ведь тоже один из способов переложить ответственность за воспитание отпрысков на чужие плечи, согласен? … Отчасти — видя, какие проблемы создают уже взрослые дети. Например, я сама — всего лет пять назад. Просто об этом не принято говорить вслух. И мне жалко как детей, так и их родителей.

Я никого здесь особо не виню, но честно признаюсь — у меня может выйти и похуже… Не утверждаю, что не способна кормить грудью и стирать пеленки, а лишь констатирую, что не хочу этого делать.

Полина непроизвольно провела рукой по футболке, и под тканью обрисовались два вызывающе торчащих соска.

— Тут, Сереж, дело даже не в трудностях воспитания и последующих отношениях старших-младших поколений. Просто задала как-то сама себе глобальный вопрос: хочу ли я состояться как мать или сгожусь на что-то гораздо большее? … На что-то, способное приносить радость и пользу сразу всему обществу; если хочешь (и пусть это прозвучит пафосно) — цивилизации. И не столь важно — в какой области: науке, искусстве и прочем.

Я не призываю всех поступать аналогичным образом. И, когда долбаные подружки заводят разговорчики на тему: «Не пора ли подзалететь? А то, глянь, у Ленки уже третий!» — не навязываю свое личное мнение, а лишь предлагаю им действовать осознанно. Навязывать, заставлять, стремиться, чтобы все окружающие обязательно прониклись и разделяли бы только твою, «единственно правильную» точку зрения, — вообще паскудное дело! Я давно заметила, что этим особо грешат всякие «активисты», «борцы за права…», поклонники «здорового образа жизни», не говоря уж о веганах. И от их идей и действий сильно попахивает тоталитаризом.

Так что пресловутое «счастье материнства» — точно не для меня! Не подумай: я не оголтелая феминистка, не «синий чулок». Мне нравятся мужчины, забота, ласка, внимание… Я, между прочим, невероятно люблю моменты физической близости, то есть откровенный секс, и в такие мгновения просто отключаюсь от радости! Я мечтаю, чтобы в течение дня ко мне то и дело прикасался любимый — хоть дома, хоть на улице… Но главное — я хочу иметь не только вышеперечисленное, но и ментальную близость. И она важнее всего! Потому что возникает на основе схожих убеждений, взглядов и общего дела.

— Ну что же, вполне взрослые рассуждения.

— Постой… еще не досказала. Я долго размышляла об отношениях в постели и пришла к одному интересному выводу. Знаешь, в какой момент начинается твоя персональная сансара?

— Нет. Не задумывался.

— Когда сразу же, после оргазма, ум принимается оценивать и размышлять: «правильно ли я поступила», «что скажут об этом подруги», «а вдруг забеременею» — то есть непрерывно переключается туда-сюда, вот тогда-то ты лично запускаешь колесо сансары! И потом неизменно тонешь в ее водовороте.

А если ты воспринимаешь совместный оргазм с любимым человеком как обоюдный безвозмездный дар и потом лежишь в объятиях, не анализируя, но реально ощущая «союз блаженства и пустоты», — сансара попросту исчезает! Сансара — это наши сожаления о прошлом и надежды на будущее. Но в моменте «здесь и сейчас» ей однозначно не находится свободного места.

— А что Серега об этом думает? О продолжении рода?

— О-о, он мне как-то выдал! Весьма поэтично, что для него, старого циника, вообще не характерно. Зато предельно точно. Сейчас постараюсь вспомнить. — Полинка изобразила сосредоточенную гримаску. — Не, дай-ка лучше к нему в дневник заберусь, надеюсь — простит! … Вот, слушай:

«Заблуждаются те, кто утверждают, что настоящий мужчина должен сделать три вещи: посадить дерево, построить дом и "продолжить род", то есть произвести наследника. Это все чушь собачья! Могучий дуб обязательно бесцельно спилят уроды, в него угодит шальная молния, либо он засохнет. Даже самый надежный дом, "мою крепость", рано или поздно разрушит время, если, конечно, не подпалят завистливые соседи. А многочисленные отпрыски: сыновья-дочери и прочие внуки, промотав наследство и просрав жизнь на сомнительные удовольствия и ссоры, неизбежно умрут. И уже через пару поколений никто не вспомнит о ваших никчемных и бесталанных потомках, равно как и о вас, любимом! Поэтому настоящий мужчина обязан: сочинить искреннюю и предельно честную книгу, написать хорошую картину и посвятить песню близкой по духу женщине. Только так о вас останется хоть какая-то весомая память!»

— М-м… Звучит красиво, но для меня это слишком сложно.

— Он зачитал, потом погладил по голове, захохотал и добавил: «К сожалению, моя родная, ни петь, ни рисовать я не умею! Талантов не хватает! Так что тебе не повезло».

— Ты, кстати, просила напомнить о вещичках, — я указал на полку.

— А-а… Да здесь все просто. Когда стали с дедушкой прощаться, внук сказал, что ваджр и дильбу тот завещал Сереге. Тут, кстати, еще одна история имеется, интересная. Надеюсь, что не испорчу тебе аппетит…

— Давай!

— Вообще, в Тибете, при смерти какого-нибудь выдающегося учителя существовало три способа утилизации тела. Дров там, как ты понимаешь, было мало, но, когда уходил высокий лама, чаще всего его сжигали. Иногда, если у покойного имелись признаки реализации, в пепле обнаруживали самые необычные находки. Например, остатки костей, на которых отпечатывался семенной слог того идама, который практиковался им при жизни, либо изображения будд. Зачастую можно было раскопать «шариры» и «рингселы», это такие самовозникшие субстанции, похожие на полудрагоценнные камешки. Когда сжигали Шестнадцатого Кармапу, — я о нем уже рассказывала — из костра выкатился странный предмет, напоминавший шар. Это было несгоревшее сердце. Его потом вложили в памятную ступу-чортéн — вместе с пеплом и другими реликвиями. Кстати, обнаружилась и еще одна интересная штука: матерчатое сиденье. Оно тоже не сгорело; и на ткани виднелся четкий отпечаток детской ноги… А от великого Лонгченпы остался мозг, напоминавший по внешнему виду и твердости слоновью кость.

Был и другой способ. Тело, уменьшившееся в несколько раз, как правило не разлагалось. Поэтому его покрывали золотом и замуровывали в ступу. Так, к примеру, поступили с кагьюпинским учителем Калу Ринпоче… Это называется «кудунг». Но это все были очень высокие ламы. А наш дедушка избрал совсем другой способ. Как выяснилось, он сказал внуку: «Жил я, словно последний старый пес, вот и избавьтесь от меня, как от собаки». И попросил устроить ему «небесные похороны»… Ты, наверное, об этом ничего не слышал. На самом деле, это распространенный способ, который применялся в Тибете — особенно ко всяким простолюдинам и прочим, кому не могли набрать дровишек на хороший костер. Тело отвозили в определенное место, своего рода высокогорное кладбище. И специальный человек разрубал его на части. В это время со всех сторон уже слетались и ковыляли огромные жирные грифы, раскормленные на человечине. Думаю, что эта традиция пришла прямиком из древнего Бона, где еще при династии Ярлунг существовали могильщики, рассекавшие тела умерших ритуальным кинжалом или мечом.

Я задумчиво рассматривал тяжелый клинок пурбы.

— Труп старались разрезать на самые мелкие кусочки, а кости — раздробить, чтобы птичкам было удобнее глотать или высасывать мозг. Таким образом йогин — даже после своего физического ухода! — продолжает действовать на благо всех живых существ; в частности — кормит их своей плотью. Я это, кстати, видела сама — в одной из поездок. Правда издалека — уж очень страшно было!

— И что же?

— М-м… даже не знаю, как тебе это рассказать! Дело в том, что его учитель не то чтобы попросил, а распорядился через мальчишку, чтобы ими занялся именно Сережка! И вот представь: наш молодой «городской» парень берет этот труп недельной давности на руки, словно ребенка (он упоминал, кстати, что лама к тому времени весил не больше тридцати килограммов), и тащит его километра за три от жилища. Рядом идет внук с топором. Остальные родственнички, что показательно, категорически отказались в этом участвовать! Ну и… часа через два все было закончено. Думаю, лама был доволен! А через полгодика на том месте вообще ничего не осталось, разве что выросло маленькое деревце: все кривое такое, но жилистое, как и сам учитель. Помню, я, спустя много лет, повязала на нем свою благословленную ленточку и флажки-лунгтá… И погладила по теплой шершавой коре.

Глава 69. НЕЖДАННАЯ ВЕСТОЧКА!

— Ладно, давай-ка мы сменим тему, — я припомнил недавнюю возню с трупом и сглотнул подступившую липкую слюну, верный признак тошноты. — Лучше вот о чем: предпоследняя жена (Машкина мама) упоминала о его прежних друзьях и прочих визитерах, которые здесь тусовались. Можешь что-то важное вспомнить?

— Важное — точно нет. Были тут (и неоднократно) самые разные люди; из тех, кто числился в местных буддистах. Это его «наследие» еще из той, из «прошлой жизни» с последней женой.

Мы занимались совместными практиками, изучали и обсуждали коренные тексты и наставления, короче, проводили время с пользой. Никакого криминала: за руку не тащили и в секту не зазывали! … Разные люди, в основном — среднего возраста. Особо ничего плохого упомянуть не могу, хорошего — аналогично, ибо, похоже, было это, как и для многих, «духовной модой». Почему так утверждаю? Да потому что рано или поздно все они посваливали кто куда! Имелся у них одно время какой-то сугубо экзотический интерес, да исчез… Люди ездили на ретриты, посещали самых достойных лам, восхищались разными книгами… А потом их как ветром сдуло!

Особенно Серега не переваривал типаж, который он очень метко называл «кухóнные философы». Это такие вдумчивые юноши хипповского вида; не настоящие хиппи, но дешевые подделки под них: подзапущенные, длинноволосые, немытые; почему-то все, как на подбор, в круглых очёчках и дырявых вонючих носках. Меня всегда это удивляло, ведь новая пара на ближайшем рынке стоила от силы рублей двадцать! «Философов» — медом не корми! — тянуло на пустопорожнюю теоретическую болтовню. Но вылетали они отсюда, как правило, со свистом и очень быстро: Сережка старался их на километр не подпускать!

Вторая категория, которой вход был сюда заказан, это так называемые «восторженные мальчики»… «Ах, как это великолепно! Ах, как меня воодушевляют примеры мастеров прошлого!» — передразнила Поля елейным сюсюкающим голосочком. — Довелось нам как-то в небольшой компании возвращаться в поезде с ретрита вместе с одним студентиком. Он жадно и упоенно жрал халявную жареную курицу, запивая ее столь же халявным вином, но, едва успев заглотить очередной кусище, весь перепачканный жиром, истово проповедовал нам с Сережкой «путь отшельничества», «бедности» и «воздержания». Курицы нам жалко не было, — Полина невесело усмехнулась, — тем более, что мы тихонько делали в поезде пуджу — конечно же с мясом и вином, но вот от несоответствия услышанного и увиденного, признаюсь, тошнило! И больше его в свою компанию не приглашали. Ну а о том, как он, спустя годика всего полтора, начал прилюдно хаять Дхарму и собственных учителей, да перемывать кости лично нам с Сережкой и прочим друзьям, лучше и не упоминать! Мерзейшая личность.

— А имя-фамилию не подскажешь? — я потянулся за записной книжкой.

— Пустое…

— Это почему же? Авось, пригодятся!

— Ты немного опоздал. Как сообщила недавно одна близкая подруга — покончил счеты с жизнью. На мой взгляд, конец закономерный: учителей и Дхарму оскорблять невероятно опасно. Об этом, кстати, во всех наставлениях сказано прямым текстом. И перечисляются последствия.

— Мда-а! Тут трижды подумаешь — стоит ли с вашим «просветлением» связываться, — поежился я и отложил книжку в сторону.— И всем ли оно гарантировано!

— Да ну, не путай! Настоящий буддист-практик вообще не талдычит, как попугай, о просветлении, не трясется в коленях и прочих членах от его неминуемого предвкушения, но неустанно занят какими-то обыденными, однако очень нужными делами. И самые интригующие, как правило, неизменно обнаруживаются прямо перед носом! Более того, наш лама говорит так: «Если вы поглощены лишь собою — у вас возникают сплошные проблемы. Но стоит переключиться на помощь другим, у нас появляются интереснейшие задачи!» … С таким подходом, кстати, отслеживается одна удивительная штуковина: современный буддист не выключен из социума, а, наоборот, стопроцентно «вписан» в него, чтобы приносить максимальную пользу окружающим. И это — тоже важная часть личной практики!

Настоящий бодхисаттва, мой любимый герой, — тот, кто что-то созидает. Например — в поте лица вместе с единомышленниками устанавливает огромный шатер для ретрита или вкалывает на кухне, готовя еду на пятьсот человек и затем перемывает за ними горы грязной посуды. Но отнюдь не тот, кто униженно и напоказ простирается ниц перед ламой или вдохновенно живописует «в интернетах», как по морозцу его «вставило» после исполнения Песни Ваджры.

— Так что, нет смысла копать в их сторону?

— Абсолютно! Ты уж мне поверь. Тем более, мы давным-давно никого не привечали; решили, что нам это сто лет не нужно! Пусть лучше вся эта «пена» на околобуддийских веб-форумах тусит и самовыражается. Ей там самое место! Не трать время!

Цыпленок презрительно фыркнул.

— А про последнюю жену что скажешь?

Полинка сделала вид, что не расслышала.

Я видоизменил вопрос:

— Она ж вроде как буддисткой была? Ты ее видела?

— Еще чего! Никогда. Только слышала… так, кое-что. Но вообще, в нашей семье разговоры на данную тему были табу. И с тобой этот вопрос обсасывать не буду, ладно? А почему именно — сам разберешься; имя-фамилия, надеюсь, у тебя имеются.

Голос Полины обрел отсутствующие сухие нотки. Я подошел к алтарю и стал рассматривать книжки, стоявшие на средней полке.

— Да и фиг с нею! Слушай, ты упоминала, что Сережка нашел в пещере не две, а целых три тханки? А что на третьей-то изображено?

— О-о, это даже для меня загадка! Я пару раз разузнать пыталась, а он только посмеивался. Любил он надо мною поиздеваться! Я иногда на его фоне себя такой дурочкой ощущала — просто ужас! Говорил: «Со временем все откроется. Тогда и поймешь». И почему-то всегда после этого подходил поближе и склонял голову, словно хотел, чтобы я его благословила.

— А ты?

— Однажды в шутку взяла и в самом деле благословила: возложила ему обе руки на голову и… — долго рассказывать, да ты и не поймешь. Извини!

— А он?

— Сережка почему-то к такой смешной глупости отнесся очень серьезно, словно это его коренной лама был. Если честно, я не врубилась совсем… и даже смутилась! И как-то повелось, что иногда он стал вот так ко мне подходить — за благословением. То ли в шутку, то ли черт его знает… Прикалывался?

— Но куда тханка делась-то? Подарил?

— А вот тут никаких секретов. Сережка ее еще в первый визит поднес старенькому ламе: в качестве благодарности за Прибежище, посвящение и прочее… Но я ее так и не видела. Дедушка тоже в долгу не остался. Знаешь, что Сережке подарил? — Полинка тоже подошла к алтарю, взяла гау, приложила коробочку к макушке, а потом отперла тугой замочек.

— Что именно? Гау?

— Нет. Вот и вот… — она бережно достала оттуда кусочек алого шелка и проржавевшую железную «чешую». — Это действительно круто! И передавалось по линии его коренного ламы из поколения в поколение.

— Почему «круто»?

— Это особенные реликвии, и связаны они с необычной личностью — царем Гесэром. Он одновременно был и воином, и могущественным магом-бонпо. Уничтожал врагов чаще не прямой и грубой силой, а с помощью хитрости, мантр и прочего колдовства. Уникальный правитель! Защищал страну, отбивал набеги, ходил в походы, боролся с нечистью, превращался невесть во что, любил держать пари, всячески надувал противников… На самом деле, считается, что Гесэр был не совсем человеком, а воплощением Дордже Легпы — предводителя существ класса «масанг», покровителя воинов, игроков, оружейников.

— И ты в это веришь?

— Не только верю, и не только я одна! Во-всяком случае, предания и эпосы о Гесэре, а также праздники, связанные с его памятью, имеются у бурят, калмыков, монголов и даже китайцев. Для всех этих народов Гесэр — национальный герой. К тому же, есть живая и непрерывная линия передачи практики Гесэра, и я ее когда-то получала. Многочисленный род Гесэра тоже никуда не делся, и ныне здравствующий Кармапа Тхайе Дордже — его отдаленный потомок… Во как круто все заплетено!

А здесь, в нашем гау, хранятся кусочки его кольчуги и обрывок одежды. Как они добрались до нашего времени, сказать трудно, наверное, чудом. Но вообще, и то, и другое гораздо дороже слитка золота! Короче, не просто так, а «со значением» оказался подарочек: дедушка пожелал быть таким же многомудрым и хитрым воителем, как и сам Гесэр. Словно предвидел, что Сережка со временем в униформу облачится. «Сила, — отметил лама, — это глупость! Всегда работай головой!» … Помимо этих реликвий, как уже сказала, после смерти мастера ему достались также ваджр и дильба.

— А пурба?

— Ага, вот та — однозначно из раскопок. Полагаю, что она скорее бонская, нежели буддийская. И древняя-древняя! Ты ж заметил изображение Кьюнга? — Полинка осторожно провела пальчиком по поверхности.

— А ты в курсе, что она выкована из метеорного железа?

— Конечно! И обладает невероятными свойствами при правильном использовании.

— То есть можно ли утверждать, что основная практика Сергея была связана именно с Гарудой? Смотри, как воедино складывается: старинные четки с его семенным слогом, которые теперь вроде как мои, тханка Кьюнга, заверенная Гуру Ринпоче, плюс пурба с его же изображением.

— Ну, в принципе ты прав…

Последние слова Полинки прозвучали немного неуверенно.

— Ты что-то скрываешь?

— Не совсем. Просто сам вопрос некорректен. Понимаешь, одна-две практики могут считаться основными, но есть же еще и масса других. Наряду с главными, они используются в тех или иных ситуациях — по мере их возникновения. Поскольку основной принцип всех практик Ваджраяны един, нельзя вообще считать что-то второстепенным, а что-то основным. Хотя насчет Гаруды ты прав… Понял?

Я пожал плечами. Потом сказал:

— Ладно. Тогда ответь еще на один глупый вопрос: что начертано в записке, которая хранится в гау? И чьей рукою?

— Ты до сих пор не догадался? — хмыкнула Полинка. — Это и есть настоящее терма! И изложено оно «письменами дакини». Когда Сережка показал его своему первому учителю, тот вначале вообще ничего не мог расшифровать. Не было благоприятных обстоятельств, и смысл ускользал. Наконец, настал соответствующий месяц и десятый лунный день — время Гуру Ринпоче. И тогда, как в восхищении выразился сам лама, «дивное содержание этого терма прояснилось, как сияющий солнечный свет, пронизавший облака». Всего пара строчек скрывала очень глубокий смысл: текст краткой садханы, коренную мантру и две мантры действия. Так что мастеру пришлось исписать аж целую страницу. И это оказалась…

— Практика Гаруды, — попытался подсказать я.

Полинка удивленно похлопала ресницами.

— Надо же, мы начинаем понимать друг друга с полуслова, — констатировала она. — Да. Это было уникальное терма, очень емкое! Короче говоря, лама вначале провел самопосвящение, а потом официально передал практику Сергею. А он — мне.

Она принялась разгуливать по комнате. Я продолжал внимательно изучать алтарь, когда из-за спины донеслось:

— Я, наверное, сентиментальная дурочка, но просто еще раз хочу перечитать его записку. Ты уж не смейся, ладно?

Через секунду до меня донесся напряженный и растерянный голосок:

— Смотри! Сереж, смотри! Иди сюда быстрее!

Ее дрожащая от волнения узкая ладошка держала теперь не одну, а целых две бумажки!

Глава 70. «НАДЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК»

Я нетерпеливо попытался перехватить у Полинки новую записку, но она отбилась и сама развернула тугую трубочку. Мы подошли к окну, и я непроизвольно приобнял ее за плечи, чтобы прочитать текст вместе с ней… Все тем же четким и аккуратным почерком на небольшом листочке было написано:

«Моя хорошая, с возвращением! Помнишь ведь, что в этом месяце в Подмосковье будет проходить ретрит? Ты на него точно не попадаешь; лучше уж сиди дома, сочиняй свою дипломную работу — и чтоб защитилась непременно на "отлично"! … Но вот тебе заданьице: обязательно найди способ передать ламе тханку Гуру Ринпоче и отпечаток его руки. Это будет нашим совместным подарком! Поэтому, если вдруг рядом возникнет надежный человек, которому ты сможешь довериться, отошли их вместе с ним, ладно? Я тебя люблю, школьница!»

Вместо подписи был нацарапан большой «смайлик».

— И как ты ее не заметила? — я перевел глаза на Полину.

— Я? — возмутилась она. — Не заметила? Да не держи меня за глупенькую, Сереж! Сам видел, как я эту вазочку трясла! И внутрь заглядывала.

— И?

— Ничего там больше не было! Первая записка только… и все.

— Хм… Ну не может такого быть! Это сильно попахивает мистикой, а я в нее не верю с детства.

Она задумчиво вертела в руках два измятых листка.

— Ладно. Тогда скажи: когда ты сейчас перевернула кувшинчик, какая трубочка была снаружи? В какой последовательности они выпали?

— Точно могу сказать, что новая записка была в середине, то есть свернута и вставлена в старую…

— Не наоборот? Может путаешь?

— Исключено! Я пока в своем уме! — цыпленок опять начал топорщить перышки.

Я пожал плечами.

— Но это может означать только одно: в тот день ты свернула старую записку и вставила ее обратно; а сегодня внутри оказалась еще одна?

— Выходит, что так…

Мы присели на диван. Внезапно Полинка на мгновение прижалась ко мне и ласково погладила по спине:

— Да ты не бойся, с ума вместе не сходят; только поодиночке! Помнишь, в мультике так говорилось? Поэтому… поэтому давай воспринимать все спокойнее, то есть как данность. Вот вазочка, вернее — кувшинчик; вот старая записка, вот новая. Как они там появились — вопрос конечно интересный, но для меня это дело десятое. И это точно Сережкин почерк! Ну и текст с подобным содержанием мог написать исключительно он: посторонний человек понятия не имел бы о тханках Падмасамбхавы и не распорядился бы отдать их какому-то там ламе… Будь проще, полковник! Иногда приходится верить в чудеса!

Она улыбнулась. Похоже, ее волнение исчезло без следа. Я удержал ручонку в своей ладони.

— А не жалко?

— Что именно?

— Расставаться с такими сокровищами?

— Ну-у, ты сказал! Знаешь, своему ламе можно отдать самое близкое или дорогое. Даже жизнь! Во-всяком случае, так утверждали и так поступали все великие учителя древности. Тем более, эти реликвии — не наша с Сережкой собственность; они создавались Падмакарой специально — на благо всех живых существ! Просто пришло время с ними расстаться. И подумай сам: здесь их, кроме нас, никто не видит; зато представь, сколько пользы они принесут в непальском монастыре! Это ж не картинки какие-то средневековые, а объекты для почитания, накопления заслуг, благословения и основа для практики. А еще — символ Трех врат Гуру Ринпоче!

Она задумчиво выпростала птичью лапку из моей ручищи.

— Интересна тут не самая записка. И даже не задание.

— А что тогда?

Полинка помялась. И взглянула мне прямо в глаза.

— Похоже, что ты и есть тот «надежный человек», а? Который «возникнет», и которому я «могу довериться»…

— Почему?

Она размышляла целую минуту. И уверенно воскликнула:

— Потому что рядом я больше никого не нахожу!

Глава 71. ЛЕГКИЙ СТРИПТИЗ

Я, весь в раздумьях, начал бродить по комнате: туда-сюда, туда-сюда… И наконец решился:

— Знаешь… ладно. Я не против! Отвезу подарочки. В принципе, это ж совпадает с моими планами: прокатиться в Москву, повидаться с людьми, ненавязчиво опросить их. Может, что-то новое вскроется. Заодно от тебя приветы передам. И на этом… на ретрите тоже интересно побывать: осмотрюсь, понаблюдаю. Взгляну, кто там вообще собирается… Ты говоришь, это ваш учитель?

— Ну… один из наших с Сережкой учителей…

— Хорошо. Тогда у меня тоже просьба! Есть ли там среди ваших друзей человек, на которого можно опереться? Вернее, не совсем так: просто хочу, чтобы ты меня кому-нибудь порекомендовала, а он или она смогли бы чем-то помочь, посоветовать, растолковать. Я ж человек в вашей странной тусовке совсем новый…

Полинка вырвала из тетрадки листочек, уселась за стол и принялась сосредоточенно грызть карандаш. Со стороны она действительно напоминала прилежную ученицу… Не родив ни строчки, «школьница» повернулась ко мне:

— Ну-ка покажи мне еще раз свой «список контактов». Так ты его обзываешь?

Я раскрыл блокнот. Полина бросила туда взгляд, удовлетворенно хмыкнула и начала что-то увлеченно царапать на бумажке. Исписав половину страницы, она свернула лист пополам и протянула мне. Потом сняла со стены тханку Гуру Ринпоче, достала кусок базальта и уложила обе реликвии в чистый пакет.

— Варвара. Наша подруга! Попутно — очень интересный и красивый человек. Думаю, будет приятно познакомиться и пообщаться… Чур только сильно не приставать! Идет?

Я припрятал записку в сумку.

— Спасибо за доверие! Чем мы теперь с тобою займемся?

— Уже решил отбыть? А как же с моей… эвакуацией?

— Вот-вот, я и сам хотел перевести на нее разговор… Давай подумаем! Во-первых, тебе понадобятся продукты, большой запас: чтобы никуда не выходить, ни от кого не зависеть, одним словом — быть автономной. Как на полярной станции.

Полинка кивнула:

— Это правильно! Люди там гостеприимные, но не хочу сидеть у них на шее! Не в моих правилах.

— Во-вторых, надо выбрать способ, чтобы исчезнуть абсолютно незаметно. И вот тут нужно определиться: на кого можно рассчитывать? Впрочем, это мои проблемы. Я сейчас поваляюсь на диване и поразмыслю, а ты пока соберешь вещички, ладно? Потом мы двинемся за продуктами — абсолютно открыто и ни от кого не прячась: типа ты домой вернулась и пополняешь запасы, а меня используешь как тягловую силу.

— Идет! — Полинка полезла в шкаф и стала энергично ворошить его содержимое. — Надеюсь, что обойдусь в деревне без шуб и вечерних платьев, а одними легкими вещами. Считай, уже лето на дворе!

࿇࿇࿇

На сборы ушло не так уж много времени: Поля справилась за час. Я наблюдал с дивана: она напоминала исполнительного и дисциплинированного солдатика, сосредоточенно и без спешки готовившегося в дальний поход. Потом она убежала в ванную. Вернувшись, Полинка, не смущаясь и не скрываясь, скинула домашнюю одежду. Под нею ничего не оказалось.

Я уставил на цыпленка любопытствующий взгляд. Тщедушное тельце, может, и не соответствовало общепринятым стандартам красоты: коленки стремились максимально сблизиться друг с другом, темные соски, расположенные в том месте, где по идее, должна находиться грудь, были устремлены прямиком в мою сторону. В пустом пространстве промежности, чуть ниже рыжевато-каштановых волосков, свободно уместилась бы моя ладонь — настолько худыми были ее бедра. Но вся совокупность подействовала на меня так сильно, что сердечко не выдержало и провалилось куда-то в область желудка… Честно признаюсь, что она возбуждала меня больше, чем десять дашек и арин вместе взятых!

Язык и горло мгновенно пересохли.

— Это ты нарочно? — вымолвил я.

— Что именно? — искренне удивилась она.

— Ну… это… Голой.

Полинка, как ни в чем не бывало, полускрылась за распахнутой дверцей шкафа. Она нагнулась и принялась копаться на полках. Голени были неразвитыми, цыплячьими, и, как я уже упоминал, покрытыми светлыми волосками. Общую картину довершала маленькая низкая попка с аккуратными ягодицами.

— Не, не нарочно, — донесся из-за створки бодрый голосочек. — А чего вдруг мне, красивой девке, стесняться своего тела?

Я пробормотал что-то невразумительное, не отводя жадных глаз.

— Тем более, — она искоса и оценивающе выглянула из-за дверцы, — ты ж не забывай, что я у себя дома, вот и показываю — что хочу и кому хочу!

Произнеся последнюю фразу, она, очевидно, сама ощутила ее двусмысленность и мгновенно смущенно осеклась. У нее густо покраснели щеки.

Я тут же решил подколоть это бесстыжее существо:

— Значит, говоришь, «кому хочешь»?

Она покраснела еще больше:

— Ой, извини, что-то не то ляпнула! Наверное, просто с дороги еще не отошла, а тут ты голову забил! Ты ж, вон, не стеснялся меня нагишом? … Ну, когда я домой вернулась!

— Так у меня и выбора не было особого! И твой ночной визит меня абсолютно врасплох застал. Я ж по комнате нарочно с голой жопой не бегал!

— Фу, дурак! Одни пошлости на уме, — попытался отбиться цыпленок. — Вы и тут похожи! Как близнецы!

— С кем?

— Да с Сережкой! Его тоже, случалось, пробивало на такие шуточки, — внезапно ее голосочек дрогнул и сорвался. — Одним словом, просто хотела подчеркнуть, что человеку, которому я, образно говоря, только что вручила такие две реликвии, можно доверять и в остальном. И в любом случае — стесняться его глупо! Я надеюсь, что ты понял меня именно так… Ясно?

С этими словами она наконец-то натянула на себя свежую майку и трусики: те самые, которые наш полковник пристально изучал не так уж давно, пытаясь вообразить их хозяйку.

— Знакомые детали туалета, — решил я добить Полинку. Она протестующе фыркнула, втиснулась в миниатюрные джинсы, презрительно махнула в мою сторону рукой и объявила: «Все, отвянь! Стриптиз закончен!»

Мы захлопнули входную дверь и оглядели друг друга. Странное дело, но эта смешная и немножко интимная ситуация как-то вмиг сделала нас ближе; будто бы растворилась последняя преграда. Похоже, Полинка чувствовала то же самое. Она смущенно улыбалась.

Я нагнулся и прилепил к косяку свою неизменную «паутинку».

— Это еще зачем? — удивленным шепотом осведомился цыпленок.

— Маркер, — кратко пояснил я, — ловушка… для моих коллег.

— А-а, — скептически отозвалась она, — совсем как в шпионских фильмах. Круто! Скажи, а у психиатра не пробовал провериться — на предмет мании преследования?

— Обижаешь, — наигранно обиделся я на ее ехидство, — каждый год медкомиссию прохожу!

Глава 72. ПОМОЩЬ «ЧЕРНОГО КУЗНЕЦА»

Уже вечерело, наступил конец рабочего дня. Мы направились в супермаркет и долго бродили меж удручающе-огромных рядов, заполоненных возбужденными покупателями. Наверное, со стороны мы напоминали папу с любящей маленькой дочкой, делающих запасы на целую неделю. Я не преминул сообщить об этом Полинке, и та довольно хихикнув, сразу же втиснула в мою ладонь свою птичью лапку. И, едва успев увернуться от ошалевшей пенсионерки с многотонной тележкой, сообщила:

— Есть прикольнейшая история, правда слышала ее из третьих уст. Довелось как-то одному известному махаянскому ламе очутиться в круглосуточном подмосковном торговом центре. Сам знаешь — там километровые ряды, десятки тысяч товаров; короче — не чета нашему! Заехал он туда ночью, чтобы народу было поменьше, причем не любопытства ради, а набрать продуктов на завтрашнюю пуджу: прикупить рис и прочее…

— Давай-ка отойдем в сторонку! А то не ровен час — снесут!

Мы, все так же держась за ручку, перешли в отдел хозяйственных мелочей. Там было почти пустынно.

— … Ну вот, бродит по магазину старенький учитель в ламских одеждах, потрясенный всем этим великолепием: рассматривает газонокосилки и надувные бассейны для дач, непонятного предназначения блестящие аксессуары для кухни и ванной комнаты и задает бесконечные вопросы: «А это что? А это для чего»? И спутники, вспотев от усердия, ему терпеливо растолковывают по мере возможности…

Спустя какое-то время, учитель внезапно восклицает: «Знаете, это изумительное место!» Сопровождающие, заслышав сей перл, пребывают в легком шоке; вполне возможно, кто-то подумал: «Неужели его действительно так впечатлило все это сансарное разнообразие?» А лама продолжает: «На самом деле, здесь — чудеснейшее место для медитации! Можно сутками гулять по магазину, внимательно рассматривая как покупателей, так и товары, выставленные на продажу. И все больше и больше убеждаться в бесполезности этого барахла! Когда люди в состоянии его купить — они счастливы, если нет — страдают. Но если ходить сюда для медитации, мы вскоре поймем, что все эти вещи пустотны. И тогда мы освободимся от желаний, равно как и от привязанностей» … За точность не ручаюсь, но общий смысл был именно таким.

Короче говоря, сильно нас его слова зацепили! И мы с Сережкой, когда, бывало, засматривались на что-то «невероятно нужное», всегда задавали себе один и тот же вопрос: «А стóит ли?!»

— Ну так и я стараюсь обходиться минимумом…

— Погоди! Это только присказка! А вот тебе неожиданное продолжение… Открываю одну книжку, а там попадается схожий рассказ, как великого учителя Бона и Дзогчена Тендзина Намдака аналогичным образом привели в огромный американский магазин. И тот точно так же удивленно разглядывал тысячи замысловатых товаров: какие-нибудь протеиновые коктейли для боди-билдеров или «наборы для суши»… Но вот сказал-то лама совсем другое! «Это замечательное место, чтобы делать подношения живым существам! И для этого вовсе не надо ничего покупать и платить деньги — настоящее подношение свершается на уровне воображения, то есть на уровне ума и энергии. Материальные же дары — лишь способ подкрепить истинное подношение!»

… Ты все понял, Сереж? Запоминай хорошенько! Потому что эта ситуация как нельзя лучше характеризует громаднейшую разницу между Путем отречения и Путем преображения! В первом случае мы отказываемся от мирских соблазнов (и это в какой-то степени правильно), параллельно осознавая их нереальность и пустотность, но во втором — памятуем и заботимся обо всех окружающих, а заодно — непрерывно взращиваем мотивацию, направленную на помощь живым существам. И главное — не отрекаемся от «сансарных» явлений, но активно преображаем их… И это превосходный путь!

Допустим, мы видим какой-то красивый, необычный, ценный или привлекательный предмет; не столь важно — что именно: золотое кольцо или свежеиспеченный кусок хлеба (ведь хлебом можно накормить голодных, и последние не всегда нуждаются в драгоценностях, коли в миске пусто)… но не мечтаем и завидуем: «вот бы это кольцо стало моим!» — а мысленно очищаем и затем приумножаем этот предмет до бесконечности. И потом подносим миллиарды кусков хлеба или золотых колец всем живым существам с таким намерением: «Пусть они никогда не голодают, не нуждаются в объектах относительного материального достатка и всегда будут счастливы!» … Понял?

— Не-а…

— Вот-вот! И нам с Сережкой тоже потребовалось время, чтобы дойти до мысли: мы вольны отказываться от лишних вещей, но можем и относиться к ним так, чтобы любые предметы приносили пользу нам и всем остальным. Ладно, тогда такой пример… Тебе он понравится больше! Допустим, ответь — о чем ты думаешь, повстречав красивую девушку типа меня? — Полинка лукаво подмигнула. — Чур, как на духу!

— Ну… как бы это помягче… Если уж совсем честно, то как тебя… Тьфу, извини! Короче, как побыстрее ее… — промямлил я, застигнутый врасплох.

— Оприходовать! … Я так и знала! У вас, полковников, только одно на уме! — торжествующе воскликнул цыпленок. — Но круто, что все же признался!

А теперь попробуем вот так: ты видишь незнакомую девушку, она тебе невероятно нравится, ты испытываешь желание — и тут абсолютно нечего стесняться! — но представляешь совсем другое. И это вовсе не сцена немедленного грубого совокупления в кустах! А ты в уме искренне восхищаешься чужой красотой; одновременно получаешь как эстетическое наслаждение от ее стройности, форм, так и радуешься предстоящему знакомству, но при этом думаешь: «Хочу, чтобы все живые существа были столь же красивыми, здоровыми, сексуальными, желанными и счастливыми!» Ты мгновенно представляешь бесчисленное количество таких же созданий и щедро подносишь юность, красоту и здоровье всем нуждающимся в них… Стало понятнее?

— С таким подходом можно быстро превратиться в импотента, — мрачно отметил я. Но не выдержал и захохотал. Полинка с иронией взглянула на меня, непочтительно ткнула кулачком куда-то ниже пояса и потащила к продуктовым полкам.

— Тема тут серьезная. Допустим, для меня дорогой автомобиль — это символ роскоши или дешевых понтов, а не средство передвижения, — продолжила она. — Но давай взглянем с другой стороны! К примеру, на машине можно побыстрее завершить свои повседневные дела, чтобы усесться за практику. Можно в непогоду, дождь и слякоть подобрать по дороге какую-нибудь старушку и довезти ее до дома. А можно вежливо, никуда не торопясь, утречком пропустить пешехода на «зебре» и мысленно пожелать ему счастливого дня. И последнее тоже однозначно окажется благим деянием.

На самом деле, материальные вещи могут приносить громадную пользу. Главное — не привязываться, не делать процесс погони за ними самоцелью, но жить, как в гостинице: вроде бы все удобства есть, но они — однозначно тебе не принадлежат. И надо помнить: после смерти ты не сможешь прихватить с собой в гроб ни монетки, ни булавки! «Последняя рубашка (то есть саван) не имеет карманов», — говорит наш лама… Вот тогда-то все вещи окажутся лишь удобными инструментами, подспорьем, но не будут являться твоими хозяевами!

С деньгами — то же самое. Деньги — это ведь энергия! Умственная или физическая энергия, которую ты затратил, чтобы их заработать; случаи воровства, обмана или наживы на чужом горе или несчастье я не рассматриваю — тебе этот «доход» вскорости так аукнется, что потом долго вспоминать будешь! Поэтому когда ты делаешь материальные подношения или тратишь деньги на что-то положительное или полезное, одним словом — помогаешь людям, ты однозначно делишься своей энергией. А это взращивает много чудесных качеств и заслуг, в том числе безмерную радость от факта даяния и сопутствующую ей безмерную щедрость.

Попутно этот процесс под корень подрубает менталитет «голодного духа», и ты наконец-то можешь позволить себе удовольствие жить спокойно и довольствоваться уже имеющимся. А необходимые вещи и средства начинают возникать вокруг тебя, словно по волшебству! На самом деле, ничего волшебного здесь нет, просто люди не понимают: чтобы получить доход в нашем «кармическом банке», неплохо бы туда, для начала, кое-что и вложить…

Кстати, хочешь тибетскую сказочку? Про заслуги и кармический банк, — поинтересовалась она, выбирая самые дешевые макароны.

— Угу. Мне почему-то нравится тебя слушать, хоть ты и стрекочешь быстрее, чем моя швейная машинка! А макароны лучше возьми вот эти; дешевые быстро расползутся в кашу!

Цыпленок опять не обиделся, а лишь хлопнул меня ладошкой по губам. Для этого ему пришлось встать на цыпочки.

— … Что ж ты, девочка… с папой так непочтительно? Нехорошо. Некрасиво! — назидательно встряла в разговор сухопарая дама преклонных лет. Она несла в руках бутылку дорогого шампанского и коробку конфет.

— И вовсе не папа! — громко и возмущенно отрезал находчивый цыпленок. — Это мой давний любовник! А вам какое дело?

Покупательница перевела округлившиеся от ужаса глаза, ожидая от меня немедленного опровержения. Но я лишь пожал плечами и повинился: «Ну-у, не такой уж и давний, пару лет всего. Зато вчера ходили в клинику, на УЗИ плода. Поздравьте: ждем мальчика! Варфоломеем назовем».

И дама мгновенно исчезла! Ее провожал наш ехидный смех.

— Короче, один тибетский крестьянин крайне нуждался: голодал, нищенствовал, собирал подаяние… Как-то раз решил он обратиться к Дордже Легпе, помогающему при мирских затруднениях. Сел и стал твердить: «О, черный Монпа», «О, защитник всех буддистов и бонпо!» … (ну и так далее). Молился день — нет результатов, упрашивал неделю — и все равно сидел голодным. Наконец не выдержал и в отчаянии проорал: «Неужели ты меня вообще не слышишь?!»

… И что б ты думал? Дордже Легпа тут же явился! Как и положено порядочному охранителю — со всеми своими атрибутами: в сполохах пламени, клубах удушающего дыма, на ужасающем черном козле и с инструментами кузнеца: молотом и прочими причиндалами.

— Я тебя конечно слышу! Чего пристал?

— Ты не заметил, сколько времени я уже молюсь? — упрекнул нищий.

— Знаю! А ты не был случайно сегодня на центральной улице Лхасы, где раздавали благотворительную похлебку? И разве не ощутил мою помощь? Я ж старался, как мог!

— Был! Ну и что же? Там потчевали отвратительно пустым супом — без единой капельки жира! Мне чудом достался маленький кусочек мяса, практически сплошные сухожилия! — пожаловался крестьянин.

— И что? Ты еще и недоволен? — начал раздражаться охранитель.

— Но я столько времени молился всемогущему Асе, а в ответ получил всего один кусочек мяса!

— Правильно! Ты получил помощи ровно столько, на сколько у тебя было накоплено заслуг! — ответил Черный Кузнец и исчез.

Полинка умолкла, силясь разобрать надпись на консервной банке.

— И вот когда мы с Сережкой наконец-то уразумели элементарную истину: чем отказываться от вещей и денег, правильнее всего разумно и во благо использовать их, то стали относиться ко всему материальному еще проще! Но бережно и с уважением!

Глава 73. ВРАСПЛОХ!

«Дочка» (она же — «давняя любовница») оказалась непривередливым человечком, поэтому с готовностью, особо не раздумывая, сметала с лотков первые попавшиеся крупы и прочую неприхотливую походную еду, коротко пояснив: «Со мною удобно: я девочка ко всему привычная! А в экспедициях, сам понимаешь, не до разносолов». Добравшись до кассы, она решительно запротестовала, когда я попытался расплатиться за продукты, и мне стоило преогромного труда всучить продавщице две купюры из своего кармана.

Мы вышли на длиннющий эскалатор без ступенек и стали дожидаться, когда он доставит нас на первый этаж. Когда мы почти что добрались до цели, я начал возиться с тележкой, освобождая некстати заклинившийся стопор, а Полинка непроизвольно взяла меня под руку.

Но тут случилось непредвиденное.

Прямо перед нами внезапно возникла Дашка, беззаботно разгуливавшая с большим фирменным пакетом меж павильонов. По мере того, как мы медленно подъезжали все ближе и ближе, менялось ее выражение лица: привычная полуулыбка исчезла, а черты стали суше и жестче.

К такому повороту событий я был точно не готов! Дашуня стояла, как вкопанная: не двигаясь, внимательно наблюдая за нами. Я откатил тележку на полметра от эскалатора и весело произнес: «привет!» От моего привета за версту несло фальшью.

— Это — Полина. А это… — я неуверенно махнул рукой, но Дашка не дала договорить:

— Вижу… Скажи, тебя можно на полслова? Твоя… подруга, надеюсь, обождет? Или вы торопитесь?

Полинку явно не смутило такое холодное обращение. Она смерила Дашку взглядом, отступила на пару шагов в сторону и безразлично отвернулась. Впрочем, ей было отлично слышно дальнейшее содержание разговора. Но полудетское личико не выдавало никакого волнения или беспокойства.

— Так это и есть твоя… работа? — выдохнула Дарья. — Или уже отдых?

— Нет, именно работа, — сказал я отчетливо и холодно. — Ты не ошиблась. И незачем из-за этого устраивать целый спектакль.

— И в чем же она заключается? — ехидно осведомилась женщина, с которой я был близок всего несколько дней назад.

— В защите свидетеля, — нашелся я. И тут же твердо подчеркнул: — Ключевого свидетеля!

— Ясно, — так же твердо сказала Дашка. — И от кого именно ты его, вернее — ее, защищаешь?

Я всю жизнь ненавидел, когда милые дамы пытались контролировать меня, выпытывать какие-то личные подробности, а тем более — устраивать сцены ревности, поэтому тут же решил прервать этот бессмысленный разговор:

— В настоящее время, товарищ инспектор, это составляет служебную тайну, разглашать которую я не уполномочен. Обо всем узнаете впоследствии. Возможно. Если я сочту нужным.

Дашуня неприятно ухмыльнулась и протянула руку:

— Хорошо-хорошо… Ты позволишь?

— Что именно?

— Мои ключи…

Делать было нечего: я покопался в кармане и опустил связку в неприветливую ладошку. Дашка перекинула ключи в сумочку и сказала:

— Ну что ж, спасибо! Рада была вас повидать. Я пошла…

Она развернулась к нам спиною и двинулась к выходу, все так же беззаботно помахивая пакетом. Однако плечи выдавали, что Дарья вот-вот расплачется. Помедлив мгновение, я сделал пару быстрых шагов и схватил ее за руку. Она нехотя остановилась:

— Что еще?

Ее губы дрожали. Я приобнял Дашку за плечи и сказал вполголоса:

— Пожалуйста, поверь мне. Это — тоже работа. Честно! Я потом тебе все обязательно объясню.

Дашка презрительно дернула головой, сбросила руку и пошла дальше…

— Стой, — я немножко повысил голос. — Ладно, ты не веришь мне… Пускай! Но выполни хотя бы одну просьбу — на прощание. Хорошо?

Она обернулась и приподняла брови, обозначая снисходительный интерес. Я наклонил голову к ее уху и тихо произнес:

— Завтра, когда примешься разносить документы, снова зайдешь в ЭКУ. И незаметно передашь: «Бродяжка ждет Тóлстого где обычно. Пустого». — Только добавь одно слово: «Срочно!»

Я с надеждой вглядывался в глаза, отыскивая в их серой глубине ответную реакцию или хотя бы слабый отклик. Наконец Дарья едва заметно кивнула и ушла, не прощаясь.

࿇࿇࿇

Спокойная и расслабленная Полинка по-прежнему стояла у эскалатора с полной тележкой. Носком ноги она сосредоточенно вырисовывала на зеркально-блестящем полу какие-то невидимые линии. Я попытался разгадать узор: судя по всему, Поля чертила знак бесконечности. Ее подростковые сандалии были примерно тридцать пятого размера; из них торчали детские пальчики — прямые и не накрашенные.

— Дела-а… — прокомментировала она. — Сильно я тебя подставила? Влетел? — Она обхватила мою руку, непроизвольно сжавшуюся в кулак во время предшествующего разговора, двумя ласковыми ладошками.

Меня слегка отпустило.

— Да как тебе сказать, — неопределенно буркнул я… И тут же разозлился; скорее всего — сам на себя: за то, что снизошел до такого вот прилюдного выяснения отношений при посторонней девчонке. — Не, вру! Не обращай внимания… К черту!

Она посмотрела на меня снизу вверх. Ее голова не доставала даже до моего подбородка. На носу, щеках и лбу я впервые заметил веснушки.

— А обманывать, кстати, некрасиво! Я хорошо разбираюсь в людях и внимательно смотрела-слушала. Подруга твоя замечательная: прямая и открытая. И сильная! Просто она, очевидно, чего-то от тебя ждет такого… Ну и боится, что ожидания не сбудутся. То есть все происходит ровно в рамках того, что и объяснял Будда про наши надежды и страхи… Так?

Я хотел было вспылить: еще бы — рядом стоит какая-то школьница и учит жизни здоровенного взрослого дядю! Но почему-то безропотно согласился:

— Похоже, ты права. Ты… и Будда.

— Вот и чудесно! — просияла она. — Быстренько мириться и жить, любя друг друга, всегда лучше, чем ссориться и выяснять отношения. Этому меня со временем Сережка обучил. Я ж тоже не всегда такой была; как порой вспомнишь, стыдно становится. Поэтому не переживай: все образуется! И если надо будет, постараюсь объяснить твоей подружке — что к чему… Уловил? Надеюсь, она не последняя дура!

Мы наконец-то выбрались на свежий воздух и поймали такси, так как дотащить на себе такую кучу продуктов могло только стадо индийских слонов. Но они, как назло, отсутствовали!

Дашки на улице уже не было.

Глава 74. ЭВАКУАЦИЯ

Старенький фургон «скорой помощи» с трудом преодолевал очередной пригорок. В машине было темно, и лишь изредка свет фар встречных автомобилей выхватывал четыре напряженных лица. На водительском месте восседал Игорь: тощий, седой, сосредоточенный, он курил одну за одной и изредка бормотал что-то неприличное, когда в очередной раз заедало переключение скоростей или барахлили тормоза.

В салоне, спиною к нему, сидел я, придерживая сумку, норовившую сползти куда-то вбок при любом крутом повороте. Рядом, в зеленом халатике и шапочке медработника, на скользком кресле болталась Полинка. Изредка в ее глазах проскальзывало удивление: «в странные же игры мы тут играемся!» Третьей в салоне сидела еще одна медсестра, или даже целый врач, симпатичная и высокая; в белом халате и со стетоскопом на шее. При небольшом усилии в ней можно было опознать Дашку.

࿇࿇࿇

Мой очередной спектакль был разыгран как по нотам. Встретившись с Игорем в условленном месте, я осведомился:

— Слушай, а твой списанный тарантас-«скорая», который ты купил пару лет назад, еще живой? Не сгнил?

Эксперт помялся:

— Да руки не доходили пока что перебрать. И денег нет! Так и ржавеет на стоянке в гараже. Но на ходу, даже мигалки работают: я их почему-то не стал снимать. Недавно сделал пару кругов, не выезжая из кооператива: в принципе, передвигаться можно.

— Вот и отлично! — обрадовался я. — А номерами я тебя на время обеспечу. Твоя задача — заправить ее под завязку бензином и разыскать в своем ЭКУ парочку халатов, которые могут сойти за медицинские. Решаемо?

Он кивнул.

— Ну и хорошо. Остальную диспозицию объясню чуть позже.

На следующий день к дому Сергея бодрым и размеренным шагом подошел дедушка, обильно поросший сивой бородой; в ветровке неопределенного цвета и поношенных кедах. Несмотря на явные семьдесят с гаком, старичок сильно смахивал на поклонника здорового и активного образа жизни. В руках он держал пачку газет с бесплатными объявлениями и стопку рекламных листовок. За спиною болтался объемистый рюкзак, скорее всего — с аналогичной печатной продукцией. Дедушка методично обходил пятиэтажку, рассовывая бумажный хлам по почтовым ящикам. Очутившись в нужном подъезде, он распихал очередную порцию газетенок, потом мигом поднялся на наш этаж, постучал в дверь условным стуком и занырнул в квартиру. Рюкзак оказался пустым: в него тут же перекочевало Полинкино продовольствие и добрая толика ее вещей. Не взирая на свой преклонный возраст, дед резво сбежал вниз, затем спохватился, сменил аллюр и двинулся той же размеренной походкой, что и прежде.

При этом он не забыл обойти оставшиеся подъезды. По виду старичка вовсе не было заметно, что его ноша внезапно потяжелела на восемнадцать килограммов… Завершив утренний обход, дед исчез где-то между домами.

Это был мой верный друг Коля.

В три часа ночи следующего дня, моргнув мигалками, возле того же подъезда остановилась старенькая «скорая помощь». Она полностью перегородила проезд, умудрившись притереться так, что перекрыла бóльшую часть обзора; остальное скрывали не по-весеннему разросшиеся кусты сирени. Шоферюга привычно откинулся на сиденье, закурил и принялся ждать. Из машины, хлопнув разболтанной дверью, выбралась высокая стройная медработница с увесистым чемоданчиком. Через десять минут женщина вернулась обратно, но уже не одна: она поддерживала под руку худенькую старушку, укутанную в древний байковый халат и затрапезный застиранный платочек. Снизу виднелись коричневые бумазейные колготки и синие войлочные тапочки тридцатилетней давности. Или от слабости, или от болезни бабушку заметно пошатывало, вот почему медсестра аккуратно придержала перед ней дверь в подъезд, а потом помогла перешагнуть через две последние ступеньки. Они сели в машину, та включила мигалки и понеслась, насколько это позволял старенький мотор, к больнице скорой помощи.

Подрулив к пандусу БСМП, шофер предупредительно открыл двери, выпустил медсестру и старушку и потом тут же уехал куда-то к противоположной стороне огромного здания. Медсестра усадила пациентку в подвернувшееся кресло-каталку и повезла ее по бескрайнему первому этажу больницы. Чемоданчика с ней уже не было. Наверное, она позабыла его в машине.

Поздняя ночь (или даже раннее утро) способствовали тому, что в коридоре приемного покоя не было ни персонала, ни пациентов. Парочка успешно доехала почти до конца и завернула в отсек с надписью «Санобработка». Через три минуты оттуда вышли уже две медсестры: высокая и низенькая; последняя была в светло-зеленом облачении сотрудницы операционного блока. Бабушка же куда-то исчезла.

Медработницы, оживленно болтая о каких-то пустяках, прошли мимо дежурного вахтера — тот был полностью поглощен очередным кроссвордом. Затем они сели в ту же старенькую «скорую» и через мгновение растворились в ночи.

Покинув территорию больничного комплекса, машина покружила где-то по неосвещенным проездам среди пустынного квартала. Возле одного из домов она на секундочку притормозила и незаметно подобрала еще одного пассажира — меня. Мы выехали за город, набрали максимальную скорость и двинулись в юго-западном направлении.

Через двадцать километров «скорая» остановилась у неприметного поворота и трижды мигнула фарами. Из ближайшей посадки нас тут же осветили четыре ответные вспышки. Полина и Дарья скинули халаты и шапочки, оставив их в салоне, и выбрались из машины, разминая затекшие ноги. Я повесил на плечо сумку и пробормотал:

— Игорек, даже не представляешь, как ты помог! С меня причитается!

— Пустое, Бродяжка! Удачи тебе! — отозвался эксперт и завел мотор. Он махнул рукою на прощание и ёрнически прошептал:

— Особенно с бабами!

Сто метров до второй машины мы проделали пешком. В ней нас ждал невозмутимый Коля, позевывавший с недосыпа. Игорь и Николай конечно же были хорошо знакомы, но я постарался устроить так, чтобы в этой операции они не пересекались.

Коля молча смерил глазами двух девчонок (сделав вид, что в упор не узнает Дашку) и освободил им место, перекинув здоровенный рюкзак с заднего сиденья в багажник. Затем определил туда же сумку и произнес только одно слово: «Поехали!»

До деревеньки мы добрались, когда уже практически рассвело. Нам повезло: нужный домик стоял на отшибе, так что ранний визит не привлек внимания даже мирно дремлющих блохастых дворняжек. Из машины вылезла Полинка; она вытащила рюкзак и сумку, уложив их на весеннюю росяную травку близ калитки. Мы же остались в салоне.

Поля пару раз нажала на допотопный электрический звонок, прикрытый растрескавшимся от времени резиновым козырьком. Через минуту в домике, уютно заросшем старыми деревьями и кустами, зажегся свет. Она призывно помахала бабульке, возникшей в окне, и затем вернулась к нам — попрощаться. На диво бодренький и свежий цыпленок сунул ручонку невозмутимому Коле, потом, наклонившись, произнес что-то на ухо Дашке.

Последним был наш невыспавшийся и небритый полковник. Девчонка внезапно возложила обе ладошки на мою голову, приобняла и тихонько пообещала: «Все будет хорошо. Знаю!»

— Стой! Подожди! — внезапно вырвалось у меня. Я выбрался из машины. Дашка наблюдала за нами — внимательно и ревниво.

Полинка замерла, и тогда я максимально понизил голос.

— Где сейчас находится «Железная книга»?

Она недоуменно пожала плечами и почти беззвучно ответила:

— Понятия не имею. Я ее и не видела; только фотокопии. Они на нижней полке.

Но тут медленно отворились двери домика. Я запрыгнул на сиденье, едва успел бросить: «пока!» — и сильно долбанулся головой о стекло, ибо в этот момент Коля завел мотор и резко сдал задним ходом. Наши госномера были фальшивкой, но моему осторожному другу вовсе не улыбалось светить марку машины даже перед бабушками и дедушками.

Мы вновь оказались на полуразбитой проселочной дороге. Я резко выдохнул, потирая ушибленное место. Вроде бы все прошло нормально!

Коля покровительственно взглянул на нас и с иронией поинтересовался:

— Куда вас теперь, дети мои? Дарье Владимировне, поди, времени осталось только подкраситься… и на работу, угадал? Тебя, Бродяжка, где выгрузить?

— Выбросишь мой трупик на окружной. Отсыпаться поеду. Устал и перенервничал. Очень много информации и ноль результатов…

— Зато вон с девкой какой познакомился! — саркастически отметила Дашуня.

Я вяло поднял руку, словно защищаясь, но протестовать и спорить не стал: у меня катастрофически заканчивались последние силы.

— Дашка, — сказал я, — скорее всего, завтра уже отчаливаю. Далеко и надолго. Сообщаю это при Коле — как своим близким друзьям. И еще с одной целью…

— Ну и? Не тяни кота…

— Коль, ты запомнил сюда дорогу? Ну так вот… Ее зовут Полина. И если вдруг со мною что-то случится, окажи ей помощь, ладно? Любую!

Я посмотрел на друга. Надежный Николай молча кивнул и тронул машину с места.

ЧАСТЬ II. СКАЛА

Глава 75. В СТОЛИЦУ

Я выскользнул из дома почти что ночью — примерно в четыре часа, искренне надеясь, что все мои соглядатаи дрыхнут. Светало рано, почти по-летнему, вот почему полковник хотел улизнуть в то время, когда небо еще не утратило свой серый оттенок. На улице чудесно пахло: то ли акацией, то ли сиренью. Вслед мне что-то проорала проснувшаяся первой птичка, и я невольно задрал голову, желая рассмотреть нахалку.

На мне были старенькие джинсы, такие же древние кроссовки и любимая куртка хаки. За спиною болтался походный рюкзачок того же цвета; там лежали солнцезащитные очки, спортивные штаны и мягенькая удобная толстовка, летние шорты, шлепанцы, полотенце, несколько футболок и смен белья; сами видите: в дорогу я собрался основательно! Нехитрый скарб дополняла косметичка с зубной пастой, щеткой, мылом, хлоргексидином и пачкой презервативов. В отдельном отсеке — миниатюрный нетбук, «глушилка», пара телефонов с «левыми» сим-картами и прочая техническая мелочь. Сбоку я всунул пластмассовый тубус (его пришлось приобрести в канцтоварах): в нем покоилась тханка с изображением Гуру Ринпоче. Базальтовый скол с оттиском его руки, завернутый в шелк, я поместил в небольшую картонную коробку. Потайной кармашек куртки оттягивали увесистая пачка денег, целый набор разнообразных удостоверений и официальные документы.

Издалека я походил либо на дачника, либо на туриста-автостопера.

Маршрутки конечно же еще не ходили, но я в них и не нуждался. За двадцать минут я добрался до одной из местных автостанций и, чтобы скоротать время, присел на скамеечку, надежно скрытую в кустах.

Итак, я отправлялся в Москву — прощупать «контакты», плюс — исполнить просьбу, столь недвусмысленно изложенную Сергеем. Ехать на поезде или междугороднем автобусе было нельзя: там требовался паспорт, а я не хотел афишировать свой отъезд; вернее — его маршрут. Скорее всего (и я был в этом почти что уверен), и в Москве, и в Питере за его друзьями плотно присматривали, поэтому наш полковник уповал на элемент внезапности: неожиданно возникнуть, переговорить и исчезнуть. Ну а затеряться в огромном городе было куда как легче.

Брать билет в пригородной кассе я не собирался. Дождавшись, когда запыленный «ПАЗик», направлявшийся на пригородные дачи, отвалит от автостанции, я нацепил темные очки, помахал рукой и поймал его на повороте. Салон оказался битком набитым разгоряченными дачниками с ведрами и тяпками, однако жадный шоферюга (мои давние наблюдения показывали, что любой водила-автобусник готов удавиться за шесть копеек) все же не упустил возможности положить в личный карман лишние пятьдесят рублей.

Я протиснулся в какую-то щель, прижав к себе рюкзачок. Нестерпимо воняло мужским и особенно дамским потом. Наш брезгливый полковник спрятал нос в воротник и стал мрачно размышлять о катастрофической ситуации с гигиеной у сограждан.

Автобусик наконец-то неторопливо выбрался на федеральную московскую трассу; я пробился к водителю и гаркнул: «у поворота!» Выскочив из передней двери, долго не мог отдышаться после салонных миазмов; тут же закурил, отошел в разросшуюся смешанную посадку и оросил ближайший кустик. Затем встал на обочине и поднял руку.

Фортуна улыбнулась минут через двадцать. Огромный блестящий «Вольво», везший, судя по нездешним номерам, фрукты откуда-то с далекого юга, зашипел могучей гидравликой и притормозил метрах в десяти. Широкая дверь распахнулась, оттуда высунулась чернявая голова, участливо спросившая: «Э-э, земляк, тэбэ куда?»

Я с трудом вскарабкался на высоченную подножку и пристроил рюкзачок на сиденье. Внутри грузовик являлся настоящим комфортабельным домиком в миниатюре. «Гела, — протянул теплую натруженную ладонь мой спаситель. — А забудешь, называй просто: «эй, грузин!» — так проще! Москва, да? … Поехали! Скучно один сидеть в кабина, да? Так заснуть можна!»

Кавказцы — лучшие попутчики! Уже через пять минут мы оживленно болтали о ценах на свежую клубнику и черешню, треклятых взяточниках-гаишниках и беспощадных московских перекупщиках. Гела горячился и периодически сплевывал в открытое окно. Пролетела пара-тройка сотен километров, и разговор незаметно, но вполне предсказуемо перешел на обсуждение придорожных проституток, а затем и всех баб мира. Еще через час мы дружно сошлись на утверждении: «Э-э, слушай, дорогой, да все они — с-суки! Мамой клянусь!»

Примерно на полпути мы перекусили в огромном придорожном кафе; тут парковались и шикарные рейсовые автобусы, и большегрузы наподобие нашего. Гордый Гела долго протестовал, но мне все же удалось заплатить за обед. Потом подремали около часика прямо в кабине; я — упав на сиденье, он — в койке, что пряталась позади. Сон освежил нас, и машина тронулась дальше.

Въехав в окрестности Москвы, мы расстались полными… да нет, даже не друзьями, а братьями!  — совсем как Фрунзик с Вахтангом в фильме Данелии. Деньги Гела брать категорически отказался. Гостеприимно предложив напоследок: «Будешь в мой город — заходи всегда», — он нацарапал адрес и телефон на обрывке бумаги, помахал комичной кепкой-«аэродромом» — ну куда ж без нее! — и осторожно отвалил от обочины.

— Брат! — крикнул я вслед. — Обязательно навещу!

«Безбилетный пассажир» тут же купил бутылочку пива, отошел в ближайший тихий двор и цинично расселся в полузаброшенном детском садике. Жадно ополовинил ее содержимое и раскрыл записную книжку: мне предстояло определиться с планом дальнейших действий.

Первой строкой на отдельной страничке было крупно написано «Варвара Валюхина». Набрал номер; пошли длинные гудки, но никто не отвечал. Я решил было сбросить вызов, но внезапно в трубке еле заметно щелкнуло и грудной женский голос сказал: «Да-а. Алло-о? Говорите!»

Глава 76. СКУЛЬПТОР

— Добрый день, — поздоровался я. — Варвара? Меня зовут Сергей. Ваш телефон и адрес дала одна знакомая… Хотел бы проконсультироваться. Да-да, как со специалистом…

Варвара нисколько не удивилась внезапности звонка. Во-всяком случае, ее голос не изменился. Правильно выговариваемые слова и интонации свидетельствовали о коренном московском происхождении. Попутно я пытался определить ее возраст, но это пока не получалось…

— Ага… — она размышляла вслух, — через сорок минут закончатся занятия по японскому с моей группой. Потом — немного пообщаюсь на ту же тему с одним человеком по интернету. Ну и… приезжайте! Знаете, куда именно?

— Да-да, — подтвердил я.

— Вот и отлично! Код на домофоне: 1645. Так что звоните-стучите прямо в дверь.

— Постараюсь запомнить…

Но она прервала меня:

— Да тут весьма просто: шестнадцать — возраст, когда я потеряла невинность, а сорок пять — когда развелась в третий раз… — Варвара рассмеялась. Скорее всего, шутка была заготовленной и давней.

Даже на расстоянии я почувствовал, что моя собеседница — легкий и непосредственный человек. И общаться с нею будет достаточно комфортно. Я поблагодарил: «Спасибо, уже несусь на всех парах!» Вышел на улицу и совсем скоро наткнулся на ближайшую станцию метро.

࿇࿇࿇

На дорогу у меня ушел целый час. Вначале предстояло проехать пол-Москвы, затем пересесть на другую ветку и наконец — пройти по тихонькой улочке где-то с километр. Я подошел к многоэтажному серому панельному дому, нашел нужный подъезд и набрал код.

После третьего звонка дверь отворилась. На пороге меня встретил худой молодой человек явно «неформальной» наружности: то ли какой-то «гот», то ли черт поймешь кто. В современных субкультурах я разбирался из рук вон плохо. Я привычно «сфотографировал» лицо и почему-то припомнил, что именно в этом возрасте таскал на себе полевку и сапоги уже второй год подряд. Но, судя по всему, нынешняя молодежь особо не торопилась отдавать свой конституционный долг Родине. Отвернувшись, он негромко позвал: «Ма-а, это к тебе!» — и стал натягивать высокие ботинки с роликовыми коньками. Через минуту он протиснулся мимо на лестничную площадку и захлопнул дверь.

Я остался стоять в прихожей.

Квартира была большой, но слегка неухоженной: местами на обоях виднелись отчетливые следы чьих-то когтей, где-то полы и потолок просили свежей краски. Я, решив не церемониться и не ждать особого приглашения, стал было скидывать кроссовки, когда из кухни появился мордатый и холеный кот весьма бандитского вида. Он бросил мрачный косой взгляд сперва на незваного гостя, потом, более заинтересованно, еще один — на его обувь. «Сейчас нассу туда! Вот прямо сейчас возьму и нассу», — прочитал я в его глазах и убрал кроссовки на полочку — от греха подальше!

Выпрямившись, я наконец-то увидал хозяйку.

— Проходи, — сказала она, протянув ладошку. — Ничего, если сразу на «ты»? У меня тут без особого политеса…

Потом Варвара обратилась к коту. «Опять обои драл? Скажи, опять обои портил?» … В голосе прозвучал не укор, но ласка. Мне показалось, что в ответ кот едва заметно и вполне довольно моргнул бесстыжими янтарными глазами.

Я наклонил голову в знак согласия и еще раз представился: «Сергей!» — попутно исподтишка оглядывая женщину с ног до головы… Немного моложе меня, достаточно высокая, с неожиданно свежим и приветливым лицом и распущенными по плечам каштановыми волосами. Никакого макияжа. Слегка начинающийся возрастной животик, низкие полные груди. Я одобрительно хмыкнул под нос: Варвара мне явно понравилась.

Она указала в сторону гостиной. На ее руках виднелись едва зажившие следы ожогов. «Кислота? Сварка?» — недоумевал я… Мы двинулись по короткому коридору; кот вначале принялся красться за мною, изображая тигра в джунглях, но вскоре ему это надоело. Он с внезапной легкостью запрыгнул на тумбочку и тут же сыто задремал.

— Ничего себе… — вырвалось у меня, стоило зайти в комнату. Варвара улыбнулась, но промолчала, давая время осмотреться.

Вся гостиная походила на что-то среднее между буддийским храмом и мастерской художника-скульптора. На стенах в большом количестве висели тханки; некоторые достаточно старые, некоторые — совсем свежие. Центральную часть стены занимал алтарь, сооруженный из какого-то древнего комода. Его верхняя плоскость была уставлена буддами и иными малознакомыми статуэтками — тут я сразу припомнил альбом Савелия. Ближе к краю находились семь бронзовых чашечек, наполненных водою и рисом. Одиноко дымилась палочка благовоний, горел масляный светильник.

— Нравится?

— Твое литье?

— То, что поновее, точно мое, — ответила она с плохо скрываемой гордостью.

— А как… а когда ты…

Варвара, судя по всему, уловила смысл вопроса, потому что сразу ответила:

— Я получила образование по художественным промыслам и почти все могу сделать своими руками: хоть подсвечник отлить, хоть средневековую оградку для храма выковать. Долгое время работала с металлами на ювелирной фабрике. Ну а когда пришла к буддизму, то как-то спонтанно стала заниматься всем этим, — она обвела рукой алтарь. — Сперва конечно испросила благословение у одного из учителей. А результат ты видишь сам. Да не стой, присаживайся! Рассказывай, что там?

Я молча опустил рюкзачок на пол и без особых предисловий достал тубус. Открыл его и осторожно вытащил тханку.

— Узнаешь? Ничего она тебе не напоминает?

Лицо Варвары слегка изменилось. Она сложила ладони у лба, потом у горла и сердца. И взволнованно произнесла:

— Гуру Ринпоче! … Так постой-постой, это ж… Я хорошо знаю ее! Она из Сережкиной квартиры, да?

Мы уселись на диване, и я протянул ей тханку. Потом достал удостоверение: как и в случаях с Савелием и Полиной — настоящее. Варвара двумя пальчиками взяла «корочку» и тщательно рассмотрела ее.

— Что-то стряслось? — тревожно спросила она.

Я забрал красную книжечку и следом протянул записку от Штурмфогеля (давайте, вслед за ее друзьями, я буду изредка называть Полинку именно так).

Варвара пробежала ее глазами, а затем еще и зачитала вслух:

«Варь, не волнуйся! Со мною все в порядке. Только что вернулась из экспедиции, заканчиваю диплом. Черепков набрала — ужас! Потом еще похвастаюсь! Этот человек ищет Сережку. Не думаю, что дело уж очень серьезное, но у него такой приказ. В Подмосковье — ты в курсе, да? — на днях состоится ретрит с нашим Ринпоче, и Сережка (ура! я нашла его записочку в квартире!) попросил вручить ему эту тханку, а также отпечаток ладони Падмакары — в качестве подношения непальскому монастырю. Поехать сама не могу, вот и передала их в надежные руки. Если свободна — смотайся с ним и помоги, чем можешь, ага? … Думаю, все будет хорошо: был у меня недавно один замечательный сон, потом расскажу! Целую-целую! Полинка»

Пока хозяйка читала, я успел достать коробочку и развернуть шелк. Варвара всплеснула руками от удивления и сразу же приложила камень к голове.

— Он тоже мне знаком: Сережка показывал! Слушай… но такие реликвии! Как он с ними мог расстаться-то? Да и вообще — поясни, что случилось?

Я кратко пересказал предысторию, опуская некоторые моменты. Варвара молчала, переваривая услышанное. Наконец она сказала:

— Понятно. Думаю, ничего страшного не произошло. И чем тебе помочь?

— Любой информацией. Для начала расскажи, как вы познакомились, где встречались, о чем общались.

Варвара откинулась на спинку дивана, погрузившись в воспоминания.

— Как познакомились? … Познакомилась я вначале не с ним, а с его последней женою. Тут длинная история, но, думаю, она тебя заинтересует. Его экс-супруга — это такая энергичная еврейская девочка, примерно во второй четверти своей жизни «ударившаяся в буддизм». Вообще, что комично, «в буддистах» по всему миру числятся многие такие люди, ну и у нас — конечно тоже. Возьмешь какого-нибудь известного западного профессора-буддолога или переводчика, копнешь чуть поглубже и обязательно обнаружишь худенького и робкого еврейского мальчика, который в детстве страшно боялся уличных хулиганов, вот и пошел заниматься в секцию восточных единоборств… Ну а потом втянулся дальше! А такая же маленькая, но толстенькая еврейская школьница, к примеру, все детство страстно мечтала вырваться из под опеки закармливавших ее бабушек и «аидише-маме», искренне желавшей «сделать дочке лучше».

Вот и наша девочка «нашла себя» в «свободе буддизма». Даже анекдот такой есть, хочешь расскажу?

Я кивнул.

— Однажды старенькая-старенькая еврейская бабулька из нью-йоркского Бруклина купила авиабилет аж в Непал. Почти сутки добиралась туда, а потом еще столько же потратила, чтобы всползти на какую-то высокую гору. Там стоял знаменитый буддийский монастырь. Она, чуть живая от усталости, попросила, чтобы ее отвели к настоятелю (очень известному и уважаемому учителю во всей округе). Ей ответили, что он занят — дает учения паломникам, и бедная расстроенная женщина вынужденно прождала три дня. Наконец, важный лама соизволил принять ее. Старушка подошла к ламе и твердо сказала: «Сынок! Пора домой!»

… Я смеялся вместе с Варварой! Тем временем, она быстренько заварила какой-то необычно пахнущий чай, и мы продолжили разговор. Хозяйка внезапно предупредила:

— Слушай, только учти, что излагаю тебе эту и другие истории, скажем так, как третье лицо. Допустим, «с чужих слов». Ты меня понял? … Ты ж не допрос сейчас ведешь?

Я заверил со всей честностью, на какую только был способен:

— Варь, ну ты наверняка умная женщина и сама видишь, что мы просто пьем чай и общаемся. Я вовсе не «под подпись» с тобою разговариваю. И в мыслях такого не было! Сразу ж сказал, что за помощью пришел… Поэтому в рапорт начальству из нашего трепа ни слова не попадет. Ручаюсь!

— Хорошо. Поверю, особенно с таким рекомендательным письмом! Вот примерно подобная маленькая еврейская девочка обитала… одним словом, жила очень далеко, в портовом городе. Пересеклись мы с нею давным-давно и случайно — по всяким буддийским заморочкам. Ну и когда эта шатия-братия наезжала в Москву на ретриты, то «вписывались» они, как правило, у меня. Я тогда еще в старой развалюхе-мансарде ютилась: было такое чудесное место — на старой московской крыше, прям Монмартр, жилище художника! И вот смотри, какая штука: сколько себя помню, столько она при очередной встрече с оптимизмом заявляла, мол, «наконец-то разобралась в себе» и «начала новый этап жизни». Жизнь она, кстати, всегда строила «по звездам» и гороскопам (вечно на своем допотопном ноутбуке какие-то астропрограммки крутила); ну и превратилось в конце концов это увлечение в весьма неплохой бизнес. Но об этом — немного позже.

И была у нашей девочки мечта — перебраться в большой город; желательно — прямо в столицу. Наверное, надоел ей вечный порт. Первую попытку она сделала еще в начале двухтысячных, но не получилось… по личным мотивам. А проще говоря — обломал ее один близкий сотоварищ. Вторая оказалась более удачной: она познакомилась с Сергеем, тот-то ее к себе и перетащил, в ваш город. Расписались, стали жить вместе. Тогда-то я и повстречалась с ним впервые… Ко мне периодически наезжали, если какой ретрит в Москве случался. Ну и я пару-тройку раз к ним моталась. Короче говоря, дружили мы! Отношения были очень хорошие…

— А у них в семье?

Варвара немного помялась…

— Наверное, тоже неплохие. Любил он ее очень. Да и интересы совпадали: вместе к одному и тому же ламе постоянно ездили… Он и моим учителем был, кстати. — Она подчеркнула слово «был».

— А чего ж расстались-то?

Хозяйка передернула плечами:

— Ну… могу тебе рассказать — опять же с чужих слов, хотя секреты это не мои конечно. Только не сочти за бабские сплетни! Короче, Сережка на службе торчал (кстати, пил он тогда периодически — а кто у них не пьет-то), а жена дома сидела целыми днями. Работать не работала, да и зачем? Ну или по ретритам разъезжала; отпуск-то у него случался гораздо реже, чем ее поездки. А ее, судя по всему, мысль о Москве так и не отпускала. Она, между прочим, с самого начала Сережку подбивала, чтобы тот из органов уволился и в столице где-нибудь зацепился… Хорошо, что он умнее оказался! А то б фигачил сейчас где-нибудь охранником в дешевом супермаркете, да прозябал на съемной квартире. И, глядишь, еще б и ребенок на шее висел!

Варвара подлила чай, потом встала и принялась бесцельно поправлять статуэтки. Выражение ее лица было одновременно и грустным, и слегка брезгливым.

— Лет через пять совместной жизни уехала она в Подмосковье, на семинар к очень достойным учителям. И встретила там этого своего «друга» (к тому времени он уже успел в столице обосноваться)… Ну и сам понимаешь… слово за слово… вспомнились старые отношения. Не знаю, что он там ей наобещал. Короче, через семь дней вернулась. С ретрита (вот заботливая!) привезла ему последний подарочек — колечко с мантрой. Серега мне рассказывал, что чуть не с порога предупредила: «Смотри, не выкидывай!» … «Я тогда недоумевал: с чего вдруг должен его выбрасывать, с какого перепугу? Только впоследствии все понял!»

Потом у них все же состоялся какой-то нехороший разговор. Она быстренько упаковала вещички, напоследок заявила что-то типа: «Ты не уважаешь нашего учителя и Сангху» (ну, повод-то какой-то нужно было изобрести)… и исчезла. Месяца через три развелась через суд, ну а потом уже с этим «другом» расписалась… Гадкая, одним словом, история. Мне аж самой рассказывать противно!

— И как он это перенес?

— Вначале чуть не помер… от неожиданности. Не то что серый, аж черный весь ходил. Потом свыкся с мыслью, что «всё составное — непостоянно», об этом ведь и сам Будда говорил. Затем переключился на три глобальные вещи: службу, непотребных баб и алкоголь… Они его и вытащили, то есть спасли. Причем не спился — не имелось у него таких предпосылок. Ну и потихоньку, тьфу-тьфу, все развеялось; он даже посмеивался над собой, дурачком! Двое учителей у него новых появились. И главное счастье жизни — Полинка; замечательная девчонка, просто солнышко! Или птичка! Ты ж в курсе, что ее Фогелем кличут?

— Угу.

— Короче, не умер… Да и слишком много в его жизни девок было, чтобы переживать из-за еще одной… Он же много чего в жизни прошел и пережил. И такими вот ситуациями его не сломить…

— Он жесткий был?

— Не-е! Снаружи совсем мягкий, прям пушистый… Все внутри было! И, знаешь, лично я рада, что они расстались: не ее он поля ягода. И ты вскоре в этом убедишься!

Глава 77. ОПЕРАЦИЯ «ПРЕЕМНИК»

— А что там про «неуважение к учителю»? — ухватился я за ее слова.

— Да еще одна дерьмовая история, — Варвара отмахнулась. — Понимаешь, на самом деле, она вовсе не для твоих ушей! Но, поскольку и сама через нее прошла, и перевернула она меня сильно, надеюсь, здесь я чужих секретов не выдам…

Я приготовился слушать.

— Общий лама, что нас связывал, тогда уже в возрасте был. И учеников имел множество, по разным странам раскиданных. Однако не только их, но еще и полным-полно, скажем так, недвижимости — тоже по всему миру. То там центр построен, то там — гар…

— А что такое «гар»?

— Изначально так в Тибете назывался кочевой лагерь, который скотоводы, занимавшиеся буддийской практикой, временно разбивали возле палатки своего гуру. Дал лама учение в такой-то местности, потом переместил скудные пожитки на каком-нибудь облезлом яке в другую область — все ученики снимают свои юрты и кочуют вместе. Ну и скот гонят, раз он всю траву уже сожрал. Короче говоря, временное такое обиталище. Летний лагерь. А сейчас… сейчас это понятие на сто восемьдесят градусов перевернули, и «гаром» стали называть нечто капитальное, частенько помпезное, типа частной загородной виллы или мини-монастыря, разве что монахов там отродясь не было. Допустим, в наших скромных условиях — это выкупленный заброшенный пионерлагерь, но с последующим евроремонтом. За границей, конечно, все это выглядит гораздо роскошнее, да и масштабы побольше… Понял меня?

И, что самое главное, — понастроено этих гаров видимо-невидимо, даже в самых экзотических странах. Штук пятнадцать, наверное; если честно — не подсчитывала. А ведь учитель не может физически присутствовать во всех сразу: если и приедет туда раз в год на пять-семь дней и проведет очередной ретрит — уже хорошо! Значит, можно собрать таксу-оплату, вернее, это стыдливо называется «пожертвованиями», или «фиксированными подношениями». Уедет лама — и дальше постройки простаивают. Хотя, конечно, местные ученики там тусуются, но прибыли-то нет! А ведь их постоянно надо обслуживать, тратить деньги, вкладываться в ремонт, охрану. Есть сомнительный вариант предоставлять площади под всякие сторонние эзотерические мероприятия, к буддизму отношения не имеющие, но это сильно дискредитирует дух самого места. Все равно как если бы время от времени сдавать под пивнушку или бордель здание Эрмитажа. Хотя у нас и этим не брезгуют! Короче говоря, вначале появилась система «членских взносов»…

— Как в родном комсомоле?

— Да-да, примерно как во времена нашей молодости. Изначально ничего плохого в этом не было: все понимали ситуацию и старались поддержать Сангху, чем могли. Люди-то, занимаясь общим делом, сознательные подобрались. Это ж очень сильно объединяет, поверь! Благополучные европейцы вкладывались побольше, наши — в зависимости от финансовой ситуации. Сначала, уже не припоминаю, вроде суммы не дифференцировали; сдавали по принципу добровольности и размеров кошелька. Как утверждалось: «сумма пожертвования определяется степенью осознанности». Потом про «осознанность» почему-то подзабыли и стали выдавать «членские билеты». Затем членство поделили на «простое» (всякие там нищие студентики, пенсионеры — что с них взять); чуть выше — «расширенное»… ну или как оно там называется, я уж за давностью лет и подзабыла, «спонсорское» и так далее. Негласно считается, что чем больше ты внес, тем больше «накопил заслуг».

Недавно, кстати, краем уха слыхала отголоски очередного скандала: в руководстве возникла идея, что даже так называемых «старых членов» из-за несвоевременной уплаты взносов можно, образно выражаясь, сильно «понизить в статусе». Прикинь, какой-нибудь человек лет двадцать варился в этой системе, воодушевленно сдавал бабки на общее дело, исправно платил за участие в мероприятиях, а его — опаньки! — лишают доступа к архивным веб-материалами тех самых ретритов, на которых он же и побывал — и до копеечки оплатил! А жаловаться все равно не на кого, разве на себя: увы, «не накопил достаточно мирских заслуг»…

— К чертовой матери! — внезапно вырвалось у меня.

— Во-во… И Сережка (а он там человек новый был) вначале понемножку, потом все активнее и активнее стал против подобного коммерциализированного подхода выступать. Причем публично, то есть в интернет-рассылке, ну и на веб-форумах. И начали тогда его всячески клеймить, мол, вносит раздор в Сангху, осмеливается критиковать мудрые решения. Этим, конечно, не сам лама занимался (похоже, он вообще не в курсáх), но руководство и прочие приспешники. Однако не это было последней каплей…

— А что еще?

— Как я и сказала, учитель был у нас старенький. Со временем не станет — рухнет вся система. А ведь гары и прочие жутко дорогие центры — это собственность. И она, несомненно, на кого-то оформлена. Короче, возникла где-то в верхах идея, как метко припечатал Сережка, «Операции "Преемник"». Этот самый «преемник» и начал «Новую экономическую политику»… Последнее — тоже Серегино ёрническое определение. Помнишь еще историю СССР? НЭП — попытка большевиков в двадцатые годы ввести рыночные отношения и прочее; провалилась она, правда, с жутчайшим треском!

— И в чем она заключалась?

— В финансово-интимные подробности вдаваться не буду, но когда «преемник» (он же — родной сын самого ламы) заявил, что «взносы — это наша ряса», то очень многие ученики, как старые, так и новые, просто не выдержали, развернулись и хлопнули дверью. Самые вежливые сказали на прощание: «Спасибо, но это не для нас!» Но встречались менее корректные отзывы и комментарии. А те, кто остались, — лоб расшибали в клятвенной показной преданности к новому «гуру». Ему, кстати, тогда чуть за тридцать было; но культ личности взращивать кинулись — сам товарищ Мао отдыхал! Ибо тибетские родственные связи — это страшное дело… Вот тебе интересный пример, как наследничек пытался сбагрить среди членов общины свой подержанный драндулет. Цитирую по памяти приватное объявление… типа это «не просто автомашина», а «настоящая пещера йогина», в которой ее владелец медитировал тысячи часов во время поездок! Попутно «преемника» быстренько объявили перерождением-воплощением какого-то знаменитого учителя и…

— Тьфу, говно какое! А Сергей?

— А он и с этим сражался. Ну и много, конечно, каких гадостей выслушал в ответ. И тогда свалил! Похоже, это как раз совпало с разводом. Правда от самого учителя не отвернулся, разве что с ретритами завязал. Да и правильно! Во-первых, превратился он там в своеобразную персону нон-грата. А во-вторых — кому ж охота постоянно сталкиваться с «бывшей», да еще с ее «нынешним» и их совместным отпрыском… Короче говоря — со всем этим семейством! — Варвара поморщилась.

— Мда, приятного мало, — констатировал я. — Знаю по себе! А чего ты опять морщишься-то?

— Ну, есть тому причины, — ушла она от ответа. — Дай сначала про преемника доскажу. Итак, миновало энное количество лет… И тут внезапно свалилась на всех ошарашивающая официальная новость: «воплощенец» распространил письмо, в котором сообщил что отстраняется от дел по таким-то невнятным причинам. Не берусь утверждать, что покаялся, но типа «осознал, что…»

Одним словом, закончилась эта «операция». Исчез он с политической арены. А Сережка полностью и всюду оказался прав! Вот только уверена: обратно он, да и остальные бывшие ученики, ни ногой!

Глава 78. ШИЗОТЕРИЯ

Я откашлялся, встал и принялся рассматривать изящное бронзовое литье. Будды восседали передо мною, словно живые.

— Ну так вот, — продолжила Варвара, — теперь о том, почему я морщусь. Понимаешь, есть тому причины. Слыхал о таком термине — «шизотерика»? Ну или «шизотерия»?

— М-м…

— Когда говорят: «этот человек — эзотерик», то подразумевают, что он смешивает в своей голове и в жизни абсолютно несопоставимое. Выражаясь утрированно, с утра молится в синагоге, днем распевает псалмы в церкви, а на ночь глядя — занимается тайными буддийскими практиками. И получает от этого процесса невероятный ментальный кайф: «Я изучаю все сразу: холотропное дыхание, трансперсональную психологию, авестийско-тибетско-незнамо-какую астрологию, нумерологию, тайны друидов, учения Ошо, мудреца Гурджиева, Кастанеду, наставления "индийских махатм", переданные мадам Блаватской… Вот я какой продвинутый и непредвзятый!»

А еще они любят рассуждать так: «В этом мире все едино; все духовные пути ведут к одному, к Истине!» … Сереж, вот когда лично я читаю или слышу слово «Истина» с прописной буквы, равно как болтовню о прочих высоких духовных материях, причем в их наихудшей кашеобразной смеси, то понимаю, что этот человек — именно шизотерик! И что от него надо держаться как можно дальше. Так безопаснее! Ну а смысл приставки «шизо-», надеюсь, тебе понятен и без перевода.

Но хуже всего, когда люди, выдавая себя за буддистов, начинают опять же под буддийским соусом делать на этой мешанине бабки! То есть, выражаясь прямо и без обиняков, втирать за большие денежки недалеким согражданам все это варево из «буддизма», «гороскопов», «эгрегоров», «карт Таро», спекулируя на людских надеждах и страхах, на их неистребимом желании заглянуть в будущее. И видеть это по меньшей мере противно! Ну и еще, самое главное: такие действия очень сильно дискредитируют Дхарму, плюс — негативно сказываются на отношениях в Сангхе.

— Это ты о ком? По поводу семейства?

Варвара отрицательно помотала головой и отрезала:

— Я уже все сказала! Давай мы на этом закончим, ладно? Смени пластинку, полковник!

С этими словами она подошла к компьютеру, пошевелила мышкой и быстро набрала на клавиатуре какой-то веб-адрес. Затем указала на монитор: «Лучше взгляни сам!»

Я расположился в кресле. Передо мною был типичный сайт «астрологических услуг»; лет пятьдесят назад ее владелицу наверняка обозвали бы гораздо проще — гадалкой. Сайт рекламировал кучу «замечательных» и «эксклюзивных» предложений по предсказанию будущего, множественные психологические услуги, «тренинги личностного роста», прочую лабуду и был щедро снабжен восторженными отзывами. Я ознакомился с «благодарственными письмами»; те оказались сочиненными, словно под копирку: «Невероятное спасибо! Это единственный Человек, который помог разобраться в Себе и найти Свой Путь в Жизни…»

Каждый раздел сайта украшала тщательно отретушированная постановочная фотография, причем в руках гадалка обязательно что-то держала: то трубку старинного телефона, побуждая немедленно набрать ее номер, то какую-то имитацию «магического шара» (при ближайшем рассмотрении сильно смахивающего на елочную игрушку), словно намекая на тесное общение с некими «высшими сферами».

«Хватательный рефлекс! — твердо решил я. — Наверняка успешна в бизнесе и однозначно скуповата!»

Я достал записную книжку, перерисовал в нее адрес и телефон, после чего мысленно сплюнул и закрыл браузер. Плюхнулся на диван и отрапортовал:

— Есть «сменить пластинку»! Веришь, стало мерзко даже при отдаленном знакомстве.

— Так-то лучше, когда к каким-то выводам приходишь самостоятельно, а не с чужих слов, — улыбнулась хозяйка. — Впрочем, думаю, ты с ней еще наобщаешься. Чаю хочешь?

— Да, но только если сначала сбегаю кое-куда: твое гостеприимство выдержать весьма трудно!

Глава 79. ЭТО — СВЯЗЬ!

— Теперь спрашивай! — предложила Варя.

— И какие же новые учителя появились у Сергея после развода? Помнишь, ты о них вскользь упоминала?

— А-а, вот ты в какую сторону…

— Да. Меня ж интересует любая зацепка, любое направление поиска.

— Тут интересное дело получается! Он мне сам рассказывал. Еще до развода копался Серега как-то в своей библиотеке. И дошли у него руки до биографии знаменитого йогина, главы линии Карма Кагью, которого звали…

— Кармапа! — перебил я.

Варвара скосила глаза в мою сторону и одобрительно подтвердила:

— Ага. Выходит, и ты начал в чем-то разбираться.

— Не преувеличивай: всего пару книг успел пробежать, — смутился я. — Ну и Полинка подсобила.

— Да, классная девчонка, — подтвердила Варвара. — Наш боевой Фогель! … Ну так вот, а он раньше об этом конкретном Кармапе — шестнадцатом в линии воплощений — ничегошеньки не слышал. «И, — говорит Сережка, — дохожу до места описания ухода Кармапы из этого тела… и вдруг внезапно начинаю плакать! Плачу, а сам не знаю, что со мною творится. Проходит день-два, мне опять попадается та же самая история, только в другом изложении: рассказ лечащего врача Кармапы, который присутствовал при смерти и тех странных вещах, творившихся после нее, — и опять слезы на глазах. Аж каждый волосок на теле встает при звуках имени "Кармапа", "Кармапа"… Вот так!»

— Можно прерву? — успел вставить я.

— Давай!

— Вот взгляни на меня, только критически: всю жизнь проходил в погонах. Служба — пьянка. Пьянка — опять служба… Сутками на работе. Чуть не намедни сгнившего трупака пришлось на себе тягать, причем по частям! Никакого отношения к вашему «буддизьму» не имею. Но могло ли стрястись и со мной такое? Веришь, за последнюю неделю-две минимум трижды замечал аналогичное, но только при словах «Гуру Ринпоче»! Словно чихнуть или заплакать хочется, какой-то звон в ушах… И шерсть на загривке — тоже дыбом!

— Может! — уверенно подтвердила Варвара. — И у меня подобное случалось, просто распространяться не хочу. Сейчас сам все поймешь… Короче говоря, посоветовался он со своим прежним учителем. Тот вполне логично ответил: «Такое бывает! И свидетельствует о сильной связи с линией передачи школы Карма Кагью».

Сережка это к сведению принял, но особого внимания этим словам не уделил. А вот когда разошлись их пути с последней женой, то он к Кагью и примкнул. И так чудесно получилось, что обрел сразу двух учителей! Они сейчас оба в приличном возрасте. Один лама (сильно за семьдесят) — «чистый» кагьюпинец, скандинав по происхождению. Личный ученик того самого Шестнадцатого Кармапы. Второй — тибетец; чуть помоложе, тоже из ближнего окружения Кармапы. Но последний примечателен еще и тем, что представляет сразу две линии — как Кагью, так и Ньингма, поэтому дает ученикам наставления не только по Махамудре, но и по Дзогпа Ченпо (это у них семейное; а семейка-то знаменитая на весь Тибет — аж пять-шесть веков подряд). Одним словом, Сережке далеко от прежних корней оторваться не удалось — все равно обратно притянуло. Что поделаешь — тоже связь!

И, заметь: так сложилась ситуация, что именно к нему и направила тебя Полинка… Ну и я, пожалуй, присоединюсь. Только что решила!

— Думаю, ты сильно поможешь.

— Попробую. Да, кстати, чтобы ты поверил — вот тебе схожая история о связи с конкретным учителем. И речь здесь идет тоже о линии Кагью. Это вольный пересказ «намтáра», то есть жизнеописаний реализованных лам, живших много-много сотен лет назад.

Варвара дотянулась до маленькой книжки, быстро нашла нужное место и зачитала:

«Когда Гампопа заслышал имя Миларепы, он едва устоял на ногах и подсознательно понял, что это — йогин из его сна. Гампопа зазвал бродяг к себе, радушно накормил и стал расспрашивать об этом замечательном гуру. А затем путники растворились в пространстве, так как были излучениями Миларепы. Объятый радостью, он начал бить в огромный барабан и трубить в длинную трубу, после чего тут же отправился в путь. Он находился в невероятной власти преданности, а из глаз текли слезы. Гампопа обнимал и целовал встречных, которые хоть что-то знали о Миларепе, потому что пребывал в уверенности, что все они — тоже его эманации.

Миларепа же сидел в отдаленной пещере с учениками. Иногда он невпопад смеялся, затем снова становился серьезным и зачастую совершал непонятные движения руками. Лама объяснил ученикам: "Мой невероятный ученик Гампопа идет ко мне, но ведет себя как пьяный. Час назад он свалился со скалы, и я выслал людей, чтобы помочь ему. Еще он нуждался в воде, и я сделал для него целый родник"».

Варвара захлопнула книжку и взглянула на меня. Я подтвердил:

— Ну-у… не так сильно, но что-то похожее и со мною творится… Я не вру!

— Крепись, полковник, — усмехнулась она. — По-моему, ты влип! Это — связь!

— Это мы еще посмотрим, — попытался парировать я. — А теперь давай вот о чем: когда вы встречались последний раз?

— Да совсем недавно, в Москве, — абсолютно обыденным тоном сообщила Варвара.

Я непроизвольно схватил хозяйку за предплечье:

— Когда именно?!

Варя не сразу убрала мою руку. Потом спохватилась и воскликнула:

— Ой, синяки оставишь! Пальцы словно железные! Чего вдруг ты так задергался? Давай мы сейчас посчитаем… Вспомнила: в десятый лунный день — мы как раз в центре практику Падмасамбхавы проводили. Четверг? Пятница? Надо по календарю уточнить!

— Не смотри; пожалуй, сам подскажу! — я подсунул ей записную книжку.

— Ага. Именно в тот день! — согласилась Варвара; правда спокойнее, чем ожидалось.

— А вы что — договаривались о встрече? Как это вышло?

— Да никак. Я вообще не знала, что он в Москве. Мы с ним не виделись, пожалуй, годика два, а то и больше! А тут прихожу на садхану Гуру Ринпоче (много у нас народу собралось) и спокойненько сажусь в уголочке. И после призывания Падмасамбхавы поднимаю глаза — вот он, Сережка! Сидит аккурат напротив! Чего его к нам занесло — понятия не имею; может, оказия какая-то случилась, либо дела в столице…

— А это точно был он?

— Конечно! Я ж после практики сразу к нему, ну а он — навстречу! Обрадовались, расцеловались, поболтали немножко. Он же меня всегда при встречах неприлично тискает повсюду, проверяет руками размер талии и обычно на ухо жарко шепчет: «Худеть! Срочно худеть!» Так и в этот раз вышло.

О себе особо не рассказывал, но пообещал: «теперь будем видеться почаще». Это тебе дословно цитирую. Еще подумала, может он в Москву перебраться решил?

От неожиданной новости я совсем растерялся, и Варвара это заметила.

— А как выглядел? Во что был одет?

— Да как обычно. Нормально выглядел. Даже помолодевшим! Джинсы, футболка, демисезонная курточка, хоть у нас и холодрыга тогда стояла. Вот только почему-то пострижен уж очень коротко. Но я особо удивляться не стала: многие сейчас так ходят, уж тем более — в вашей системе… Кстати, вы с ним страшно похожи: и по комплекции, и по одежке (аналогично старомодной), и по манерам. Что, вас в «органах» из одной формочки отливают? Чтоб маскироваться на местности легче?

— А как расстались? Где?

— Да никак не расстались. Меня знакомые разговорами отвлекли. А он… он исчез как-то быстро. Словно испарился! Может, торопился куда-то на встречу… Запомнила только одну странную деталь: когда мы стояли у стеночки, подруга, что со мною поболтать норовила, прошла мимо него, словно там пустое место было. Как будто я с призраком общалась! Он, похоже, на нее тоже никак не отреагировал, а они ведь точно знакомы! Одним словом, влезла Танька в разговор очень уж бесцеремонно…

— Мда-а…  — странные дела творятся. И это все?

— Похоже.

— А не звонил?

— О-о, очень давно!

— Ну что же, совсем неплохо! Остальное, если припомнишь, потом расскажешь. Теперь смотри: когда мы с тобой в Подмосковье-то отправляемся?

— Ретрит через день. Отправление с одного из районных автовокзалов. Часа за два с половиной доберемся, если рано утром выехать… Да, забыла спросить: тебе в Москве ночевать-то есть где? Или «вписать»? После моих буддийских нашествий — по пять-шесть человек, я к этому делу привычная.

— Пока не знаю. Ближе к вечеру будет видно. А если не сложится, за приглашение спасибо!

На тот мы и порешили.

Глава 80. САМАЯ ЛЮБИМАЯ ЖЕНЩИНА

Я привычно понаблюдал за двором из замусоленного окна подъезда и внезапно решил: «да черт с ними, в крайнем случае — оторвусь по дороге». Возможно, это была прогрессирующая паранойя, въевшаяся в мозг за годы службы, но паранойя полезная и часто выручавшая своего хозяина.

Я вышел из парадного входа и поплелся вдоль многоэтажки. Завидев удобную лавочку, облегченно уселся (если вы помните, я был на ногах с раннего утра) и достал телефон. Вздохнул, поразмыслил и плюнул: «ладно, будь что будет!» И набрал по памяти знакомый номер.

Иринка (для прочих — Ирина Георгиевна Беловольски; на израильский манер — именно так, то есть без «й» на конце) была самой любимой женщиной в моей не вполне обустроенной личной жизни. Единственной и неповторимой. Все прочие  (в их неотъемлемой совокупности) не стоили, пожалуй, одного ее мизинца. Об этом факте моей запутанной биографии знал, похоже, только Коля; ну а он — в смысле хранения чужих тайн — был человеком надежным.

Мы познакомились абсолютно случайно, при довольно странных обстоятельствах. И только не фыркайте, услышав: «знакомство по интернету»… Да-да, чего только не бывает в жизни! Однажды, тоскливым трезвым вечером, еще не успев отойти от очередного развода, я запульнул наспех составленную анкету на первый попавшийся сайт, а потом принялся пролистывать чужие снимки. Нажав на третий или четвертый, я набрал что-то типа: «Привет! Был бы рад знакомству». И когда, буквально через десять секунд, получил нежданный ответ: «Ничего себе! Я тут сижу, рассматриваю твои фотки и гадаю: написать — не написать. А тут бац!» — то какое-то шестое чувство словно подсказало мне: «Сережа! Это — надолго!»

Так оно и вышло.

Ирка была москвичкой в каком-то там поколении, естественно — разведенной. Родители, как и взрослая дочь, жили отдельно. Бывший муж болтался где-то между столицей и Сингапуром. Нам хватило месяца суматошно-влюбленного общения по интернету, после чего было принято волевое обоюдное решение: «Пора встретиться!» … Вы не поверите, но первой с места сорвалась именно она! Как потом полушутя призналась мне эта отважная женщина: «Я даже предкам и дочке не сообщила, куда решила свалить! Только близкой подруге на всякий случай твой адресочек оставила, чтобы та знала, где искать мои расчлененные останки».

Я встретил ее на вокзале. Мы разместились в такси: я важно восседал спереди, а Ирка со снисходительно-умным видом разглагольствовала что-то по поводу местной уличной рекламы с заднего сиденья. По образованию медик, она работала в рекламной фирме, а впоследствии открыла и свою собственную. Однако ее самоуверенности, скрывавшей сложную смесь из ожиданий, напряжения, смущения и усталости после дороги, хватило всего на час-другой. Не успев отойти от горячего душа и первых объятий, она уложила тяжелую голову на мое плечо и мгновенно уснула. И лишь тогда я почувствовал: «Ну все, девчонку отпустило!»

Очень длинные ноги, вполне крутые бедра (Ирка не была худышкой), чрезмерно большие груди; шальная и комичная походка — словно у экспансивного и вечно нетрезвого капитана Джека Воробья из «Пиратов Карибского моря». Коротенькая белая стрижка-ежик и куча болячек: начиная от тяжелой астмы и заканчивая каким-то хроническим недугом, название которого я никак не мог запомнить. Плюс — периодическое безденежье и долги за машину, приобретенную в кредит. Но Иринка, похоже, никогда не унывала.

В то время она пыталась решительно развязаться со своим «бывшим». Их связывала многолетняя дружба, переросшая в такие же длительные отношения. Его — еще жена и дети. Как потом объяснила Ирка в порыве откровенности: «Надоело выслушивать бесконечные обещания! Сначала о том, что вот-вот вырастет сын. Потом нашлась какая-то другая причина, третья». Однако, на мой посторонний взгляд, дело было вот в чем: мужик вовсе и не собирался уходить из семьи. Ему было комфортно и там, и здесь! Они периодически совместно выбирались на отдых куда-нибудь за границу, а выходные (и не только выходные) он проводил у нее. Удобно? Однозначно! Две бабы под боком, обе кормят, обслуживают и ублажают. А надоело — развернулся и преспокойно пошел к другой!

Итак, Ирку динамили со страшной силой, что для женщины, кстати — моей ровесницы, было смерти подобно! Короче говоря, дабы не обременять вас излишними подробностями, следом в Москву приехал я, потом — снова она… Завязалась какая-то странная «семейная жизнь», которая распространялась сразу на два города. Нам удавалось понежиться не больше суток — всего лишь ночку переночевать, а потом вновь приходилось вызывать такси, нестись на вокзал и запрыгивать в опостылевший поезд.

Как-то мне повезло: пару раз я провел у нее по четверти своего отпуска — дважды по десять дней полного счастья! Один или два раза мы вместе встречали Новый год и затем наслаждались длинными каникулами… Надо сказать, что нам и в самом деле было хорошо. Мы влюбились. И впоследствии (когда дело, увы, семимильными шагами приближалось к завершению) она призналась: «Я захотела замуж сразу, как только увидала тебя!»

Но что-то не сложилось. Мы замечательно подходили друг другу в постели, и, поверьте, проявляли в ней чудеса изобретательности! Но в жизни… В жизни Иринка была самостоятельной, веселой и немного циничной современной «деловой женщиной». Ее вечная привычка опекать и руководить привела к тому, что она задала неверный тон в отношениях, пытаясь играть роль «мамы», чего я, человек тяжелый и тоже самостоятельный, выносил с трудом. К тому же, нервишки после последнего развода у меня пошаливали. При всем при этом заботливая и щедрая душа засыпала провинциального гостя кучей подарочков, от которых я, идиот, несколько раз очень обидно отказался; была водителем и гидом по Москве и Подмосковью, терпеливо дожидалась в смешном небесно-голубом авто во время многокилометровых поездок по моим делам, если я внезапно объявлялся на горизонте в связи с очередной командировкой. Водила, кстати, моя любимая изумительно — быстро, бесшабашно и агрессивно, моментально реагируя на опасности и препятствия.

Дома у нее, естественно, царил перманентный бардак. Ну а чего еще ожидать от женщины, сутками просиживавшей то в офисе, то за рулем? В огромном дорогом холодильнике вечно что-то портилось, в мойке постоянно копились горы посуды, которую я, приезжая, сразу же принимался перемывать… Но однажды моя оперская «профессиональная деформация», заставлявшая подмечать любые мелкие детали, оказала дурную услугу. Домыв посуду, я досуха протер столешницы, вернулся в зал и констатировал: «Разбирая эти "культурные слои" в раковине, я с точностью до дня недели могу установить — чем ты кормила его перед моим приездом, а что подавала на стол позавчера. И даже какое вино вы при этом пили… Ибо в мойке всего по два: бокалы, приборы, тарелки».

И застигнутая врасплох Ирка почти сразу же, без особого чувства вины призналась, что продолжает встречаться со «своим», ну и даже успела смотаться с ним куда-то на отдых. Я молча собрал вещички и ушел ночевать на вокзал. Двенадцать часов я пытался задремать в неудобном металлическом кресле, а потом вернулся домой ближайшим утренним поездом — весь разбитый и разочарованный.

Недельки через три мы, естественно, помирились, столковавшись на ее обещании «никогда больше!» Потом, когда «торжественная клятва» в очередной раз была нарушена — вновь разбежались. «Понимаешь, я люблю вас двоих, и, случись возможность, — спала бы с обоими!» — как-то беззастенчиво сообщила она. Я верил ее искренности: в постели Ирка любила эксперименты и даже предлагала затащить в гости «девочку по вызову»… Впрочем, я был только «за»! Ибо всегда любил веселый групповой секс.

Итак, время утекало, доверие друг к другу таяло. Моменты тягостного молчания тянулись месяцами, а встречи были редкими, короткими и не доставляли былой радости.

Кто не выдержал первым, честно говоря, уже не помню. Наверное, это все-таки был я. А Иринка… та особо не унывала: она заочно познакомилась с каким-то парнем (или даже парнями) из Израиля и, съездив к нему (к ним?), вернулась, полная восторгов и восхищения от страны. Затем она на удивление быстро подготовила необходимые документы… и репатриировалась!

В настоящий момент она жила то в Москве, то на Земле Обетованной, разрываясь между Тель-Авивом и Иерусалимом. Сменился только мужик: сейчас она подыскала себе кого-то постоянного, сильно за шестьдесят… Мои звонки, электронные письма и поздравления — то с днем рождения, то с Новым годом — она упорно игнорировала.

Одним словом, прошу простить за столь длинное отступление, изобилующее неподдельной лирикой и обожанием! Однако только оно могло помочь вам понять: почему сейчас, как последний дурак, я сидел на скамеечке и набирал ее домашний номер… Неужели, на что-то еще надеялся?

Мой рот открылся от изумления, когда где-то на восьмом или девятом гудке трубку сняли… «Надо же, повезло!» Руки стали несколько подрагивать, но я все же собрался с духом, сымитировал самые беззаботные интонации и произнес:

— О, а ты, оказывается, в Москве! Надолго?

Голос в трубке что-то промурлыкал (это был обычный тембр); но обертона, в которых я отлично разбирался, демонстрировали, что моего звонка, а уж тем более — личного визита, давно не ждали! Однако легкое раздражение внезапно сменилось любопытством:

— А ты чего вдруг объявился?! По делам или как? Насколько я осведомлена, любовниц здесь больше не заводил, да и кто тебя вытерпит, кроме меня! Значит опять кого-то ловишь… Или тебя повысили до генерала и перебросили в столицу? Сомнительно что-то…

— Не-а! — соврал я. — В отпуск отправили, подлечиться. В ведомственный санаторий. Печень и все прочее!

Ирка терпеть не могла, когда я употреблял хоть самую малость алкоголя, и порой устраивала скандал из-за одной бутылки пива, выпитой в мгновение слабости часов шесть назад, хотя сама держала дома и изредка употребляла спиртное. Поэтому радостно и назидательно прокомментировала:

— Вот-вот, я ж говорила: без меня точно сопьешься или в борделе сифилис подхватишь…

Я не позволил ей развить эту приятную тему и продолжил: «А санаторский автобус, ежедневный, уже уехал. Разминулся буквально на пять минут. Следующий — только завтра».

Голос в трубке осекся и смягчился. Во-всяком случае, услыхав такое, оставить меня ночевать на улице она не могла. Надо сказать, что несмотря на всю свою женскую неверность, Ирка реально была отличным товарищем, никогда не бросавшим друзей и знакомых в беде. Более того, прознав о чьих-то трудностях и проблемах, она с готовностью кидалась устраивать чужую жизнь; вот почему изредка и полушутя я советовал: «Лучше займись своею!» Заслышав эту рекомендацию, Ирка страшно раздражалась.

— Ну так бы и сказал! (тут внезапно хлопнула дверь: скорее всего, она уединилась на балконе) … Одним словом… сейчас я немного занята. Черт с ним, приезжай часикам к семи, идет? И вот еще что: на удачный секс не рассчитывай — я женщина порядочная и верная (голос в трубке искрился иронией и ехидством), поэтому поспишь в соседней комнатке, ладушки? Правда там хранится куча не вывезенного из дома барахла и моя грязная зимняя «резина»… ну ничего, потерпишь! Тебе ж не привыкать: половину службы провел на помойках!

Я истово поклялся, что ради нашей долгожданной встречи готов спать на этих треклятых зимних шинах и даже вылизать их собственным языком.

— Не-не, вот как раз шины лизать не надо, — опять промурлыкала любимая женщина. В ее голосочке проскользнула некая задумчивость и слабые оттенки заинтересованности. — Ладно, разберемся…

Глава 81. «КОТОРЫЙ ЧАС?»

Я в третий раз двинулся к метро, изредка и словно ненароком оглядываясь по сторонам. Улица по-прежнему была малолюдной, и гипотетические соглядатаи отсутствовали, либо предпочитали с комфортом передвигаться на автомобиле.

Вестибюль метрополитена обдал теплым воздухом с примесью машинного масла. Я купил про запас несколько билетиков, миновал турникет, мигом пронесся по длинному эскалатору (станция была очень старой и глубокой), а потом, сделав вид, что заглядываю в туннель: «не идет ли поезд?» —  окинул взглядом стальную змею лестницы. За мною никто не бежал.

Сел в хвост почти пустого состава и проехал пару остановок, наблюдая сквозь стекло за соседним вагоном. На пересечении моей ветки с кольцевой я вновь ринулся по эскалаторам; здесь народу было побольше — наступал «час пик» — и только тогда вспомнил, что тубус с тханкой Падмасамбхавы и отпечаток его руки остались у Варвары… «Гуру Ринпоче, Гуру Ринпоче», — машинально пробормотал я, резво соскочив со ступеней. И сразу же сменил галоп на рысь, решив расслабиться и передохнуть. «Не превращайся в психа!» — предупредил сам себя вспотевший полковник.

Но темп моей обычной походки — медленный, размеренный и спокойный — явно не совпадал с местными правилами движения. Вот почему я, будучи в Москве, всегда умудрялся натыкаться на несущихся куда-то суматошных и неадекватных пассажиров… Так и сейчас: пробираясь по платформе, я внезапно столкнулся с каким-то по-армейски стриженным здоровенным лбом в темных очках. Тот был одет по-летнему и шествовал налегке. Мы были примерно одного роста и возраста.

— Ох, простите! — извинился незнакомец. — Замечтался! Вы не подскажете, который час?

Нас пытался снести с места мощный ветер от подходившего состава. От неожиданности не сообразив, что здоровяка можно так же вежливо послать за точным временем к ближайшим электронным часам, я услужливо полез в карман, достал мобильник и, не отрывая глаз от дисплея, произнес было: «Пятнадцать минут…», — но тут же прервался. Потому что незнакомец уже исчез! Растворился. Испарился. Упал на рельсы, или его вдруг поглотила набежавшая толпа! Я вполголоса выругался, втиснулся в вагон и привычно уставился в стекло.

И тут я впервые в жизни прочувствовал на своей шкуре выражение «прошиб ледяной пот»! Потому что тем здоровенным лбом на платформе… определенно был Сергей!

Толпа утрамбовалась, платформа мигом опустела. Поезд тронулся… И я вновь увидел его, стоявшего поодаль от набиравшего скорость состава. Очки он успел снять. Поймав взгляд, полковник скупо улыбнулся и помахал мне вслед.

Потом поезд взвыл и рванул со всей дури в черноту тоннеля.

Глава 82. РОМ С КОЛОЙ

Нужную станцию я конечно же пропустил. Да и несколько последующих — тоже. Я сидел на маленьком жестком диванчике вагона в полной прострации. По соседству, даже в «час пик», не было ни души; судя по всему, остекленевшими неподвижными глазами я сильно напоминал то ли пьяного, то ли обкурившегося забулдыгу.

Я размышлял.

Поезд пер по кольцевой. До встречи с Иркой была куча времени, и я решил объехать полный круг и вернуться на ту же станцию — глупость… но что ж поделаешь! Добравшись до цели, прошелся взад-вперед по платформе; никакого Сергея конечно же не было. Потом поднялся на эскалаторе до перехода и набрал Варвару.

— Извини, что беспокою. У меня дурацкий вопрос: к тебе Сергей только что не заходил? Не звонил?

— Нет.

По интонации было похоже, что я оторвал ее от каких-то дел.

— Потом объясню, когда на ретрит поедем. Странная штука, очень странная… Ну пока! Ой, нет: скажи еще (и я сразу отстану) — а у тебя прям сейчас никакое мероприятие не намечается?

— Угу, — подтвердила Варвара. — Как раз народ на практику Гуру Ринпоче начал потихоньку собираться.

— Ага… Значит я угадал! Ну хорошо, до встречи.

— Да, кстати, ты ж забыл у меня…

— Знаю! Только сейчас вспомнил. Аккуратно припрячь на алтаре и никому не показывай!

Я отключил телефон и сел в подошедший состав фиолетовой ветки.

࿇࿇࿇

Код к подъезду я помнил назубок. Пройдя мимо хорошо знакомой маленькой машины с огромными глазками-фарами (не удержавшись, чтобы не погладить ее по капоту), беспрепятственно поднялся на четвертый этаж и позвонил в дверь. После шестого звонка она распахнулась. Иринка бросила: «привет!» — и сразу же развернулась ко мне округлым задним местом. Она судорожно и неистово протирала паркет лохматой шваброй. Я был хорошо знаком с таким холодным обращением, означавшим: «не надейся», поэтому только хмыкнул и принялся разоблачаться. Сейчас оно на меня уже не действовало. Но вот когда-то очень давно, наверное в позапрошлой жизни, радостно нагрянув в гости и узрев подобный прием, я кинул на пол пакет с прикупленной по дороге едой, развернулся и отправился на обратный поезд.

— Зачищаешь следы? — усмехнулся проницательный опер.  — Не поможет!

Как и тогда, я зашел в универсам и сейчас выгружал продукты на кухне. Потом, не дожидаясь особого приглашения, разделся и встал под душ. Пользуясь случаем, быстренько простирнул футболку, трусы, носки и развесил их на балконе. И там же подымил; в квартире мне это делать категорически воспрещалось (астматик Ирка тщетно бросала курить). Злобная породистая маленькая кошка — она вечно мешала нам в постели — забилась в угол и шипела. Я погрозил скотинке свернутой газетой: ее она почему-то боялась больше всех собак на свете.

Иринка уже вовсю орудовала на кухне: она отбивала два больших пласта свиной шейки, которую я принес из магазина, и одновременно готовила рис в целлофановых порционных пакетиках. «Бр-р», — поморщился я — повар по первому образованию, глядя на разваривающуюся клейкую массу, но ничего не произнес, а принялся молча крошить салат. Я хорошо помнил, что она любит помидоры и огурцы, нарезанные крупными кусками. Затем очистил две большие морковины и нарезал их узкими полосками во всю длину: их следовало обжарить на сковороде.

Через пять минут я подобрался к Ирке сзади и потерся щекой о шею, попутно отметив, что меня почти перестал возбуждать ее запах. Она нетерпеливо дернула плечом: «Отстань, колючий!» И мне пришлось переключиться на овощи.

… Мы полусидели-полулежали на огромном разложенном диване напротив плазменного экрана. По телику показывали новорусскую пошлость — что-то типа очередного «юмористического шоу» со смазливыми и непроходимо тупыми кривляками — любимую передачу Ирки. Отлично зная это, я не лез с разговорами и не задавал лишних вопросов. Она, расправляясь с ужином, периодически весело смеялась над самыми глупыми и скользкими скабрезностями. Я же был целиком поглощен своими мыслями. Когда настал черед такой же тупой и бессмысленной рекламы, Иринка соизволила наконец-то переключить внимание на гостя; что-то прикинула в уме и принесла уже начатую бутылку и емкость с «колой».

— Хочешь немножко рому?

Я благосклонно кивнул. Доза, милостиво отмеренная в низкий тяжелый бокал, была едва толще моего мизинца. Весь остальной объем заняла газировка. Я покачал холодную стекляшку в руке и снисходительно подумал: «да и черт с тобой, жадина!»

— Рассказывай, как живешь, сыщик.

Наши бокалы вяло соприкоснулись краями. Я выглушил свой залпом и внезапно спросил:

— А ты веришь во всякую чертовщину?

— Конечно! — жизнерадостно и беззаботно защебетала Иринка. — И самая главная чертовщина в моей жизни — это ты! Четыре года… нет, постой! Лет пять уже не общались и не виделись, один фиг… Помяни черта!

— Я не об этом. А во всякие там привидения, мистику?

Она отрицательно покачала головой.

— А скажи мне как несостоявшийся медик: у нескольких людей сразу могут случиться одинаковые видения? Галлюцинации и прочее…

— Бывало такое. Особенно в средние века. К примеру, полгорода идиотов могло уверовать, что на колокольне или ратуше сидит черт, да еще и корчит рожи. Толпа стояла, тыкала в небеса пальцами и кричала: «диавол», «диавол»! Знаешь, обычные люди в своей массе — полные дебилы. И, стоит кому-то завопить: «нечистый!» — как заведутся все и разом! Это и есть психология толпы — страшная штука! Она и доводит до всяких войн, еврейских погромов, крестовых походов, охоты на ведьм. Я ее специально изучала… А что, ты наконец-то допился до чертиков?

— Не-а, — проигнорировал я ее подколку. — А если эти люди, к примеру, живут в разных городах? Тогда как быть?

— Хрен их, психов, знает! — с сомнением в голосе ответила Иринка и подложила нам еще салата.

Одним словом, я так и не ответил на ее первый вопрос. Мы пообщались пару часиков на всякие пустяковые темы, и она коротко рассказала, как ей живется. Я порадовался, что в теплом климате Израиля астма дает знать о себе все реже и реже.

Около полуночи, когда глаза стали слипаться, я извинился: «Прости, почти сутки на ногах. Пойду-ка спать». Ирка метнулась в соседнюю комнату, служившую складом всяческого барахла, и постелила свежее белье. Зимние шипованные шины действительно лежали стопкой возле кровати. Я аккуратно пробрался меж коробками и ящиками, погасил ночник, улегся и моментально заснул.

Через час меня разбудил шорох. Иринка сидела рядом на постели и что-то тихо говорила. В ее голосе уже не было самоуверенно-нагловатых ноток, которые я слышал сегодня по телефону… «Я полежу немножко рядом, а потом сразу уйду?» — просительно и слегка жалобно произнесла она. И, не дождавшись высочайшего соизволения, мигом нырнула под одеяло и прижалась к моей спине… Ирку едва заметно трясло, а ноги у нее были холодными-холодными.

Глава 83. К ГАДАЛКЕ

Пробуждение было мирным, а мое настроение — чудесным! Но проснулся я от пшиканья бутылочки-ингалятора. Любимая женщина копошилась рядом, приподнявшись на кровати. «Опять прихватило?» — сочувственно спросил я. Она затаила дыхание, удерживая лекарство в легких, и молча затрясла головой в знак согласия. Через тридцать секунд Ирка резко выдохнула: «Да! Как сюда возвращаюсь, так и накрывает».

Мы провалялись, тесно обнявшись, еще пару часов. Кошка мерзко, пронзительно и требовательно орала за дверью спальни. Иринка недоуменно хмыкнула:

— И чего вопит? Пожрать у нее однозначно есть. Наверное, хочет трахаться!

— Бывает! — добродушно согласился я. Мне было так хорошо и уютно вместе, что я ленился даже ворочать языком.

— Кстати, как ни странно, я сегодня еще способна на добрые дела. Тебя подвезти? Подбросить к автобусу?

— Спасибо. Нет никакого автобуса. На самом деле, я тут по делам, просто по телефону не хотелось говорить. Извини, соврал слегка…

— Угу-угу… Не только соврал, но еще и воспользовался, значит, минутной женской слабостью! — Ирка самокритично рассмеялась. Голос у нее однако был довольный. Но интонации тут же сменились. — Что-то серьезное? — спросила она.

— Если честно — то очень. Но не хочу посвящать в подробности, ты уж прости.

— Понятно. Всю жизнь играемся в сыщиков! Ладно, так и быть, побуду сегодня доктором Ватсоном. И куда ж тебя доставить?

Я открыл записную книжку; на ее форзаце была напечатана карта метро Москвы. И прикинул направление:

— Слушай, ну… если удобно — к станции метро «Коломенская». Доберемся? А дальше я сам.

— Хорошо. Тем более, это недалеко от моего бывшего офиса. Заодно забегу к девчонкам и заберу кое-какое барахлишко: туфли и прочее. Давно собиралась!

Мы вышли из дома через полчаса. Ирка была в своих невероятно драных джинсах и растянутом темном джемпере крупной вязки, из глубокого выреза которого неприлично торчала вызывающая футболка; впрочем, так было задумано. Путь от подъезда и до стоянки она преодолела своей обычной танцующе-шутовской походкой.

Я еще раз любовно погладил машину по крылу и произнес: «Не думал, что вновь доведется в ней сидеть». Мы выбрались на магистраль. Ирка водила в самом деле весьма лихо; так, сообразив, что впереди нас поджидает пробка, она совершила весьма рискованный разворот на обратную сторону широченного бульвара — прямо под «желтый» светофор — едва не касаясь колесами бордюра разделительного островка. Я вжался в сиденье, хватаясь за что попало, но она лишь бесшабашно пробормотала: «А-а, я ж блондинка! Мне пофигу!» Блондинкой, кстати, она была поддельной: у Иринки повсюду обильно росли иссиня-черные волосы, чего моя любимая еврейская женщина весьма стеснялась.

У «Коломенской» она так же лихо затормозила и объявила: «Конечная. Поезд дальше не идет!» А затем добавила: «Подожди!»

На мгновение прильнула щекой к моему плечу и с надеждой спросила: «Ну что: сегодня ждать?» … Я сделал вид, что раздумываю, но потом все же милостиво кивнул в знак согласия.

࿇࿇࿇

Огромная парково-историческая зона у метро была одним из моих любимых мест. И отнюдь не из-за обилия архитектурных сооружений, ибо мне были чужды любые восторги, связанные с «памятниками старины», особенно если они были лишь бездарной имитацией прежних и были собраны воедино по принципу «с мира — по нитке». Просто с этим уголком меня связывали особые воспоминания: я частенько прогуливался там, чтобы убить время, дожидаясь Иринку с работы. Мне нравилось почти полное отсутствие людей в рабочие дни, пустынная набережная; там можно было спокойно посидеть с книжкой, изредка провожая глазами молодых мам с колясками. Поэтому я специально сделал круг и, не торопясь, прошелся по знакомым взгоркам. Опустился на свежую травку возле реки, достал блокнот и разыскал вчерашние каракули.

Последнюю жену Сергея звали претенциозно — Эльвира, и обитала она, если верить рекламе на сайте, относительно недалеко — где-то в многоэтажках. Я набрал номер, и вскоре мне ответили: «Слушаю». Голос был красивым, но все впечатление портила нетвердо произносимая буква «с», вследствие чего я заподозрил какой-то едва заметный врожденный дефект в речевом аппарате собеседницы.

— Здравствуйте! Вы Эльвира, да? Я звоню по поводу ваших услуг… Почитал положительные отзывы на сайте: вроде все благодарят… Вот и хотел бы заказать у вас… эту… консультацию. Ну и гороскоп. Можно?

Я постарался, чтобы моя фраза прозвучала сбивчиво и неуверенно.

— Вам какой? Персональный, бизнес-гороскоп, тибетский, авестийский, шумерский или на ребеночка? С дополнительным сеансом астрокоучинга?

— Хотелось бы личный… пока что, — замялся я.

— Конечно-конечно! Начнем с личного. Более того, вам очень повезло: сейчас весенняя скидка, поэтому, если вы закажете две услуги сразу, это обойдется гораздо дешевле. Три — еще дешевле. Ну а если конечный результат удовлетворит, и мы продолжим эксклюзивное сотрудничество, то постоянным клиентам предлагается еще и числоскоп от мага и целителя Астролона — в подарок! Или, на выбор, гадание по картам Таро или тибетской системе Мо. Для правильного выбора оптимального места жительства или гармонизации уже имеющегося жизненного пространства дополнительно советуем обратить внимание на услуги древней науки геомантии. Можем изготовить защитные амулеты и обереги. Для клиентов, обращающихся с психологическими проблемами, имеются свои уникальные предложения! Мы занимаемся еще и детской психологией, так что если у вас подрастают проблемные детки (произнося слово «детки», Эльвира задействовала самые трогательные интонации) — не стесняйтесь, приводите! Мы непременно поможем раскрыть и реализовать их творческий потенциал, опираясь на Путь, предначертанный высшими существами и силами.

Голос в трубке обволакивал и обвораживал клиента, словно реклама на дешевой распродаже собачьих консервов, или консервов из собачатины — как вам будет угодно!

Далее Эльвира заученно перечислила стоимость услуг. Я мысленно присвистнул: «Ни фига ж себе!» — и тут же сравнил расценки со своей скромной зарплатой. Расклад был явно не в мою пользу! «Может я ошибся в выборе профессии?» — грустно подумал полковник.

— Я на машине. Удобно ли подъехать прямо сегодня?

— Да-да. С нетерпением ждем вас! Адрес знаете?

— Конечно. Через часик буду. Большое спасибо!

… Как вы наверняка подметили, наша доблестная служба располагала к обману. И при работе с «клиентами» я непрестанно врал как Гекльберри Финн — беззастенчиво, упоенно и изобретательно! К примеру, если б я прикатил к гадалке на автомашине, то обязательно невзначай пожаловался бы, что «тащился через всю столицу на метро»…  Итак, я выключил телефон и вновь разлегся на теплой травке. Если честно, меня тянуло блевать даже от заочного общения, вот почему торопиться на встречу не имело ни малейшего смысла. Кроме того, следовало хорошенько определиться — какую тактику выбрать? «Закосить под простачка» или, наоборот, надавить и сыграть на внезапности и испуге? В моем арсенале имелось достаточно действенных средств, которые могли эффективно сработать как против матерых уголовников, так и подобных прожженных «астрологов-целителей». Ведь и последние — те же обычные люди, со своими житейскими проблемами, внутренними страхами и прочими «пунктиками», на которые стоило и следовало давить — совсем как на обычные кнопки. Хотя, как правило, все происходило спонтанно, и направление и характер допроса… — виноват: непринужденной беседы! — задавали интуиция и опыт.

Я выждал не час, а полтора, попутно позагорав под ласковым солнышком. Купив в ближайшем киоске за сумасшедшие деньги полторашку обычной питьевой воды, вылакал половину, а вторую — вылил на свой «ежик», голый торс и хорошенько умылся. Голова тут же высохла. И вскоре я изо всех сил давил на клавишу звонка нужной квартиры.

Дверь распахнулась. На пороге стоял худощавый длинный мужик с лицом булгаковского Шарикова и глазами побитой собаки. Подозрительно ощупав пришельца взглядом, он тут же перевел его на лестничную площадку, будто опасаясь, не прячется ли там кто-то еще.

На нем была домашняя клетчатая рубашка. Лоб увенчан большими залысинами, сзади болталась жиденькая косичка… «Ничего дружок, — злорадно подумал я, — косичка — путь к скорейшему облысению! Посмотрим на тебя годика так через два».

Он еще раз внимательно всмотрелся в посетителя и представился: «Маг Астролон. Вам назначено?»

Я кивнул. Тот изобразил приветственный жест и указал вглубь квартиры: «Располагайтесь. Сейчас я закончу…»

Оборвав фразу, он тщательно запер замки, накинул прямо на рубашку какую-то длинную хламиду и прошел за самодельную матерчатую ширму. На стене висел самопальный «задник», на него были направлены пара ламп и дешевенькая веб-камера: эдакая примитивная домашняя видеостудия. Он нацепил огромные наушники, снабженные микрофоном, и привычно забубнил: «Итак, что же обещают нам звезды в этом месяце? Мистическая планета Нибиру, доставившая землянам столько проблем и хлопот всего пару лет назад, не собирается сдавать позиции. Ее негативное влияние, а также действие Черной Луны приведут к…»

Я мысленно сплюнул, опустился на стул и переключился на рекламки астрологических и психологических услуг, щедро выложенные на столике. Все они были распечатаны на цветном струйном принтере и сулили невероятные успехи и преференции в «Самопознании Себя, Своего Внутреннего Я» и прочую непотребную галиматью. Некоторые были снабжены броским лозунгом: «Мы раскроем Ваше Прошлое и поможем сконструировать Ваше Будущее»… Я брезгливо просматривал эту макулатуру, не забывая скрытно делать пометки в блокноте; особенно меня интересовали расценки.

Рядом лежали образцы анкет, и я сразу же сунул в них любопытствующий нос. От клиентов требовалось подробнейшим образом выложить такие интимные подробности своей судьбы, жизней родителей и родственников, включая сведения о выкидышах и мертворожденных отпрысках, что лично я постеснялся бы изложить их даже лучшему другу Коле. Отдельный раздел предлагал поделиться сведениями о движимом и недвижимом имуществе, а также охарактеризовать степень удовлетворенности собственным достатком и заработком.

Я тут же тайком сунул пару бумажек в куртку.

Минут через пятнадцать «маг и целитель Астролон» освободился. Он подсел ко мне и достал какую-то потрепанную тетрадку. Выговор у «мага» был простецкий и явно не московский. Я сразу припомнил, что Астролон прибыл окучивать богатеньких, но доверчивых жителей столицы из жутко отдаленной приморской глубинки.

— Вы впервые обратились к нам за услугами?

— Впервые. Но, собственно, я не к вам, а к астрологу Эльвире. Я звонил ей примерно полтора часа назад и договаривался об… аудиенции.

С этими словами визитер, пристально наблюдая за Астролоном (глазки у него так и бегали), покопался в нагрудном кармане и нащупал очередную фальшивую, солидную и тяжелую красную «корочку» с позолоченным гербом. Медленно развернул и выставил «липу» прямо в лицо.

— У меня к ней пара вопросов. Вас они не касаются. Пока не касаются, — подчеркнул я строго и весомо.

Подспудный и затаенный страх перед внезапной фискальной проверкой, в котором вечно пребывал «маг», сыграл с ним злую шутку, а один вид удостоверения, в коем он не разобрал ни строчки, загипнотизировал его не хуже ледяного взгляда удава. Астролон моментально сдулся, словно шарик, в который метко угодил из рогатки озорник-мальчишка. Он вскочил (встал и я, выпрямившись во весь рост) и суетливо кинулся к соседней комнате: «Эльвира… Эльвира! Это оказывается к тебе… товарищ». И прикрыл дверь.

Я повернулся к «целителю» и снисходительно разрешил:

— Можешь пока что погулять: полчасика или часик. Мне хватит! Заодно пройдешься по магазинам: купишь хлеб, молоко и…

Он угодливо закивал и бросился одеваться. Я поймал его уже в прихожей, слегка притянул к себе и спросил вполголоса:

— Только один личный вопрос. А почему именно «Астролон»? Это ж звучит как «поролон». Смешно!

Его лицо расслабилось. Он сокрушенно вздохнул:

— Потому что при регистрации нашего «ООО» все другие звучные и запоминающиеся имена на букву «А» были уже заняты конкурентами.

Глава 84. ЛИСА АЛИСА И КОТ БАЗИЛИО

Я отпустил руку, и он вылетел из квартиры. Замок сочно защелкнулся.

Практически тут же распахнулась дверь в соседнюю комнату, и из нее выплыла миниатюрная красивая женщина. Каштановые волосы, несомненно, буйно вились сами по себе, однако, желая подчеркнуть их великолепие, хозяйка слишком щедро умащивала их то ли пенками, то ли лаком, из-за чего они выглядели как сугубо ненатуральный перманент или театральный парик.

Я разглядывал ее в упор. Рост — чуть больше метра пятидесяти; возраст — сильно за сорок; он, как я подозревал, тщательно маскировался с помощью различных ухищрений. Впрочем, морщинок на лице пока что не было. Полноватые короткие ноги, достаточно упитанная нижняя часть, скрываемая просторной одеждой… Одним словом — проблемы лишнего веса, приобретенного еще в детском возрасте. Но если на высокой Ирке три-четыре неубиваемых килограмма смотрелись просто чудесно, то в данном случае дело обстояло не столь благополучно.

Внезапно, требовательно отодвинув Эльвиру, вперед выдвинулась маленькая девочка. Кучеряшки на характерно вытянутом черепе явно задались в маму, а вот высокие залысины, увы, принадлежали папочке. Дочка меланхолично побрела к большому листку бумаги, закрепленному в держателе, набрала яркой краски в пустотелую пластмассовую трубочку и принялась хаотично брызгать из нее, нанося на импровизированный холст мгновенно расплывающиеся пятна.

— Софочка рисует… — пояснила хозяйка. — Творит! Правда здорово?

Я не сразу сообразил: это констатация факта, или умиленно-восторженный вопрос был адресован лично мне? Поэтому вежливо промолчал.

— Софочка молодец, хорошая девочка. Порисуй, а мама пока поработает, — ласковым голосочком произнесла Эльвира, а затем, позабыв сменить интонацию, так же сладко обратилась и ко мне. Впрочем, уже на второй фразе она быстро уловила ошибку и исправилась; словно в автомобиле пятую скорость внезапно переключили на реверс.

— Это вы звонили? Проходите-проходите…

Я огляделся и сразу ощутил разницу. Для этого, кстати, не требовались специальные познания. Если обстановка в квартире Варвары была «настоящей»: настоящий алтарь, настоящие (а не поддельно-фабричные) тханки и прочее, то здесь, как выражался мой коллега и старый собутыльник, он же — искусствовед в погонах, за версту несло конкретным «фальшаком» — начиная с огромной «эзотерической» наклейки на верхней крышке ноутбука и заканчивая прочей «духовной» атрибутикой. Впечатление складывалось такое, словно я попал в третьеразрядный областной музей и стоял, дурак-дураком, разглядывая витрины с муляжами. Ровно такое же неестественное впечатление производило на меня и поддельное радушие хозяйки.

Я, не спрашивая разрешения, присел на стульчик. Эльвира тем временем хлопотала за компьютером, запуская какую-то астрологическую программку. Она с трудом подавила послеобеденный вздох. «Гадалка зевнула, показав пасть сорокалетней женщины», — припомнил я фразу из Ильфа и Петрова…

Наконец Эльвира угомонилась и доброжелательно взглянула на гостя. Судя по всему, она не слышала наш разговор с мужем.

— Как вас зовут?

— Сергей.

— Ну что же, Сергей, это замечательно, что вы обратились именно ко мне! Как вы наверняка читали, у меня несколько образований, в том числе — психологическое и астрологическое. И я обязательно помогу вам разобраться в судьбе и самом себе. Давайте для начала внесем в астрологическую базу ваши личные данные. Пожалуйста, сообщите, когда вы родились.

Я с готовностью назвал дату рождения моего тезки. Маленькие пальчики забегали по клавиатуре. Они были щедро унизаны какими-то псевдомагическими кольцами и перстнями. На груди болталась пара амулетиков. А вот увядавшая шея, увы, выдавала истинный возраст хозяйки… «Сколько ж ей на самом деле?» — прикидывал я.

— Теперь, пожалуйста, место рождения…

Я опять сообщил данные из личного дела Сергея. Звук клавиш внезапно прервался: судя по всему, астрологическая программа выдала совпадение с уже имевшейся записью в общей базе. Гадалка вздрогнула и сморгнула, при этом дернулся даже нос. Это был тщательно, но тщетно подавляемый нервный тик. Эльвира уставилась на визитера широко раскрытыми глазами.

— Вот-вот. Именно! — спокойно сказал я, доставая из записной книжки маленькую фотографию Сергея. — О нем и пойдет речь.

— Как… как вы попали сюда? Сейчас муж…

— Не беспокойтесь. «Мага Астролона» я отправил погулять, и вернется он нескоро. Поэтому нам как раз хватит времени, чтобы побеседовать без лишних помех.

С этими словами я достал все то же липовое удостоверение и выложил его на столик в раскрытом виде.

Эльвира бросила взгляд на «корочку».

— А если я… не хочу? … Откажусь?

— Ну что же, — я говорил медленно, четко и весомо. — Предусмотрено и это. Тогда вполне могут возникнуть другие вопросы, более неприятные, и уже не с моей стороны. Например: много ли вы перечисляете государству со своих «астрологических» гонораров. Сумма, причем в твердых евро, даже за один вшивый персональный гороскопчик, как я прикидываю, в полтора раза превышает среднестатистическую зарплату в провинции. Вы можете, к примеру, назвать размер налогов, уплаченных в прошлом году? … А он?

Я демонстративно взял карандаш и открыл записную книжку. Лицо гадалки приобрело оливковый оттенок. Она молчала.

— Да-да, — беззаботно продолжил я. — А ведь это только часть неприятных вопросов. Поэтому вы вправе выбирать, на что именно отвечать: либо, как понаписано в рекламе, «о прошлой жизни», либо «о конструировании будущего». И… — уж вы поверьте моему профессиональному опыту (а я ведь тоже специалист, правда в своей области), — оно рисуется не таким радужным, как в ваших дешевых распечатках. Причем, хоть я и не геомант, но тоже могу похлопотать с «подбором оптимального места жительства»!

— Я ничего не собираюсь… — попыталась продолжить сопротивление Эльвира, но я не дал договорить, а достал из кармана пустую анкету и помахал листком перед ее лицом.

— А как насчет сбора и обработки персональных данных? А что по поводу их защиты и хранения? — поинтересовался я. — У вас тут столько вопросов, и они такого специфичного и интимного характера, что даже при поступлении в Высшую школу КГБ СССР подобных не задавали! Наверное, стеснялись… И неужели все хранится в этом маленьком симпатичном компьютере? База данных надежно защищена? С ней ничего не случится? Утечек не опасаетесь? А лицензия на обработку есть?

Эльвира оказалась рассудительной женщиной. Впрочем, свою роль сыграл и банальный страх.

— Ну хорошо, — неохотно, но предсказуемо сдалась она. — Только… в связи с чем вдруг возникли…

— В связи с делом, обстоятельства которого не подлежат разглашению, — твердо отрезал я. — Итак, начнем. Давайте-ка быстренько составим ваш собственный гороскоп. Обычно я не ошибаюсь в прогнозах, плюс — в отличие от вас, несу за них полную ответственность… Когда и где вы родились?

Она ответила. Я перебил ее, специально наращивая темп разговора:

— Образование, официальные места работы? Если она, конечно, у вас когда-нибудь имелась…

После того как Эльвира, слегка запинаясь, но уже более спокойно перечислила свои учебные заведения и приобретенные профессии, а так же сообщила иные детали, я демонстративно полез в записную книжку, перелистнул пару страничек, якобы проверяя данные, и строго воззрился на нее:

— Ну что же, пока все правильно. Вы еще были замужем?

— Да. Три… нет, официально — два раза.

— Причина первого развода? — Гадалка могла в любой момент отказаться отвечать на вопросы, поэтому давление следовало усилить. Увидев, что она мнется, я жестко (и это был запрещенный метод) обозначил рамки ответа: «Предлагаю на выбор: не сошлись характерами, муж пил, бил, ревновал вас; изменял, вы изменяли ему».

Перечисляя эти варианты, я внимательно наблюдал за выражением мгновенно постаревшего лица и отчетливо уловил, как минимум, два момента, когда попал в самую-самую точку.

— Ну… одним словом, я ушла первой. И тогда он меня…

— Ясно, можете не продолжать… Бывает! Идем далее. Как вы познакомились с Сергеем и с какой целью переехали в его город? Желательно быстро, четко и без лирики!

Минут восемь я выслушивал уже знакомую историю, правда в более выгодном для Эльвиры изложении.

— Достаточно. Как вы повстречались со своим следующим мужем? Вы были знакомы ранее? Вы изменили Сергею? Причины?

— Он… он начал негативно отзываться о наших… друзьях, и я решила…

На сбивчивое объяснение этой версии ушло еще семь минут. Я делал пометки в блокноте. Потом поднял широкую ладонь: «Хватит, это уже знаю!» — и задал следующий вопрос:

— Вы встречались после развода? Где? Как часто? Что слышали о нем? Интересовались ли его жизнью?

Главным отличием моего излюбленного метода психологического насилия был убыстряющийся темп допроса и нарастающее количество кратких разноплановых вопросов; кроме того, последние маскировали его истинные цели.

— Я… купила двухкомнатную квартиру практически перед нашим расставанием, и мама очень боялась, что он потребует свою долю: через суд, как совместно нажитое имущество. А он…

— А он что — разве потребовал? — перебил я.

— Нет, даже не вспоминал. Ни слова не сказал. Когда ушла, то первый раз увидела его на… одном мероприятии в Подмосковье, в бывшем пионерлагере; он туда примчался на полдня…

— Зачем?

— Не знаю. Наверное, чтобы мне что-то сказать. Вернуть. А я была там с друзьями и с…

— И что — даже морду ему не набил?

— Нет. Взглянул, развернулся и уехал.

— Жалко! А вот я бы точно это сделал! Дальше!

Гадалка с тревогой взглянула на толстого и агрессивного пришельца.

— Ну а последний раз — на следующий год, на лекции в Москве. Мы тогда уже развелись: заочно, через мировой суд.

— Он к вам подходил? Заговаривал? … Или вы с ним?

— Нет, я у сцены его заметила, еще до начала лекции. Далеко было, да и зал огромный.

— И что дальше?

— Да и все, пожалуй. Он перестал появляться на наших… мероприятиях. Передавали, что нашел новых друзей и иные интересы.

— А о личной жизни? Наверняка интересовались?

— Нет, ведь он к тому времени всех бывших знакомых разогнал. Перестал их пускать. Слышала что-то краем уха…

— Где он может быть сейчас?

Этот вопрос поставил гадалку в тупик. Она избегала встречаться глазами, поэтому с неподдельным удивлением уставилась на мой толстый живот:

— Не знаю. Честно не знаю!

Так продолжалось еще полчаса. Бедный полковник, которому страшно хотелось на свободу, на свежий воздух, к пивному ларьку, к Ирке под теплый мягкий бок — куда угодно, хоть к черту на рога! … хотя вру: пивной ларек был предпочтительнее! — весь взмок от напряжения. Эльвира, похоже, пребывала в аналогичном состоянии. Я варьировал вопросы, повторял, выворачивал их наизнанку; спрашивал вначале о каких-то несущественных деталях, а потом стремился подловить на несоответствиях. Увы! Все было впустую! Судя по всему, «психолог и астролог» Эльвира ничегошеньки не знала о дальнейшей судьбе бывшего мужа, да и нафиг он был ей нужен!

И я решил прекратить этот пустопорожний треп. Однако внезапно меня осенило:

— До вашего знакомства Сергей интересовался буддизмом?

— Скорее нет, чем да. Так… знал немножко, как историк по образованию, — уверенно сообщила Эльвира.

Я удивился, но не подал виду. Зато сам собою возник еще один вопрос:

— Когда вы забрали свои вещи и ушли из квартиры, оставалось ли там что-нибудь? Одним словом, что представляло бы ценность именно для буддистов. Изображения, какие-то предметы? Вы меня понимаете?

Она подняла брови. Они были тщательно выщипаны и прорисованы.

— Да нет, ничего такого. Это точно. Даже четки я ему покупала в подарок — из Южной Кореи привезла… Ну, пара маленьких будд, из разряда раскрашенного пластикового ширпотреба, на полках осталась стоять. И все… А что?

Я проигнорировал ее вопрос, но удивился еще больше. Получалось, что мой тезка очень тщательно и успешно скрывал свою предыдущую частную жизнь не только от малолетней дочки, но и сразу от двух жен. «А все реликвии, — решил я, — были где-то надежно хранимы — до поры, до времени. И только с Полинкой он был полностью открыт и откровенен; да с ней и нельзя вести себя иначе!»

Я сделал пометку: «Позвонить Машке!» — и захлопнул записную книжку.

— На сегодня все! Подписку о неразглашении, так и быть, брать с вас не стану. Но знайте, что содержание нашей беседы должно остаться в полном секрете. Даже… хм… — от вашего мужа-«мага». Это — понятно?

Я специально сменил тон на командный и подчеркнул голосом слова «на сегодня», «должно» и «понятно». И добавил:

— Поверьте специалисту: в вашем положении вы очень и очень уязвимы. Уж не буду перечислять причины.

Хозяйка квартиры услужливо кивнула, и ее лицо опять на мгновение исказил нервный тик.

Вымотанный и насквозь мокрый полковник стремительно поднялся и пошел к выходу, одергивая прилипшую к спине футболку, но на полпути остановился и внезапно погладил дочку по голове.

— И в самом деле, какой чудесный ребенок! — дружелюбно и одобрительно сказал я.

Малышка тут же бесстрашно протянула «барбариску» — мою любимую конфетину.

Я опустился на пол, изобразил, что виляю хвостиком, и попросил отвратительно-елейным голосочком: «Ав-ав… Покорми соба-ачку, она холёсая».

Затем я преданно полизал детскую ручку, раскрыл пасть и осторожно взял с липкой ладошки конфету; с хрустом и чавканьем разжевал и проглотил леденец вместе с жестким фантиком. Встал и напоследок одарил Эльвиру самой широкой и доброжелательно-циничной улыбкой:

— Одним словом, «спасибо за сотрудничество»! — и, не сдерживаясь, хлопнул тяжелой металлической дверью.

«Кот Базилио и лиса Алиса, — подумал я, резво и радостно прыгая аж через три ступеньки. — Ей-ей! В натуре!»

Глава 85. МАНИПУЛЯТОР

Не успел я выйти из подъезда, как издали заметил Астролона. «Маг» прятался в песочнице, скрытой за детской горкой. Завидев меня, он опасливо ринулся домой. Я удовлетворенно ухмыльнулся.

Забот на сегодня больше не предвиделось, и полковник решил еще раз прогуляться вдоль реки. Однако застарелая привычка доводить любое дело до конца все же заставила меня достать телефон. Через три гудка, не представляясь и вместо приличествующего в таких случаях «здравствуйте», я произнес кодовую фразу:

— Опять пьяным валяешься?

На том конце возмущенно среагировали:

— Какое к черту «пьяным»?! Сижу, потный, и как последний дурак ваяю статотчет о подростковой проституции аж за десять лет. Министру, видишь ли, понадобился — для закрытого совещания. Завтра!

— Фи, как ему не стыдно! А можешь ли ты уделить хоть пару мгновений любимому другу?

— Попробую… Но не злоупотребляй! Я простыл под кондиционером: сопли просто до колена!

— «Пробей» одного забавного человечка. А еще лучше — двоих сразу.

Тут я назвал ФИО «лисы Алисы» и «кота Базилио». Добавил их адрес. И уточнил:

— В основном меня интересует предпринимательская деятельность. Но если наткнешься на что-то более интересное — не обижусь.

— Лады! Наберу тебя через тридцать минут.

Я опустился на травку в том же месте, что и полтора часа назад: на земле еще виднелись ямки от моих локтей. И принялся терпеливо ждать.

Звонок был адресован одному из моих московских друзей — занудливому и въедливому Ромке — педанту в очках, настоящему компьютерному маньяку… Стоп-стоп! Я только что обозвал его «маньяком» и однозначно ошибся! Скорее, он был подвижником; если, конечно, вы можете вообразить «подвижника» с полковничьими погонами! Короче говоря, мой слегка подслеповатый и неприметный друг вовсе не напоминал убогих малолетних «хакеров» в засаленных вязанных шапочках и с рюкзачками за спиной — персонажей дешевых западных фильмов. Ведь уже больше десяти лет Роман служил в министерском ГИАЦе — информационном центре, где руководил одним хитрым подразделением. И потому он был кладезем неиссякаемой и зачастую компрометирующей информации на наших добропорядочных сограждан — благодатным источником, к которому я припадал много-много раз; естественно — не вполне легальным образом! Наша давняя дружба и его невероятная отзывчивость зачастую экономили мне время и силы. Щуплый невысокий полковник слыл трудоголиком, почти полным трезвенником, вот почему его неизменно доводили до белого каления мои обычные подколки насчет спиртного или гипотетических беспорядочных связей с падшими женщинами.

Ромка на самом деле был исполнительным малым, и я не удивился, когда через тридцать минут в сумке зазвонил мобильник.

— Я выбрался во дворик, в курилку…

— Ты ж не куришь! Неужели втянулся? — продолжал издеваться гость из провинции. — Бросай, пока не поздно!

— Тьфу на тебя! Я что — должен орать на все здание? А здесь рядом никого, так что можно общаться без помех. Сейчас, высморкаюсь только!

В телефоне раздались натужные трубные звуки.

Я беззаботно валялся на животе с блокнотом в руках, периодически смахивая особо наглых букашек, и делал обстоятельные записи… Мое чутье не подвело: аферистическая натура «Астролона» понуждала его вести бурную, беспокойную, но не вполне успешную деловую жизнь. Бывший студент-недоучка являлся «зиц-председателем» или со-организатором сразу нескольких мертворожденных фирмочек и «ООО» с минимальным уставным капиталом и неясными целями и задачами, подпадающими под мутное определение «иная деятельность». А вот его супруга была более умна или попросту осторожна и предпочитала не светиться в подобных сомнительных делишках. По моим предположениям, она отвечала лишь за кассу.

— А про налоги интересует?

— Ты и здесь накопал? Еще бы!

Еще минут десять я слушал обстоятельный отчет Ромки, потом довольно хмыкнул и констатировал:

— Эх, сопливец, отличная работа! Тебе вообще цены нет: снова выручил!

Роман был абсолютно безразличен к чужой лести, поэтому мы перекинулись еще парой фраз и быстренько распрощались: ему не терпелось вернуться к своим несовершеннолетним проституткам, а еще точнее — к любимым статистическим данным.

Я пересмотрел записи и захлопнул блокнот… Как я и предполагал, «Алиса и Базилио» были несомненно уязвимы, очень уязвимы! Но сейчас эта информация мало чем могла помочь, поэтому я временно задвинул ее куда-то в дальние отсеки своей памяти. Однако, как вы, наверное, уже сообразили, она у меня была отличной.

… Теперь я набрал Ирку. Та словно ждала моего вызова и сразу схватила трубку.

— Ой, а я сама уже хотела звонить! Как ты?

— Что, беспокоишься? Все в порядке, только устал сильно. Морально. Тусовался в мерзейшей компании.

— У тебя иных и не бывает! Хоть покормил кто? Или может сам догадался перекусить?

— Не. Разве что сжевал леденец… вместе с оберткой! Опасаясь за последние оставшиеся зубы!

— Ничего! В тебе все переварится. А я еще на бывшей работе, гоняю чаи с девками. Они, кстати, почему-то тебя помнят; спрашивают: «Где этот твой сельский сыщик? До сих пор не выгнали за пьянку?» … Решила узнать, как твои дела и…

Иринка оборвала фразу. Союз «и» прозвучал весьма многозначительно.

— Короче говоря, я болтаюсь по набережной неподалеку. Привожу мозги в порядок.

— Так подхватить тебя? — оживилась она, и в голосочке вновь проявились заискивающие интонации.

— Домой поедем? А… как же «твой»? — я втайне издевался над ее «моральной неустойчивостью»; впрочем, зачастую она тоже подсмеивалась над этим своим качеством.

— А-а… отбрешусь! У него сегодня совещание. Пусть к себе валит! — беззаботно и безжалостно отрезала неверная еврейская женщина.

— Ну хорошо, — притворно сдался «сельский сыщик». — Уговорила!

— Тогда… тогда я мигом, — зачастила Ирка. — Сейчас уже выхожу. Двигай к метро, на то же место, ладно? Буду ждать!

В трубке раздались гудки. Я сменил направление, преодолел затяжной подъем, дошел до остановки и вскоре завидел знакомую машину. Усевшись поудобнее, я тщательно пристегнулся ремнем безопасности. У Ирки был явно довольный вид. Она нагло вклинилась в поток, и мы помчались обратно.

Я почесал щетину на подбородке и поинтересовался:

— А какие у тебя планы на следующие дни?

— Мечтаешь осесть надолго? Не выйдет. Завтра же выставлю!

— Не-а, наоборот, хотел немного развлечь и оторвать от столицы.

Ирка задумалась.

— Ну, дел у меня особых нет. Забегу к родителям, потом побуду у дочери, выгуляю внучка. Я его уж-жасно люблю! (увы, но Ирка уже была бабушкой)… И все! А что ты хочешь предложить?

— Кхм… У меня запланирована на завтра деловая поездка в Подмосковье. Считай, прямо на природу! Надо там кое-кого повидать и передать кое-что секретное. Место, куда собираюсь, достаточно необычное; вот и подумал, что тебе любопытно было… взглянуть. Ну и даже поделиться своими впечатлениями — а мне они очень и очень интересны. И даже важны! Только учти, что еду я с одним человеком… с одной…

— Бабой! — уверенно подсказала Ирка, лихо обгоняя три машины сразу. — И едешь на пьянку, раз «на природе»! А я тебе нужна исключительно в качестве тягловой силы… Ты, как всегда, будешь лакать и трахаться, а трезвая дура — терпеливо дожидаться в автомобиле!

— Ну-у, не так категорично. Это консультант… И, похоже, она еще будет моим переводчиком. Я и сам пока не знаю, как дело обернется. Но, в любом случае, бензин тебе оплачу. Или, — я хмыкнул, — отработаю. Отслужу!

Ирка была заинтригована. Я прекрасно помнил, на какие крючки ее можно ловить, и пользовался этим достаточно беззастенчиво. Ревность и женское любопытство были сразу двумя такими идеальными наживками.

Внезапно она воскликнула:

— Ты — выдающийся манипулятор! — Она повторила это слово дважды и по слогам. — Ма-ни-пу-ля-тор! И отлично знаешь, на какие точки давить.

— Точка «Джи»? — подсказал я. Она хихикнула, но вновь напустила на себя серьезный вид:

— Временами задумываюсь: не заканчивал ли ты каких-нибудь хитрых спецкурсов по воздействию на подсознание — уж слишком охотно люди слушаются и пляшут под твою дудку. Я хорошо изучила твое поведение: обращаясь или общаясь с кем-то (а особенно — с женщинами) ты всегда покровительственно дотрагиваешься до предплечья, «фиксируя» их на ключевых моментах или утверждениях. Барственно протягивая девкам руку для приветствия, обязательно, будто невзначай, задерживаешь их ладонь в своей и смотришь прямо в глаза. Сидя в бабской компании, можешь молчать, но каждая из дурочек обязательно будет ощущать твое персональное внимание и заинтересованный взгляд, сосредоточенные на ней и только на ней…

Тут Ирка резко затормозила прямо на пешеходном переходе. Испуганная бабка погрозила нам продуктовой сумкой и крикнула что-то сугубо нецензурное.

— Это не спецкурсы. Это обаяние и искренность! Мужское обаяние и красота, — на всякий случай уточнил я и развернул на себя зеркальце заднего вида. Оттуда на меня неприязненно уставился сероглазый, толстощекий и самодовольный мужчина неопределенного возраста. Морщинок и заметной седины у моего двойника (тьфу-тьфу!) не наблюдалось, зато активно прорезался «второй подбородок»… Неприглядную картину дополняли футболка за двести рублей и поношенная куртка стиля «шведская армия 70-х годов XX века» — с давно вышедшими из моды погончиками. Ирка всегда весьма стеснялась моего «колхозного вида», но ничего не могла поделать. «Из провинции приехал», — кратко и снисходительно извинялась она перед подругами.

Я попробовал улыбнуться зеркалу, но хмурый двойник не поддержал меня в начинаниях. Почему-то припомнилась фраза одного из коллег: «Знаешь, Бродяжка, больше всего в жизни не хотелось бы попасть на допрос именно к тебе»… «Есть предпосылки?» — мгновенно отреагировал я.

Любимая женщина нетерпеливо вернула зеркало в исходное положение и стремительно рванула дальше. Зазевавшийся было пешеход едва-едва успел улепетнуть из-под колес.

Так мы и донеслись до дома. Выбравшись из салона, я невзначай поинтересовался:

— Ну так что? Как я понял, ты согласна? Ну а не понравится — вильнешь задом и умотаешь в гордом одиночестве.

Она хмыкнула и нажала на кнопку охранной сигнализации. Машинка пискнула и поморгала мне глазками.

— Вот и умница! Тогда быстренько беги наверх, а я сейчас сделаю парочку звонков, потом пройдусь в магазин и вскорости вернусь. Можешь пока во благе освежиться под душем и поставить чайник. — Последняя фраза прозвучала, словно приказ. Ирка бросила на раскомандовавшегося полковника полный скептицизма взгляд, но благоразумно не стала комментировать его распоряжения.

Она потащила пакет с вещами к подъезду. Я вышел на детскую площадку, незаметно покопался меж кустами в весенних залежах мусора и извлек оттуда пустую пивную банку. Затем уселся на одну из лавочек, демонстративно выставив ее рядом. После этого нехитрого приема местные старушки, точившие лясы на ближней скамейке, мигом ретировались в разные стороны, испуская враждебные флюиды.

Вначале я набрал Варвару:

— Привет! Не отвлекаю, нет? Слушай, у меня предложение: зачем завтра тащиться на автобусе, если можно добраться на машине, да еще и бесплатно? Да-да, разыскал я тут одного покладистого водителя… Согласна? Ну и выехать попробуем чуть позже, а не в шесть утра… Только возьми с собой какие-нибудь вещички: кто знает, на сколько там застрянем! Короче говоря, буду в семь. Устраивает?

Варвара обрадованно согласилась с моей грандиозной идеей. Я мигом распрощался и набрал следующий номер.

— Машуня, привет, красивая девочка! Узнала? Ага, это дядя Сережа. А вот ответь на такой интересный вопрос: все предметы, которые мы с тобою тогда рассматривали в папиной квартире, были там раньше? Ну в смысле, когда втроем еще жили… Нет? Может они хранились где-то в шкафу или коробке, а ты просто внимания не обращала? Точно? Ну хорошо, спасибо!

— А как там папка? — донесся девчоночий голосок. Я не стал обнадеживать Машку рассказом о неожиданной встрече в метро, поэтому ответил уклончиво:

— Не волнуйся. Раз пообещал — значит найду! Я уверен, что он где-то рядом!

И двинулся в магазин.

࿇࿇࿇

Когда мы наконец-то устроились на диване, накрывшись тонким хлопчатобумажным покрывалом, я пару раз еле слышно пощелкал над ее ухом пальцами, привлекая внимание. А потом царственным и слегка наигранным жестом протянул Ирке кисть правой руки. Она, помедлив, прижала ее к губам: то ли поцеловала, то ли лизнула. Этот давний ритуал обозначал у нас полную покорность и обоюдное доверие. И мы облегченно рассмеялись.

А затем Иринка внезапным, но точным пинком бесцеремонно сбросила с дивана любимицу-кошку, тихой сапой мостившуюся меж нами. Та громко и протестующе мравкнула от неожиданности и уползла под батарею.

Глава 86. ТУММО, ПХОВА, ГЬЮЛУ

Злопамятная тварь зализывала свои кошачьи обиды до самого утра, пока не прозвенел будильник. Стоило опустить голые ноги, как мерзкая зверюга, выпрыгнув из убежища, оцарапала мою лодыжку. Я огляделся по сторонам и, пользуясь отсутствием хозяйки (Иринка успела убежать под душ), сильно приложился к ее жопе заранее сложенной газетой. Изумленная таким варварским обращением животинка поспешно забилась в какую-то щель.

Через час мы были полностью готовы. По моему настоянию Ирка прихватила косметичку, средства от насекомых и солнечных ожогов, полотенца, походную посуду и старенький спальник (он мог вместить сразу двоих), а также насыпала побольше корма в кошачью миску и оставила ключи соседке. Посмотрев по карте, я сообразил, что Варвара живет совсем неподалеку, на соседней радиальной линии метро. Я продиктовал Ирке адрес, и она вбила его в навигатор.

Варвара уже ждала у подъезда. Ее облачение и снаряжение выдавали бывалую путешественницу. К большому рюкзаку была приторочена видавшая виды замусоленная туристическая «пенка». Вместо приветствия она коротко объяснила: «Так и не успела привести барахло в порядок после Непала! Недавно опять туда моталась», — и взялась за свои пожитки.

Любимая женщина выбралась из машины следом: я почти физически ощущал, что она, словно ее кошка, подозрительно обнюхивает незнакомку. Впрочем, все обошлось: дамы сухо раскланялись, и Иринка закинула чужие шмотки на заднее сиденье. Я заметил, что она улучила момент и тайком брезгливо подстелила под них какую-то тряпочку.

Машинка была маленькой, и я извинился: «Варь, прости, но тебе придется сзади. Я там просто не помещаюсь». Та безропотно залезла в салон и приготовилась дремать, обняв рюкзак, когда Ирка спросила: «Так куда ехать-то?» Варвара пересела на переднее сиденье, и они минут пять копались в навигаторе, выстраивая нужный маршрут.

— Двести с чем-то километров, — недовольно констатировала Ирина, заводя двигатель. Она не любила наблюдать, как я общаюсь с представительницами противоположного пола, вот почему выезд из Москвы прошел в полном молчании.

Кольцевая, как водится, была забита. Ирка изредка ругалась сквозь зубы, когда впереди возникало непредсказуемое по поведению транспортное средство со знаком женской «шпильки», приклеенным к заднему стеклу, или нас подрезал особо наглый водитель. Минут через двадцать я обернулся к Варваре:

— Ты там не дрыхнешь?

— Пыталась, — сонно ответила она, — но на такой сумасшедшей скорости не получается.

При упоминании о «сумасшедшей скорости» лицо любимой женщины благосклонно просветлело, и она еще сильнее вдавила в пол педаль газа. Обстановка разрядилась.

— Слушай, пока едем, можно немножко поприставать с вопросами?

— Давай. Времени навалом.

— Вот я уже читал в книгах по Дзогчену и Бону о «Радужном теле» и «Теле великого переноса». Ну и о каких-то других чудесах, вернее — о явлениях, в которые трудно поверить современному человеку. Скажи — на каких уровнях практики это достигается? Да и вообще — может это просто тибетские россказни?

— М-м… — замялась Варвара. — Сложный вопрос! Тем более — без предыстории не обойтись. Устраивает?

— Конечно! — согласился я.

— Тогда пойдем по восходящей… Знаешь, давным-давно (речь идет о десятом веке нашей эры) в Индии жил маленький неприметный человечек; родился он где-то в 928 году. И звали его Тилопа: его имя, вернее — прозвище можно перевести как «выжимальщик тахина». Тахин, или израильскую тхину, ты, наверное, видел: так на Востоке называют кунжутные семечки, еще точнее — пасту из них. Кстати, позднейшая буддийская историография величает Тилопу «отпрыском брахманского рода» или даже «сыном принца», но, понятное дело, все летописцы были мастерами приврать. Достаточно рано он забросил свое монастырское обучение и стал вести бродячий образ жизни — ходил от одного мастера к другому, испрашивая поучений.

Со временем Тилопа стал великим практиком, и на нем пересеклись многие передачи буддийской тантры, пришедшие от разных учителей. Представь себе огромное озеро, в которое вливаются сотни ручейков. Таким и был Тилопа. Именно он составил систему практик, которую впоследствии назвали «Шесть йог Наропы».

— А почему Наропы, а не Тилопы? — не удержалась ехидная Ирка. Мы уже выехали на относительно спокойную межрайонную трассу, и она расслабилась.

— Дело в том, что впервые описание этих тайных методов систематизировал именно его ученик, Наропа. Вообще, его биография, встреча с гуру и совместно проведенные годы — это отдельная и невероятно занимательная история. Наропа был из семьи винодела, однако  почувствовал сильную тягу к Дхарме и долгое время обучался философии, возможно — в Кашмире. Обучение было «буддийско-классическим», то есть сугубо философским: риторика, логика, изобразительные искусства и прочая фигня. И он, мягко говоря, со временем подустал от всего этого монастырского благолепия: вернулся домой, нашел себе богатую невесту-брахманку и провел с нею, если не ошибаюсь, почти восемь лет… А потом… потом развелся и сбежал обратно, в свой монастырь. Немного погодя — перебрался в огромный буддийский университет под названием Наланда, впоследствии разрушенный мусульманами.

Наропа принял монашеские обеты, весьма скоро преуспел во всех науках и считался самым выдающимся и компетентным ученым. Именно поэтому, когда освободилось место одного из четверых настоятелей монастыря, его избрали на этот пост. Короче говоря, Наропа был профессором, доктором наук и книжным червем… Куча знаний и никакого практического применения — совсем как сейчас у нас в большинстве вузов. И ему грозила серьезнейшая опасность окончательно превратиться в «специалиста», о которых тибетская пословица говорит очень метко: «Голова — как арбуз, а сердце — словно высохший орех»… Но помог случай; еще точнее — это вовсе не было «случаем». Как-то Наропа сидел в монастырском дворике и мирно листал сугубо философский труд. Внезапно на страницы упала тень. Тот обернулся и увидел страшную старуху: все у нее было кривое и косое. Как сказано в биографии-намтаре, «она обладала тридцатью семью признаками абсолютного уродства». Наропа был поражен такой необычной встречей. А старуха (на самом деле — это была дакини) прокаркала:

— Эй, сынок! Чем это ты занят?

— Как это «чем»? Дхармой! Видишь — изучаю комментарий к Гухьясамадже-тантре.

Старуха хмыкнула:

— Ну и как успехи? Понимаешь хоть что-то?

Варвара весьма мастерски изобразила диалог в лицах; более того — она была очень хорошей рассказчицей. Я мельком взглянул на Ирку — та внимательно слушала, не отрываясь от трассы…

— У «светила» сразу же сработала его «профессорская гордость»: «Как это так: я, знаменитый и прославленный Наропа, — и вдруг чего-то там не понимаю!» И он ответил:

— Да. Я понимаю все слова.

Старуха словно по волшебству преобразилась. Она превратилась в девушку дивной красоты и затанцевала от радости.

Гордость Наропы прыгнула выше крыши, и он ляпнул:

— И осознаю их смысл!

— Короче говоря, Наропа соврал. И девушка тут же вернулась в обличье старухи и зарыдала.

Профессору сразу стало стыдно. Он спросил:

— Не знаешь, кто мог бы растолковать мне скрытый смысл этих слов?

— Конечно знаю, — буркнула старуха, — это мой двоюродный братец Тило. — И растворилась в воздухе. Говорят, что таким образом к Наропе являлась сама Ваджрайогини.

После этого Наропа сорвал с себя университетскую мантию, «профессорскую шапочку» и снял монашеские обеты. И пустился на поиски гуру. По пути ему пришлось пережить много приключений, и после долгих странствий он все же наткнулся на Тилопу. Йогин сидел у реки в лохмотьях, глаза у него были налиты кровью, а в волосы — вплетены обглоданные кости. Тилопа ловил рыбу и сразу же жарил ее на сковородке. Живьем!

«Настоящий буддист» Наропа весь закипел от возмущения. «Как так? — думал он. — Все буддисты дают обет не убивать ни одно, даже самое маленькое живое существо! Что же это за учитель такой выискался?!»

Тилопа, легко прочитав чужие мысли, сказал лишь: «Ну, раз тебя это беспокоит…», — и щелкнул пальцами. Рыбьи остовы обрели плоть и нырнули обратно в реку.

Но закостеневший ум Наропы было трудно пронять, вот почему учителю пришлось провести его через «двенадцать больших и двадцать четыре малых испытания»… Если называть вещи своими именами, гуру издевался над учеником, как только мог! Его главной целью было уничтожить эго Наропы, неимоверно раздувшееся за годы монашества и университетского обучения.

К примеру, стояли они на вершине башни. И тут Тилопа шепнул на ухо: «Будь у меня верный ученик, он сейчас же прыгнул бы вниз!» У Наропы, несомненно, имелось огромное доверие к коренному ламе, поэтому он, не раздумывая, нырнул «щучкой» с башни! Естественно, разбил себе голову, отбил задницу, переломал кости… Пока он лежал и стонал, Тилопа не спеша спустился с башни, подошел поближе и констатировал: «Ты такой тяжелый, потому что убежден в реальности всех явлений!» Затем йогин опять щелкнул пальцами, и ученик выздоровел.

Случаи были разные. Как-то они наблюдали за целой процессией: толстая принцесса ехала на лошади во главе пышной свиты. И Тилопа воскликнул: «А слабó украсть ее — в подарок своему гуру?» … Наропа послушно ринулся исполнять желание наставника. Но кончилось это плохо: как только он столкнул принцессу в пыль и попытался ее схватить, на него набросились стражники и сильно избили. Хорошо хоть не до смерти! Наропа опять корчился от боли, когда Тилопа спросил:

— Ну как ты, парень?

— Ты еще спрашиваешь! Я — полный труп!

— Зато внутри у тебя обитает дакини спонтанной мудрости. Когда ты осознаешь ее, внешнее не будет сказываться, — усмехнулся гуру.

Так продолжалось достаточно долго, а закончилось необычно. Как-то они мирно сидели у костра. Ничто не предвещало беды. Но Тилопа внезапно взял свой старый шлепанец с деревянной подошвой… и со всей силы долбанул ученика по голове! И Наропа обрел просветление. Смешно говорить, но, похоже, это один из немногих случаев в тибетском буддизме, когда к реализации привела не практика, а умелые действия наставника.

Любимая женщина притормозила машину на обочине и объявила: «Перекур!» И первой юркнула в кустики.

Отдых был коротким. Мы двигались по третьестепенной проселочной дороге. Машину подбрасывало на ухабах, и Ирка морщилась, переживая за подвеску.

— И что там дальше? — с нетерпением спросил я.

— Так вот, — продолжила Варвара, — именно Наропа получил от Тилопы тайные наставления по этим шести практикам. В разных источниках нумерация может отличаться, но дело не в ней, а в сути. Так что запоминай!

Первая. Это так называемая «йога внутреннего тепла», туммó. Скорее всего, ты даже читал о ней где-нибудь в желтой прессе: в лютые холода йогины-практики раздевались догола, накидывали на себя мокрые простыни и высушивали их своим внутренним жаром. На самом деле, это отнюдь не «показательные выступления моржей», а весьма сложная тантрическая практика, связанная с «союзом блаженства и пустоты».

— Ага! — оживленно затараторила Ирка. — Я даже как-то передачу по телику смотрела. — Их голыми в холодильник засовывали! Там и про тантрический секс было… и про «махатм». Кру-уто!

— Вот-вот, — подтвердила Варвара, — это не тибетские сказки, за исключением, конечно, секса в холодильнике и «таинственных махатм» — что является бредом собачьим!

Вторая практика называется «йога Ясного Света». Это ночная практика, выполняется она во сне, а по своей сути неотделима от ключевых наставлений Дзогпа Ченпо.

Третья — «йога сновидений». Она также выполняется ночью и позволяет работать со снами. Четко отслеживая, что те представляют собой двойную иллюзию, практик учится трансформировать и управлять ими. Но только лишь с целью дальнейшего осознавания, что его дневные впечатления тоже являются аналогичными иллюзиями.

Четвертая — уже ближе к тому, о чем ты и спросил; правда это немного другой уровень. Она называется «йога иллюзорного тела», на тибетском — «гьюлý». Опираясь на третью йогу, практик постигает, что все явления вокруг (и даже собственное тело) являются иллюзией. И начинает соответственно к ним относиться. Результаты реализации этой йоги таковы: тело больше не отбрасывает тени, так как поступаемые извне двойственные впечатления перестают накладывать свой отпечаток. Опытный йогин может «играть реальностью», временно исчезать в пространстве, как бы «растворяясь», ну и перемещаться в нем по своему желанию… Обретается также способность мгновенно проявлять призрачное тело в разных местах. Учти, я плохо знаю об этом, ибо сама, как говорится, не видела.

Я аж подскочил! Однако это не помешало мне усердно записывать пояснения Варвары в своем многострадальном блокнотике. Фразу «четвертая йога» я подчеркнул двумя жирными линиями.

— Пятая йога Наропы — йога состояния бардо. Она применяется во время покидания тела и после физической смерти для распознавания природы ума.

— Да-да, — перебил я, — Полинка уже что-то рассказывала.

— А вот мне интересно! — попыталась обидеться Ирка, судя по всему, чутко среагировавшая в большей степени на незнакомое ей женское имя. — Не мешайся!

— И шестая — «йога переноса сознания», так называемая «пхова». Она бывает трех видов: на уровне Дхармакайи, когда практик в момент смерти безусильно «покоится в природе своего ума» и достигает тем самым полной реализации. Пхова уровня Самбхогакайи — йогин, только что расставшийся с телесной оболочкой, с помощью «семенного слога» трансформируется в личного идама. Ну и третий вариант — уровень Нирманакайи, когда сознание при помощи специальных звуков, визуализаций и прочих усилий переносится «вовне». При успешном проведении такой пховы на макушке у трупа возникает весьма явственный знак: течет кровь или сукровица, размягчается костная оболочка. Может даже появиться отверстие.

Я слышала истории, рассказанные весьма достойными ламами, когда часть черепа покойного вылетала наружу — прям как пробка от шампанского! И это, кстати, тоже не сказки. Есть несколько современных учителей, которые дают пхову западным ученикам, и после таких вот «тренировок» у наиболее продвинутых йогинов в макушке образуются маленькие дырочки, в которые можно вставить высушенный стебелек травы под названием «кушá», ну или любого другого растения. Это, кстати, служит критерием успешной подготовки к переносу сознания.

— А это… не опасно? — Иркины и без того огромные глаза с предлинными ресницами от любопытства расширились еще больше.

— Что именно?

— Ну… перенос сознания.

— Под руководством опытного учителя, в точности следуя его компетентным наставлениям — конечно же нет. Тем более, что во время занятий по пхове сознание никуда не переносится. Скорее, мы тренируемся в методе, запоминаем последовательность действий, доводим их до автоматизма и немного «приоткрываем дырочку»… Нужно очень постараться, чтобы перенести  сознание за пределы физического тела не в момент смерти. Ну а если ты станешь мастером в первом, нетрудно будет вернуть его обратно, не так ли? — слегка улыбнулась Варвара.

— И много таких, кто прошел?

— Да. Достаточное количество. Я даже видела как-то в интернете рентгеновские снимки головы практика пховы: действительно, в кости образуется некий физический канал. А ведь там такая толщина черепа, что и молотком не пробьешь!

— Вау! — воскликнула любимая женщина и непроизвольно почесала себе макушку — в том самом месте.

Глава 87. ТЕЛО СВЕТА

— Ну вот, — сказала Варя, — я тебе вкратце объяснила «призрачное тело»; вернее, практику «иллюзорного тела». Но его обретение не является полной реализацией…

— Извини, перебью. А этим шестью йогами надо заниматься всеми сразу?

— В идеале — да. Но на их освоение требуется уединение и много-много лет; если, конечно, у тебя нет сверхспособностей. Поэтому, как правило, в наше перегруженное время лама рекомендует ученику сосредоточиться на одной, а не разбрасываться. Колодец лучше копать в одном месте, а не во всех сразу — так ты быстрее достигнешь результата.

— Ясно. Тогда попутный вопрос: как думаешь, Сергей мог овладеть, допустим, практикой иллюзорного тела? И я тебя спрашиваю не из любопытства. Помнишь мой внезапный звонок? Не просто так это было… Я сам не верю в мистику, но, спустившись от тебя в метро, мне показалось… — черт, да нет, не показалось, а я уверен! — что столкнулся с ним носом к носу на платформе! А потом он исчез, словно сквозь землю провалился. И опять возник, когда состав уже отъезжал. И — клянусь! — помахал мне ручкой!

Варвара долго-долго молчала.

— Нет, — сказала она. — Я в это не верю… Хотя, если следовать логике… сотни современных западных буддистов достигают видимых результатов в тренировке практики пховы; так почему кто-то не мог освоить гьюлу, если б хорошенько сосредоточился на данном методе?

— Мы что — ловим призраков? — оживилась Ирка. — Типа «Настоящие охотники за привидениями»? Обож-жаю смотреть по «ящику»!

— Да нет, — медленно произнес я. — Тут, похоже, дело посерьезнее.

Варвара вытащила из рюкзака бутылку минералки и передала нам. Возможно, она просто хотела прервать поток бестолковых комментариев Ирки. Потом сама сделала глоток и продолжила:

— Идем теперь дальше (и забираемся гораздо выше). Ты что-нибудь слышал или читал о Дзогчене, называемом «Великим Совершенством», или Ати-йогой?

— Да. Но очень мало: только то, на что наткнулся в двух книжках про Бон. Ну и Полинка успела упомянуть немножко…

— Ничего, — успокоила Варвара, — сегодня первый день ретрита, и Ринпоче обязательно обзорно расскажет обо всех колесницах буддизма; надеюсь, что коснется и Дзогпа Ченпо. Хотя это и не буддизм. Еще услышишь…

— Извини за тупость, но хочу спросить: а почему у многих лам, о которых я читал, в имени значится «Ринпоче»?

— «Ринпоче» на тибетском означает «драгоценный». Так называют самых важных учителей. Как правило, этот титул параллельно подчеркивает, что данный лама является еще и «тýлку» — то есть очередной последовательной инкарнацией какого-то знаменитого наставника древности, давшего обет сознательного перерождения на благо всех живых существ и обещание помогать ученикам, всегда быть рядом, ну или, так сказать, «присутствовать заочно», то есть держать с ними незримую связь и проявляться в тех случаях, когда нужно. То есть — когда позовут по тайному имени…

— Примерно как Гуру Ринпоче? — при этих словах в голове у меня опять что-то пискнуло.

— Да, примерно как Падмасамбхаву. Есть у него такие обязательства: возникать перед последователями, если к нему обратиться. Особенно в десятый лунный день: это, упрощенно говоря, его «личная дата». Двадцать пятый — день дакини; тридцатый — день одноглазой, одногрудой и однозубой (это символизирует недвойственность) Экаджати, главной охранительницы Ати-йоги, ну и так далее… Заметь, защитница учений Дзогчена — именно «женского» пола.

— А ученики, ну или хотя бы ламы, как-то видят Гуру Ринпоче? Чувствуют?

Варвара едва заметно усмехнулась:

— Тут интересный вопрос. Как утверждается, все зависит от степени твоей личной «продвинутости» в практике. Когда ты развиваешься на этом пути, неизменно растет опыт; накапливаются благие заслуги и мудрость — но не сансарная, когда про человека говорят «он мудрец», а абсолютная, основанная на правильном понимании пустоты и ее проявлений. Совокупность заслуг и мудрости является основой для ясности. Это рано или поздно позволит тебе воочию лицезреть то, что пока скрыто: мир Самбхогакайи, дакини, идамов, будд, учителей древности. В том числе — и Падмасамбхаву.

И ты пойми, Сереж, тут не идет речь о какой-то тупой «слепой вере»: «Верую, что Гуру Ринпоче сейчас находится предо мною, потому что так утверждает мой замечательный лама!» … Или: «я прочитал об этом в умной книжке». Единственный достоверный способ убедиться в этом — личный опыт! Невозможно «сконструировать» омраченным умом присутствие будды, идама или какого-нибудь буддийского охранителя. Когда ты убеждаешь себя, что воочию «узрел» каких-нибудь несуществующих «ангелов» или «бесов», это закончится весьма печально — самообманом и психушкой. А вот личный опыт можно наработать только постоянными занятиями.

Кроме всего прочего, есть много побочных свидетельств, которые подтверждают безупречность твоей практики и, как результат, незримое присутствие ее объекта поблизости. Так, если качественно выполнять призывание бонского и дзогченовского охранителя Дордже Легпы, то обязательно почувствуешь запах горелого рога. И тогда не сомневайся — «Черный кузнец» здесь!

Ну вот, теперь что касается Дзогпа Ченпо. В классификации Бона и Ньингма его учения являются высшим уровнем. И они наиболее стремительно, если сравнивать с другими методами, ведут тебя к личной реализации. Непрерывно практикуя Махаяну, ты способен прийти к просветлению только через сотни тысяч перерождений. Если ты являешься последователем Ваджраяны, то реализация (конечно, при интенсивной правильной практике) может наступить через три-семь воплощений. Ну а о Дзогчене утверждают, что он способен привести к результату в течение одной земной жизни.

Практик «Великого Совершенства» волен использовать любые методы из других колесниц и школ. И вообще — все, встречаемое на пути, является ему подспорьем. Но есть в Ати-йоге два высших и тайных метода (нам их, кстати, учителя почти что не передают, ибо рано!) — трегчó и тогéл; причем к последней практике не приступают, не получив признаки реализации предыдущей. И вот как раз освоив и реализовав тогел, «на выходе» ты вполне можешь обрести так называемое «Тело света», или «Радужное тело», по-тибетски — «джалý».

— А это обязательно? — любопытная Ирка вновь подключилась к нашему разговору.

— Понимаешь, в чем дело… Практикуя тогел, ты рано или поздно постигаешь, что все иллюзорные явления вокруг — всего лишь проекции незамутненной и изначально чистой природы собственного ума. Они исходят «изнутри» тебя, а не приходят «снаружи». Йогин, занимающийся тогелом, перестает наблюдать окружающий мир как «твердый», а ощущает его, как игру энергий, основанных на триаде «звук — свет — лучи». Поэтому бывшие «реальными» объекты отныне являются в своих истинных составляющих, как они есть: синий свет (и его проявления — лучи) — элемент пространства (пустоты); зеленый — элемент воздуха; красный — огня; белый — воды; желтый — земли, а точнее — любой материи, считающейся «твердой».

То же самое происходит и с собственным телом. Некоторые ошибочно считают, что при обретении Тела света речь идет о какой-то принудительной разбалансировке элементов физического тела до его изначальных и истинных составляющих, но это заблуждение. Дзогпа Ченпо (в отличие от других) — это сугубо «безусильная» практика, где главными являются не накопление благих заслуг и мудрости, а ясность и постоянное пребывание в осознанности. Йогин покоится в этом состоянии, а не пытается «заработать» или «достичь» его какими-то двойственными действиями.

Мне достаточно трудно это объяснить, поэтому вернусь к главному. Итак, при благоприятном стечении обстоятельств, в момент смерти практик Ати-йоги «отпускает» себя настолько, что его смертное физическое тело полностью растворяется в пространстве, из которого оно, собственно говоря, и возникло ранее. А первоначальные составляющие — звук, свет и лучи — никуда не исчезают; потому что они были, есть и будут неотъемлемыми и неразделимыми проявлениями пустоты. Что еще остается — так это чистое и незамутненное осознавание, неизменное качество пространства.

Но тут даже правильнее не употреблять фразу «растворяется в пространстве», потому что она подразумевает двойственность: типа «что-то растворяется в чем-то». Скорее, это похоже на процесс, если воду выливать в воду… Это понятно?

— М-м… немного, — честно признался я. Ирка тоже скромно помалкивала за рулем.

— Именно так, как я тебе и описала, реализуется Тело света. Как правило, перед смертью практик просит оставить его где-нибудь в палатке, наглухо зашив вход, или замуровать, скажем, в небольшой пещере — ровно на семь дней. Ну или просто сам подыскивает укромное место. Во время его ухода могут возникать необычные явления (они описаны в специальных текстах), скажем, радуги, особенно двойные, раздаваться странные звуки и так далее… Зимою может вполне прогреметь гром. Случаются и иные, непонятные и необъяснимые вещи.

Ну а через неделю последнее пристанище йогина вскрывают — в присутствии близких учеников и прочих, чтобы даже обычные люди могли убедиться в действенности высших практик Ати-йоги. Вообще, это большой праздник! И радостные вести о таких редчайших случаях реализации распространялись мгновенно.

Тело может уменьшиться до размеров младенца, но сохранить свои формы. Это не до конца завершенный процесс, но все же он свидетельствует о невероятных прижизненных достижениях йогина. А вот если в палатке пусто, одежда напоминает очертаниями своего исчезнувшего владельца, а на подушке-сиденье остались ногти и волосы, можно не сомневаться — человек прервал цепь сансарных перерождений и обрел Тело света!

— То есть это реально?

— А почему бы и нет? Покопайся в интернете: недавно там опубликовали снимки одного старенького ламы-практика, не завершившего до конца процесс перехода. Так его тело выглядит, словно как у новорожденного! Голова только осталась почти прежнего размера. Кроме того, эти случаи были и в двадцатом веке: допустим, с двумя учителями одного моего ламы; еще — с неприметным слугой Шестнадцатого Кармапы; еще — со стариком-каменотесом, про которого окружающие даже и не подозревали, что он является практиком Ати.

Еще до обретения Радужного тела, великий бонский учитель Шардза Гьялцен не отбрасывал тени, проявлял себя в формах идамов, передвигался, не касаясь ногами земли… И это тоже происходило в двадцатом веке! Его ученик погиб в китайской тюрьме, но успел передать учения Дзогчена трем бонцам-практикам. Один пропал во время китайской «Культурной революции». Другого спасли и спрятали жители отдаленной деревушки, где он вскорости и умер из-за подорванного здоровья около 1970-го года. Так вот — его тело уменьшилось до двадцати пяти сантиметров. С риском для жизни селяне хранили его много лет в небольшом сосуде. Третий ученик умер в 1988-м году; через семь дней его тело тоже невероятно уменьшилось в размерах. И тогда их решили кремировать. Еше Озер и Сангье Монлам, два ученика Лопона Тендзина Намдака, присутствовали на этой церемонии (всего собралось свыше десяти тысяч человек) и лично видели два маленьких обнаженных тела совершенной формы, пребывающих в позе лотоса.

— Но почему «хранили с риском для жизни»?

— Когда китайцы оккупировали Тибет, в таких случаях они уничтожали не только все следы, но и самих родственников человека, ушедшего в Радужном теле! Чтобы эти факты и их свидетели не вступали в противоречие с коммунистическим материализмом.

— А вследствие чего этот процесс может не завершиться?

— Утверждают, что йогину или ламе мешало наличие учеников. То есть при жизни им приходилось много времени уделять не собственной практике, а обучению-наставлениям и всяким административным функциям. Тем более, не все ученики ведут себя в обычной жизни адекватно и положительно. Поэтому их негативные поступки, слова и мысли накладывают сильный отпечаток на учителя, несущего за них ответственность, и препятствуют его полной реализации. Вторая (и более прозаическая) причина: нетерпеливые ученики кидались вскрывать последнее пристанище йогина, не дожидаясь окончания семидневного срока… Всем хотелось побыстрее взглянуть — «а что ж там творится-то?!» И с энтузиазмом принимались растаскивать останки ламы «на сувениры»… то есть на реликвии.

— Так что, для обретения Тела света лучше вовсе не иметь учеников? И не демонстрировать окружающим, что ты занимаешься практиками?

— Да. Ты определенно прав, — ответила Варвара. — Хотя был случай, когда Тело света реализовал высокий лама, имевший где-то пятьсот учеников. И это конечно же говорит о его невероятном уровне.

Но есть еще один вариант. Он считается высшим. Это так называемое «Тело великого переноса», и переход в него не связан с физической смертью. Между прочим, именно поэтому Гуру Ринпоче не мог погибнуть в пламени костра, на который его усадил разгневанный царь — папочка принцессы Мандаравы. Для нас с тобою пылающий костер — смертельно опасная среда, но ты попробуй сжечь огнем огонь — и у тебя ничего не выйдет! Стало быть, Падмакара реализовал именно Тело великого переноса — еще при жизни. И не он один!

Варя сладко потянулась и закрыла глаза.

Глава 88. ЛИНГ

— Если верить навигатору, осталась пара километров, — радостно объявила приуставшая Иринка. Мы свернули на очередном повороте, и машина резко прибавила скорость. Вскоре по левому борту показался невысокий металлический заборчик. По моим оценкам, он огораживал площадь где-то триста на четыреста метров. Посередине виднелся въезд, без каких-либо ворот или шлагбаумов; дальше, уже за ограждением — импровизированная стоянка, засыпанная крупным гравием. Она была заставлена аккуратными рядами машин с номерами разных регионов: многие приехали сюда издалека. Никакой охраны, злобных собак и вахтеров, будок, камер наблюдения, колючей проволоки: все было мирно, спокойно и походило на подмосковный дачный кооператив. Впечатление усиливали свеженькие деревянные домики, выстроенные то здесь, то там.

Одно только отличало этот огромный участок: в самой его дали, ближе к вековому лесу, возвышался настоящий буддийский храм! Лично я видел такое сооружение впервые в жизни. Темно-вишневого цвета, нарядное, с покатой крышей в восточном стиле, оно отнюдь не выглядело чужеродным вкраплением в подмосковную глубинку. Напротив, казалось, что строение органично вросло в окружающий пейзаж и простояло здесь уже пару столетий.

Мы припарковались, подхватили вещички и двинулись по разбитым деревянным мосткам. Предстояло пройти метров триста; после недавних дождей было сыро, и липкая глина так и норовила поймать нас за ноги. Варвара предупредила: «Осторожнее! Так и не сделали пока нормальную дорожку! А тот щебень, что насыпали, в глине утонул… Ну правильно, все средства сейчас на линг идут: благоустраивать верхний этаж надо!»

— Что такое линг? — тут же спросил я.

— То, что ты сейчас видишь. Помнишь, я рассказывала про гары? А вот это — линг. Общий смысл этого слова — «обитель».

— Здесь кто-то живет постоянно?

— Обычно — несколько человек; они присматривают за территорией и зданиями. Ну и еще народ самостоятельно организуется: в отсутствие ламы приезжают на небольшие мероприятия — на недельку или выходные. А на ретриты собирается человек по четыреста-пятьсот, причем отовсюду.

Сзади донеслись восклицания:

— Ой, борщевик! Да высокий какой! — И действительно, неосвоенная земля была густо покрыта огромными двухметровыми кустами. — Мой… мой друг как-то чуть себе руку не изуродовал, прям до кости проел сок. Чистая кислота! И я его…

— Да-да, — перебил я Ирку, — и ты его мужественно лечила! Не повторяйся: я это уже слышал.

Любимая женщина оскорбленно заткнулась.

Мы миновали большую свежескошенную площадку, уставленную разноцветными палатками. «Гостиниц тут нет, ближайшая — километрах в сорока, — прокомментировала Варвара, — поэтому живем в походных условиях. Летняя кухня, душевые, туалеты — все на открытом воздухе. Красота!»

— А как же мы, без палатки? Если придется остаться…

— Вон, по той стороне, видишь? Это называется «гóмпа». В тесноте, да не в обиде. Сможешь спать на голых досках?

Я перевел взгляд: вдали действительно возвышался нарядный деревянный шатер с крышей из ондулина. Его стены были из толстого полупрозрачного пластика. Я припомнил последние две ночи и подтвердил:

— Смеешься? Могу спать даже на зимних шинах!

Варвара ничего не поняла, но для приличия улыбнулась.

Слева от нас, прямо у дорожки, обосновалась полиэтиленовая палатка с самодельной надписью: «Регистрация». Она пустовала.

— Опоздали мы-таки к началу! — воскликнула Варвара. — Ладно, потом отметимся.

Я неуверенно передернул плечами: больше всего нашему полковнику не хотелось где-то регистрироваться. Правильно истолковав мои телодвижения, Варвара успокоила: «Ничего, возможно ты и без нее обойдешься».

Вблизи линг производил еще более праздничное впечатление, чему способствовали длинные гирлянды разноцветных флажков, развевавшихся на ветру. На них виднелись мудреные изображения и надписи.

— Лунгта, — объяснила Варвара. — Это, кстати, изначально вовсе не буддийская традиция; она пришла из Бона.

Скинув обувь и бросив вещички прямо у входа (тут же валялись чужие рюкзаки и сумки опоздавших), мы толкнули высокую дверь и тихонько просочились внутрь. Народ сидел прямо на полу, подстелив туристические пенки, спальники или коврики. Варвара увлекла нас куда-то вбок, к ряду огромных окон в металлических переплетах, где еще имелись свободные места. Она привычно сложила руки у лба, потом рядом с горлом и у сердца и совершила три простирания, касаясь головой свеженастеленного паркета. Решив: «в чужой монастырь со своим уставом не ходят», — я сделал то же самое. Скептичная Ирка молча опустилась на жопу поодаль, всем видом показывая, что не имеет к нашим «ритуальным пляскам» ни малейшего отношения.

࿇࿇࿇

Я с наслаждением расселся на сквознячке и наконец-то мог рассмотреть обстановку в храме. Весь первый этаж занимал просторный высокий зал, разделенный несущими деревянными колоннами. У дальней стены возвышалась сверкающая фигура Будды из металла желтого цвета и алтарь. Сама стена и боковые простенки меж окнами были увешаны разнообразными тханками; и я решил обязательно рассмотреть их позже. Перед алтарем — трон, затянутый праздничными тканями; на нем восседал худенький, невысокий и пожилой человек в бордово-желтых одеждах.

Это и был Ринпоче.

Глава 89. СКИТАНИЯ ПО МИРАМ САНСАРЫ

Звуковая аппаратура работала качественно, поэтому я безо всяких помех отлично слышал голос и самого мастера, и переводчика. Ринпоче говорил на плохоньком и простеньком английском, периодически переходя на родной язык.

— Итак, продолжу. Далее Будда открыл ученикам следующую истину: для достижения просветления необходимо понимание собственной ситуации, корней ее возникновения, а также стремление освободиться — выйти за пределы состояния, называемого сансарой, — одного из шести миров, омраченных тотальным неведением и эмоциями, возникающими из-за него: привязанностью, гневом, гордостью, ревностью, злостью, завистью и так далее…

Считается, что всего существует шесть таких пространств, или «сфер»: мир богов (дэва), мир ревнивых полубогов (асуры), мир людей, в котором пребываем мы с вами, мир животных, голодных духов (прета) и адских существ (нараки). Чтобы определиться: как именно воспринимать всю эту «буддийскую мифологию» (и насколько она достоверна) — рассмотрим каждую сферу по отдельности.

Упрощенно говоря, мир богов состоит из двух сфер: мира форм и мира вне форм. И там, и там проживают существа, обладающие относительным всемогуществом, позволяющим исполнять практически все желания, и невероятной продолжительностью жизни, которую они проводят в постоянных наслаждениях. Однако даже она конечна. Некоторые боги существуют во вполне осязаемых воплощениях, другие — лишь как чистое сознание без внешней формы. Вполне возможно, что нахождение в сфере дэвов можно опосредованно сравнить с неким раем, но с одной лишь разницей: пребывание в нем имеет свои пределы и неизбежно заканчивается падением в низшие миры.

Как же попадают туда? Исходя из закона причины и следствия, существа перерождаются в мире дэвов благодаря мирским заслугам, накопленным по совокупности положительных действий, совершенных в предшествующих воплощениях. Как вариант — в результате благой интенсивной духовной практики, ориентированной на конечные небуддийские цели.

Итак, с нашей человеческой точки зрения существование там абсолютно безмятежно, спокойно, пронизано наслаждением. Но есть и проблема: поглощенные таким расслабленным образом жизни, дэвы не уделяют должного внимания дальнейшему накоплению заслуг и духовному развитию. Они всецело удовлетворяются уже достигнутым, вот почему их предыдущая благая карма рано или поздно исчерпывается. И тогда, исходя опять же из закона причины и следствия, дэвов ждет неизбежное перерождение в низших мирах. На пороге смерти они особенно остро осознают непостоянство существования в этом «замечательном» мире, поэтому испытывают невероятные страдания и муки от его утери.

Мир асуров целиком состоит из сражений, интриг, чувств ревности и подозрительности. Завидуя богам, изобилию и спокойствию их существования, они непрерывно затевают войны с дэвами, однако неизменно проигрывают. Как вы сами прекрасно понимаете, на духовную практику там тоже нет времени. Поэтому перерождения и в мире дэвов, и в мире асуров считаются относительно неблагоприятными.

Основа мира людей — всепоглощающее желание: люди стремятся чего-то достичь, обрести, накопить и присвоить (в учениях Дзогчена говорится также, что причина рождения человеком — гордость). Стремление обладать пронизывает весь этот неустойчивый мир. Однако именно данную сферу сансарного бытия считают благоприятной для буддийской практики, потому что в ней присутствует Учение Будды, а также наставники, передающие его… Но и не только они, а еще и люди, способные адекватно воспринимать Дхарму, то есть потенциальные последователи. Их неуемные мирские желания приобретать, добиваться и достигать можно умело направить в благое русло, переориентировав на изучение Дхармы, накопление заслуг и последующую цель — полную реализацию.

В целом, три вышеперечисленные сферы называют «верхними мирами». Хотя такое название достаточно относительно: уже сейчас мы можем осознать, насколько быстро и болезненно их обитатели могут сменить привычные мирки на менее комфортную среду обитания, например, молниеносно «упав» в сферы адских существ.

Обитатели мира животных проводят жизнь в состоянии тупости и страха. С одной стороны, они озабочены только поисками пищи, минимального убежища и продолжением рода; с другой — непрерывно охотятся и уничтожают друг друга. Ну а состояние обреченности, возникающее вследствие чувства постоянной и неотвратимой опасности быть пойманным и убитым (совсем как у обитателей концлагерей во время Второй мировой войны), также не способствует возникновению малейших проблесков «духовности» и возможности изучать Дхарму.

Еще ниже расположен мир так называемых «прета», или голодных духов. Традиционно в Тибете они изображаются как создания с невероятно большими (и вечно пустыми!) животами и тонкими, «как иголка», шеями. Жадность и алчность — вот что привело их к подобному состоянию. Такие существа испытывают вечную нехватку и пребывают в иллюзорных видениях недостижимых объектов своих желаний. Например, чувствуя жажду, они находят источник воды, однако не в состоянии напиться из-за узости своей гортани. Как вариант, вода, которую они жадно поглощают, на поверку оказывается гноем. И вовсе не потому, что вода внезапно обратилась гноем, все дело — в их искаженном восприятии. Что такое искаженное восприятие, легко понять даже нам, понаблюдав, скажем, за подозрительным и злобным человеком: во всех чужих поступках он неизменно видит подвох, предательство и коварство. Точно так же больной желтухой наблюдает окружающий мир в искаженном цвете, хотя все остальные наслаждаются его истинными красками.

Самая тяжелая ситуация — у нараков, обитателей мира адов. Они живут в состоянии непрерывной боли, мучений и паранойи. Период пребывания в этих жутких сферах невероятно долог, и нараки обречены перерождаться там вновь и вновь — пока окончательно не будут исчерпаны кармические причины, заведшие их туда. В общепринятой классификации существует деление адов на восемнадцать разных сфер («ледяные ады», «горячие ады», «ад нестерпимой боли»), и некоторые буддийские учителя особо любят назидательно живописать мучения их обитателей.

Произнеся последнюю фразу, Ринпоче едва заметно ехидно усмехнулся.

— Теперь зададимся вопросами: существуют ли такие ады в реальности, и где именно они находятся? Если мы доверяем закону кармы, в их наличии нет ничего необычного. И действительно: если вы в своем текущем человеческом воплощении совершаете лишь одни негативные поступки и всю жизнь взращиваете одно из самых сильных омрачений — гнев (ненависть, злость), занимаетесь убийствами, насилием над живыми существами, другим причинением вреда, плюс — испытываете от этого удовольствие (то есть взращиваете еще и привязанность к подобным действиям и ментальным состояниям), вполне логично было бы предположить, что результатом накопленных кармических предпосылок будет перерождение в схожей ситуации, а зло, причиненное ранее, при совпадении некоторых вторичных условий неизбежно обернется против вас.

Я не устаю повторять слова Будды Шакьямуни, которые полностью подтверждают мою мысль: «Чтобы понять, чем вы занимались раньше — взгляните на свое текущее состояние. Чтобы узнать, что произойдет в дальнейшем — оцените свои теперешние поступки»… Задумайтесь об этом!

Не обязательно принимать на веру распространенные представления о том, что «рай» находится где-то «наверху», «в небесах», а «ад» — обязательно скрывается глубоко под землею. Некоторые ученые все больше и больше склоняются к версиям многомерности пространства, поэтому, закончив свое существование «здесь» и имея соответствующие предпосылки к перерождению в мире голодных духов или адских существ, вряд ли ваше путешествие туда будет столь уж затруднительным и долгим.

Есть, кстати, и другое, не совсем традиционное толкование вопроса о местонахождении сфер дэвов, асуров, претов, нараков. Подумайте сами: сильно ли отличается жизнь какого-нибудь мультимиллиардера от состояния существа, пребывающего в сфере богов? Высокая продолжительность жизни (благодаря качественному медицинскому обслуживанию, недоступному простым смертным), любые желания, любые фантазии, легко осуществимые вследствие накопленного или присвоенного капитала и неограниченной власти; отсутствие чувства опасности и непрерывно обретаемые наслаждения — все они вполне могут сойти за признаки существа мира богов. Однако единственное, от чего не в состоянии избавиться такие избранные «счастливчики», это от всепроникающего страдания, связанного с глобальными «главами» нашей жизни: «Это — рождение. Это — болезни. Это — старость, а это — неизбежная смерть».

Со сферой асуров запросто можно сравнить образ жизни, которые ведут политики, бизнесмены, журналисты, военные и многочисленные сотрудники правоохранительных органов — полицейские, судьи, следователи. Вся их жизнь протекает в непрерывных сражениях — без разницы, «горячих» или «холодных». Причем в этих войнах априорно нельзя победить, ведь любой «успех» на поверку оказывается еще бóльшим поражением; он непостоянен, эфемерен и однозначно не приносит никакого удовлетворения.

Животных мы можем наблюдать здесь и сейчас. Этот мир для нас реален, и его можно узреть воочию. Но его обитатели не обязательно являются птицами, зверями или рыбами. Большинство из семи миллиардов людей, особенно в неразвитых странах, проводит жизнь, гонимое и снедаемое самыми элементарными желаниями: потуже набить живот, отвоевать или как-то «пометить» личное пространство, занять временное убежище, или «норку», удовлетворить простейшие инстинкты размножения и завести многочисленное потомство — чтобы было кому содержать и защищать их в старости. Эти примитивные действия непрерывно сменяют друг друга на всем протяжении подобной убогой жизни. Поэтому разница между человеком и животным здесь минимальна… Но не обольщайтесь: подобное состояние характерно и для многих представителей преуспевающих стран — сытых, благополучных, но равнодушных людей, движимых аналогичными инстинктами.

Встречали ли вы голодных духов, претов? Несомненно! Я думаю, что каждый из нас имеет десятки друзей и знакомых, страдающих из-за алчности и скаредности. Завладев целью: блестящим автомобилем, роскошной виллой или скопив первый миллион долларов, они ни на секунду не могут остановиться, передохнуть и испытать хоть малейший проблеск удовлетворения, потому что сразу принимаются гнаться за более «весомыми» объектами «счастья», способными наконец-то обеспечить вечно ускользающую радость обладания. Но такая цель однозначно недостижима! Недостижима по простой причине: они никогда не удовлетворят свой внутренний голод при помощи внешних, непостоянных и иллюзорных объектов. Обладатель миллиардного состояния вполне может быть самым несчастным человеком на свете — и лишь из-за того, что не в состоянии позволить себе величайшую роскошь — щедрость!

«Ну а что касательно обитателей адов?» — спросите вы… Да-да, и они тоже однозначно находятся среди нас! Основное чувство, присущее наракам — нестерпимая физическая и ментальная боль. Но именно такое состояние характерно для многих людей: сумасшедших, неизлечимых больных, алкоголиков и наркоманов, особенно в состоянии абстинентного синдрома. Ради достижения сиюсекундного забытья последние готовы решиться на унижения, кражу, предательство и даже убийство. Однако очередная бутылка, доза или укол вновь приносят им лишь следующую порцию страданий.

Таким образом, можно сойтись и на том, что все шесть сфер сансары присутствуют не только «где-то там», но здесь и сейчас: в зависимости от избранного пути, поступков, мыслей, то есть — от состояния вашего ума. Буддийские учителя обычно приводят такой наглядный пример: завидев одну и ту же реку, существа шести миров воспринимают ее абсолютно по-разному. Для обитателей сферы вне форм вода не представляет особой ценности. Для асуров и людей — она не только средство утоления жажды, но и повод для завладения этим источником животворящей влаги, а значит — основа для раздоров, зависти и конфликтов. Для рыб и земноводных вода будет средой обитания. Но для претов глоток прохладной и чистой жидкости на поверку окажется гноем, а для нараков — раскаленной лавой… На этой интересной мысли мы, пожалуй, остановимся и ненадолго прервемся.

Ринпоче нараспев пробормотал под нос какую-то длинную фразу (зал дружно подхватил ее) и удовлетворенно щелкнул пальцами. А затем незаметно соскользнул с трона.

Глава 90. «ДУРНОЕ ДЕЛО НЕХИТРОЕ…»

В перерыве Варвару сразу же перехватили знакомые. Наша подруга, судя по всему, была весьма популярным человеком, и вскоре возле нее собралась небольшая толпа. Мы же с Иркой выбрались на свежий воздух. Многочисленный народ разбрелся по территории: кто-то направился к палаткам, кто-то скрылся в гомпе, а человек сорок устроилось прямо на ступенях, греясь на солнышке…

Я с интересом наблюдал за публикой. Иринка с отсутствующим видом разгуливала вдоль храма. Увидев, что многие фотографируются, я достал свою маленькую камеру и тоже принялся снимать: панорамно прошелся по окрестностям, потом, уже детально, — запечатлел само здание.

Однако больше всего меня интересовали лица. Публика была разношерстной и явно не походила на среднестатистических обитателей московских улиц. В видоискатель фотоаппарата периодически попадались девушки в тех самых «длинных пестрых юбках», так ехидно описанных Полинкой… Пара-тройка юношей «духовного вида», заросших жиденькими бороденками. Примерно такой же комплект сосредоточенных мужчин постарше; разве что бороды были поокладистее. Одинокие сухонькие дамы (от тридцати пяти и далее) — те расхаживали с неприступным видом: «сама все знаю и во всем разберусь!» Некоторые экзотические личности были щедро обвешены разноцветными шнурками, четками и прочими амулетиками. Но, ломая мои стереотипы, подобные забавные персонажи составляли явное меньшинство.

«В своей массе — обычные люди», — решил я, сделав снимков тридцать. Спокойные, доброжелательные, тихие и приличные. Интеллигентные лица. Никакого сектантского обличья: такие типажи можно было повстречать не только в какой-нибудь публичной библиотеке или музее, но и в обычном вузе — среди студентов и преподавателей. Особенно удивило меня множество детей: от грудничков, болтающихся в маминых сумках, схожих с кенгуриными, и до школьников, с упоением носящихся по территории и кувыркающихся в траве. Похоже, они никого не раздражали, даже меня самого, а это, уж поверьте, означало многое… Ибо детей, как и домашних животных, я переносил с трудом.

Публика весьма охотно позировала перед камерой. Изредка какая-нибудь общительная компания, тесно обнявшись, выстраивалась возле меня пестрой оживленной группой. Одним словом, мои действия никого не беспокоили и не напрягали. «Все свои, — отметил я. — Наверное, и мой внешний вид особо не выбивается из общей массы».

Ирка куда-то улетучилась, и я двинулся по территории. Впрочем, променад совершал не только я: то и дело меня обгоняли весьма забавные и привлекательные парочки. Девчонки, как правило, выглядели чуть за двадцать, мужчинам же было около сорока. Некоторые влюбленно и весьма трогательно держались друг за дружку, иные разгуливали с детишками. Завидев маленькую «кнопку» студенческого возраста сразу с двумя разновозрастными отпрысками, я с удивлением воскликнул: «И что же — это все ваши?» … Она не удивилась, не отпрянула, как это обязательно произошло бы, ляпни я такое где-то на столичной улочке, а прыснула: «Дурное дело — нехитрое!» Худощавый бородатый папа интеллектуального вида приветственно поднял руку (другая была занята ведерочком и лопаткой для песка) и тоже улыбнулся. Я остановился, скомандовал: «Стоп! Сделайте умные-умные лица!» — и запечатлел все семейство. Мне они понравились.

… Когда пару раз со мною вежливо поздоровались, вскоре такое непривычное обращение перестало удивлять. Приветствовали, кстати, вполне искренне, то есть просто так — от хорошего настроения или как давнего друга, а не потому что «Будда приказал всех любить». Я скоро включился в этот процесс и с интересом наблюдал, как чудесно преображаются незнакомые люди, заслышав фразу «добрый день».

Повернув назад, я наконец-то увидел Иринку. Любимая женщина тусовалась в компании ровесниц и что-то увлеченно обсуждала.

Откуда-то внезапно возникла Варвара и издалека помахала мне. Я ускорил шаг.

— Все, договорилась! — она довольно перевела дух. — Сегодня Ринпоче принять не сможет: у него куча дел. Но завтра — обязательно! Сходим вместе, я сама буду переводить. И с ночевкой определилась: бросим вещички в гомпе, там еще есть свободное пространство. Ты ж подругу уговоришь остаться?

Мы втроем перенесли свое барахло в шатер. В нем было почти безлюдно; лишь на большом надувном матрасе, издавая дикие вопли, лихо скакали дошколята: мальчишка и девчонка. На шее у бандитской девочки болтались четки.

Спальники удалось расположить практически рядом, а рюкзаки мы оставили у изголовий. Все остальные теплые местечки были давным-давно расхватаны.

— Пойдем, — сказала Варвара, — похоже, что Ринпоче возвращается!

Глава 91. КОЛЕСНИЦЫ ПРИЧИНЫ

Мы подошли ко входу. Толпа мгновенно умолкла, и все сложили руки на груди в приветственном жесте. Я тоже непроизвольно свел ладони вместе.

Лама шел в сопровождении пары смешных низкорослых монахов и примерно десятка учеников. Судя по всему, они улучили свободный момент, чтобы подойти к наставнику с личными вопросами. Бордовые одежды развевались и болтались на тощем, как щепка, теле. Под длинной юбкой мелькали прикольные сандалии. «Совсем как в детском садике», — внезапно пронзило меня давнее воспоминание.

Толпа сжалась ближе к проходу, и зазевавшегося полковника вытолкнули практически на середину. Подошедший Ринпоче смерил мою фигуру глазами; морщинки, и без того глубокие, от широкой улыбки мгновенно разбежались по всему лицу. «Привьет!» — внезапно произнес он на ломаном русском и с трудом дотянулся до моей макушки, возложив худющую руку для благословения. От неожиданности я опешил и весьма смутился, но лама уже исчез в зале.

࿇࿇࿇

Все наконец-то расселись, и Ринпоче продолжил:

— Итак, последовательно разобрав шесть миров сансары, вернемся обратно в Индию… «А теперь ответь — как достичь состояния, которое ты называешь нирваной?» — спросили ученики у Будды. И Благословенный принялся рассказывать дальше.

Если быть совсем точным, он давал учения о достижении освобождения и просветления трижды — в разное время и при разных обстоятельствах. Но почему так вышло? Если Четыре благородные истины могли понять почти все люди, то далее Будда стал делиться уже конкретными методами преодоления трудностей и препятствий, так как в совершенстве освоил их сам. Поскольку Шакьямуни был умным учителем, то отлично понимал, что у любого человека имеются свои способности и каждого ограничивает специфичная ситуация: кто-то глуп и недалек от природы, кто-то недоверчив, кто-то излишне жалостлив, кто-то сверх меры интеллектуален, но при этом напрочь лишен сочувствия… И каждому необходимы отдельные способы и методы; одному — ограничивающие, второму — развивающие, а третий поймет самую суть, квинтэссенцию с первого слова.

Именно поэтому наставления Будды, дарованные при «Трех поворотах колеса Учения», отличаются степенью своей глубины и предназначаются для разных людей — представителей так называемых «Колесниц», или «ян».

Первая — «Хинаяна» («Малая колесница»). Ее поучения давались людям с невысоким уровнем развития, не способным мгновенно ухватить самую суть Дхармы. Ум таких людей изначально сильно зашорен и ограничен, а также предвзят — в первую очередь, предвзят именно к пониманию, что на самом-то деле все сансарные и «омраченные» объекты и явления имеют единую природу — природу будды. Говоря иными словами, из-за непрерывной ментальной дифференциации на «плохое» и «хорошее», «чистое» и «нечистое» у подобных людей наличествовало устоявшееся недоверие к собственной просветленной природе ума. Весь мир представляет для них огромное минное поле, наполненное непрерывными ловушками: «здесь опасность, там — вражеская засада», «так поступать нельзя»; «это — правильно, а это — неправильно», ну и так далее.

Чтобы не накапливать негативные кармические последствия (то есть результаты плохих или необдуманных поступков), такие люди, их зовут «шравáки», принимают буддийское Прибежище и впоследствии до самой смерти соблюдают запретительные обеты, считая, что получили их от самого Будды. Они обещают ему: «Я не буду убивать, не буду причинять вред, сексуальное насилие, лгать, вносить раздоры, плохо думать об окружающих». И представители Хинаяны стремятся соблюдать принятые обеты даже ценою собственной жизни, потому что полагают, что нарушение хоть одного из них приведет к неизбежному «падению» — катастрофической ситуации, способной свести на нет все предшествующие духовные достижения.

Итак, Хинаяна — путь отречения. Твердя, как мантру: «Я не хочу испытывать последствия негативных физических, вербальных и ментальных действий, а также страдать от эмоций, возникающих в подобных ситуациях! Именно поэтому я избегаю негативных поступков, речей и мыслей и навсегда отрекаюсь от них», — шраваки, образно говоря, ищут укромную норку, монашескую келью, чтобы запереться там как можно быстрее, опасаясь сансарных проблем и тревожащих впечатлений. Есть еще одна похожая категория — пратеккабудды, которые предпочитают не коллективно-монастырское, а отшельническое уединение, называемое «путем носорога». И те, и другие в основном поглощены лишь идеей собственного духовного развития, а их идеал — монашеское «безопасное» существование. Главная практика представителей Хинаяны — попытка «отчистить» ментальные загрязнения собственного ума, обретенные вследствие безрассудных поступков, и рано или поздно достигнуть состояния Будды с помощью пребывания в благостно-спокойном медитативном состоянии.

Какие же искусные средства предлагал Шакьямуни для шраваков и пратеккабудд? Вполне логично предположить, что такие люди, относящиеся к предвзятым или недоверчивым типажам, лучше всего понимают запретительную политику, когда кто-то более авторитетный и «главный» решает за них — как правильно поступать. Как ни странно, но сам Будда никогда и ничего не запрещал. Он всего лишь констатировал: «Если в определенной ситуации сделать или поступить так-то, скорее всего, возникнут такие-то последствия». Будда искренне желал, чтобы его ученики развивались, но развитие не возможно, если человек ограничен какими-то запретами. Как можно развиваться, нося кандалы?! Так что «незыблемые» строгие правила начали устанавливать себе сами люди, пусть они и были основаны на реальных наставлениях Татхагаты.

Пространство просветленного ума будды — это состояние вне каких-то ограничений. Все мы отлично знаем, что пространство безгранично и свободно. В Хинаяне же, не успев сломать прежнюю сансарную клетку, спешно принимаются выстраивать новую, буддийскую, — пусть она и выкована из чистейшего золота. Но это — тоже клетка, то есть новые ограничения. Поэтому шраваки и пратеккабудды не осознают, что обрести состояние полной свободы ограничивающими методами (вспомним закон причины и следствия) не возможно в принципе!

Конечная цель пути представителей Хинаяны — это понимание пустоты и иллюзорности окружающего мира. Но это отнюдь еще не просветление. А далее они либо останавливаются в своем развитии, либо, при стечении благоприятных условий, в последующих перерождениях переходят к более высоким воззрениям и методам Дхармы.

Второй тип людей, с которыми работал Будда, условно можно назвать «жалостливые» или «впечатлительные». Мирская жалость, кстати, считается в буддизме таким же негативным чувством, как и ненависть, злость, привязанность и так далее. Ее общий смысл: «Эх ты, бедолага… Таким уж ты уродился, что поделаешь. Такова карма. Сейчас мы тебя будем дружно жалеть!» Вот почему, замечу, мы стремимся взращивать не жалость, а безличностное сострадание ко всем живым существам, основанное на правильном понимании причин, приводящих их к проблемам и затруднениям. И мы мыслим и действуем, то есть помогаем окружающим, исходя из подобного высокого воззрения, — не пытаемся обрезать побеги ядовитого дерева, но советуем им, что проще и разумнее подсечь и выкорчевать главный корень.

Этой категории учеников Будда рекомендовал другой путь, который называется «Махаяна», или «Великая колесница». Используя их преобладающие эмоции — стремление к эмпатии, сочувствию, — Будда даровал учение, расставляющее иные приоритеты. В Махаяне мы стремимся в первую очередь не к личной реализации, а к оказанию действенной помощи по достижению освобождения и просветления остальными живыми существами. Именно поэтому такая колесница и называется «Великой», ибо ее цель и мотивация, основанные на активном сострадании, несравнимо выше и благороднее.

Попутно разъясню, чем отличаются мирская жалость и буддийское «невовлеченное» сострадание. Первый подход я только что описал; второй же основан на абсолютно другой идее… Мы не навязываем окружающим свой «исключительный» и «единственно правильный» путь, но дружески советуем: «Давай-ка попробуем отыскать корни твоих проблем! Знаешь, раньше я тоже попадал в подобные дурацкие ловушки, но теперь мне удается избегать или выбираться из них при помощи определенных методов… Не хочешь ли осмыслить эти ситуации и помочь самому себе?»

Итак, в Махаяне возникает идея бодхисаттвы — героя, действующего в первую очередь на благо всех других живых существ (людей, животных, одним словом — обитателей шести миров сансары). Именно поэтому махаянцами даются специфические «обеты бодхисаттвы» — обещание не покидать сансару и не уходить в нирвану, пока просветления не достигнет последнее из живых существ. Остальные методы: избегание негативных поступков тела, речи и ума, их непрестанное очищение и накопление благих заслуг остаются теми же, что и в Хинаяне. И посему две колесницы — Хинаяна и Махаяна — в совокупности представляют Путь отречения и являются так называемой «Сутраяной», основанной на поучениях-сутрах, которые давал Будда, находясь в человеческом воплощении две с половиной тысячи лет назад.

Как вы уже поняли, представители Махаяны стремятся помогать всем живым существам в достижении просветления до того, как достигнут его сами. Говоря иными словами — из-за огромного сострадания они «уступают место» и пропускают вперед других. Но иногда некоторые особо усердные ученики напоминают мне людей, непрестанно занимающихся проблемами бесчисленных соседей, позабыв, что основной беспорядок творится в собственном доме, то есть в их нестабильном уме. Поэтому всегда старайтесь трезво сопоставлять благородную мотивацию со своими весьма скромными возможностями.

Стоит задуматься еще вот над чем. Пространство, как мы знаем, бесконечно. И кто ведает — сколько существует еще похожих и непохожих миров и их обитателей? По логике, их количество тоже однозначно бесконечно, однако далеко не все живые существа имеют личные предпосылки к немедленному освобождению от сансары. Поэтому человек, взявший на себя обязательства бодхисаттвы — уйти в нирвану последним, «переправив» в нее вначале всех окружающих, сильно рискует вообще никогда не попасть туда!

Хотя сами обеты бодхисаттвы, несомненно, являются величайшим и благороднейшим обязательством. И посему единственная правильная буддийская мотивация — это практика, нацеленная на благо всех живых существ. Именно такую чистую мотивацию используют буддисты Махаяны и третьей колесницы, Ваджраяны. Памятованием об этих обетах обязательно начинается и заканчивается любая буддийская практика высокого уровня. В ее начале мы напоминаем себе об обязательствах бодхисаттвы, а в конце подтверждаем чистоту наших намерений: «Заслуги, обретенные в результате проведения данной практики, я с радостью и без сожаления отдаю на благо всех живых существ». Такое действие называется «посвящением заслуг».

Подобная благая мотивация неразрывно связана с понятием «относительная бодхичитта». Относительная бодхичитта, то есть деятельное сострадание, помощь живым существам в освобождении от сансары и в достижении нирваны, делится на два подраздела: «бодхичитта намерения» («Как же я люблю всех живых существ, как переживаю из-за их страданий и как мечтаю, чтобы они побыстрее перестали мучиться и достигли нирваны!») и «бодхичитта осуществления» («бодхичитта действия») — непосредственно сами поступки, направленные на благо окружающих.

Считается, что основа Махаяны — именно относительная бодхичитта; ее необходимо непрерывно «взращивать», культивировать и так далее. Но те, кто вступил на этот достойный буддийский путь, не имеют права подменять ее слащавостью и неискренностью. Вы не должны твердить, словно попугаи: «Я готов сделать все на благо живых существ, я их страшно люблю!» — но при этом внутренне презирать или даже ненавидеть своих близких! Единственное, к чему может привести вас подобный фальшивый подход, это раздвоение собственного сознания.

И третье, от чего я искренне хочу предостеречь. Стремясь и спеша «делать добро», то есть применять «бодхичитту действия», всегда помните, что достаточно часто, когда к тебе самому навязываются с сочувствием и помощью (основанными даже на самых благих намерениях), от такого человека порою хочется как можно быстрее улизнуть. Возьмите на заметку, что не все живые существа настолько терпеливы, чтобы выдерживать большие дозы чужой любви, заботы и сострадания, поэтому прежде всего старайтесь поглубже вникнуть в их личную ситуацию. Кроме того, не все действительно нуждаются в вашей непременной помощи, равно как и не каждый в состоянии ее адекватно воспринимать.

Ну и четвертый совет. Выбирайте задачи себе по силам. Если благие чувства по отношению сразу ко всем людям упорно не возникают в вашем уме, а главное — в сердце, начните с малого. Но не превращайте взращивание «относительной бодхичитты» в процесс самообмана: «Я люблю всех живых существ потом что…» (и далее выдвигаются многочисленные логические доводы — почему именно вы обязаны любить их)… Памятуйте, что любовь нельзя взрастить на логике! Логика — это когда вы непрестанно бубните под нос, убеждая себя: «В силу бесконечного цикла перерождений любое из живых существ, несомненно, когда-то было моей матерью и обязательно окажется ею в будущем. Мои матери всегда заботились обо мне в течение неисчислимого количества предыдущих воплощений и будут продолжать заботиться — равно как и я обещаю заботиться о них! О, как же сильно они мучаются в сансаре (и так далее) — … я от сострадания аж кушать не могу!»

Очевидно, последнее выражение — цитата из старой кинокомедии — было присовокуплено переводчиком, худощавым парнем средних лет. В зале засмеялись. Ринпоче весьма комично показал, как вытирает невидимые фальшивые слезы, и продолжил:

— Будьте правдивы перед самим собою! Будьте искренни в намерениях, словах и поступках! И потому — заботьтесь о людях от всего сердца, ибо большинство из нас легко отличает притворство от искренней помощи. Одним словом: не превращайте взращивание относительной бодхичитты: «Матери, мои матери… Мои любящие матери!» — в ментальное самозомбирование…

Итак, Махаяна, как и Хинаяна, — тоже путь отречения, но путь, пронизанный благороднейшей идеей помощи живым существам, страдающим в оковах сансары. Однако между ними имеется еще одно серьезнейшее отличие! И здесь мне проще привести наглядный пример, встречающийся в наставлениях учителей древности. Допустим, где-то высоко в горах охотники решили убить оленя. Им удалось тяжело ранить животное, но оно чудом вырвалось из западни. Истекающий кровью олень проковылял мимо пещеры одиноко медитировавшего буддийского отшельника и скрылся в уединенном ущелье. Через полчаса в убогом жилище появились охотники. Они спросили: «Почтеннейший! Не видел ли ты раненого оленя? Куда он убежал?»

И теперь самостоятельно рассмотрите эту дилемму. Если отшельник окажется представителем Хинаяны, то нарушить свой обет «не лгать» он не может. Соответственно, он обязан признаться преследователям: «Да, я видел его. Он ускакал вон в те кусты». Таким образом, «благодаря» тому, что монах соблюл свои обеты и не соврал, бедное животное однозначно обречено на смерть.

Если же на пути охотников встретится последователь Махаяны, то его обеты — гораздо благороднее, а высшей мотивацией является помощь всем живым существам без исключения. Поэтому, солгав (и взяв на себя предположительные кармические последствия этой лжи), он безусловно не только спасет жизнь животному, но и убережет охотников от тяжелейшей кармы, возникающей вследствие убийства. Итак, он вполне может ответить: «Я не обратил внимания» или «Не знаю»… Вам понятна моя мысль? Вообще, в Махаяне утверждается так: «Если намерение безупречное, тогда и любые поступки и их последствия однозначно окажутся благими».

Я приведу еще один пример посерьезнее. Всем вам известны рассказы про предыдущие воплощения исторического Будды Шакьямуни; эти вдохновляющие истории называются «джатаки». Так вот, когда-то давно один купец (на самом деле, он был арья-бодхисаттвой) отправился в дальнее плавание на огромном корабле вместе с многочисленными товарищами. У путешественников было припасено много золота, серебра и драгоценностей. Купец случайно прознал, что затесавшийся в их компанию негодяй задумал погубить всех негоциантов, завладеть чужими богатствами и потопить судно. И тогда он прикончил злоумышленника. Далее формулируется итог этой истории: убив разбойника, купец поступил абсолютно правильно. Во-первых, он спас множество ни в чем не повинных мореплавателей, во-вторых — не дал убийце сполна испытать на себе кармические последствия запланированного злодеяния.

Возникли ли какие-то кармические последствия у самого купца? Несомненно! Но, как вы помните, чтобы карма сработала в полную силу, требуются, как минимум, четыре условия: намерение, выбор цели, осуществление и удовлетворение от содеянного. Кроме того, для полного созревания кармы необходимо еще и множество вторичных обстоятельств… Я искренне надеюсь, что суть истории вам понятна, и теперь мы двинемся к самому высокому.

Глава 92. ИГРЫ С МАСКОЙ

Третья колесница, учения которой Будда давал тайно (символическими и прямыми невербальными способами — уж слишком мало имелось людей, способных их понять, а тем более — практиковать), называется «Ваджраяна». При этом сам Будда находился в измерении Самбхогакайи, а не в привычном человеческом воплощении. Ваджраяну еще могут называть «Нерушимой колесницей», «Мантраяной», а также «Тантраяной» (тибетской тантрой). Последний термин ни в коем случае нельзя путать с индуистскими тантрическими школами, ибо у них абсолютно другие воззрения, методы и цели.

Буддийский смысл слова «тантра» неоднозначен. Во-первых, его можно расшифровать как «непрерывность». Что подразумевается под непрерывностью? Ею мы обозначаем основу всех объектов и явлений — пустоту, которая, вследствие своих созидательных качеств и ясности, спонтанно и непрерывно проявляет их совокупность. Термин «тантра» может означать также «сеть» — примерно как невод у рыбаков, и тогда мы констатируем, что все объекты и явления неразрывно связаны и переплетены друг с другом. То есть — они взаимозависимы.

Предыдущие две колесницы считаются так называемым экзотерическим путем. Вы вольны самостоятельно изучать достоверные буддийские источники — сутры, комментарии и прочее, а практики Сутраяны являются открытыми и общедоступными. Одним словом, учения Хинаяны и Махаяны можно свободно почерпнуть из многочисленных книг и рукописей, а не только непосредственно из уст буддийских учителей.

С Ваджраяной все в корне не так! Любые ее учения, наставления, а уж тем более — практики являются эзотерическим (тайным) путем, и получать их можно лишь от компетентных, аутентичных и общепризнанных буддийских учителей, обязательным образом входящих в непрерывную линию преемственности и передачи Дхармы — парампáру. Это сравнимо с проводом, ведущим к лампе. Если где-то находится и бесперебойно функционирует первоначальный источник тока, а все цепи и контакты исправны, нам стóит только разыскать выключатель и нажать на него. И тогда вся комната мгновенно и полностью озарится ярким светом!

Если же какой-то участок дефектен или отсутствует — свет в лампе не появится, даже если вы будете, образно говоря, молиться на нее целый век. Кроме того, имеется проблема и с выключателем: согласитесь, весьма сложно нащупать его в кромешной темноте, особенно если вы находитесь в чужом доме и забрели в незнакомую комнату. А вот хозяин без труда справится с подобной задачей и без колебаний укажет вам на нужную кнопку или клавишу.

Вот почему бессмысленно практиковать учения Ваджраяны самостоятельно или получать их от каких-то непонятных «гуру», которые не в состоянии внятно перечислить свою линию преемственности и не ориентируются в воззрениях и методах. Это реально опасно для здоровья и психики! Говоря иными словами: от «электриков», которые не знают устройства электростанции, цепей, сетей и высоковольтных щитов, а также не могут прямо «указать на выключатель», следует держаться подальше. И я здесь не преувеличиваю, не запугиваю, но просто хочу предостеречь: тщательно выбирайте и проверяйте учителей! И конечно же сами уважительно относитесь к Ваджраяне — держите ее учения, наставления и практики в тайне и не делитесь ими с посторонними или недостойными людьми.

Подход Ваджраяны в корне отличается от подхода Сутраяны. Если в последней мы избегаем негативных ситуаций и эмоций (напомню, это называется «Путем отречения»), то в практиках тибетской тантры используется абсолютно противоположный метод — так называемый «Путь преображения». В чем его смысл? Ваджраяна — это путь доверия к собственной природе будды, заключающийся в практическом постижении ее пустотности и непрерывного проявления. Освоив ключевые воззрения тантры на собственном опыте, мы приходим к неопровержимому выводу, что все «негативные эмоции» и «омрачения», беспокоящие нас испокон веков, на самом деле не являются таковыми, какими кажутся.

На самом деле, любые эмоции и мысли — спонтанное проявление природы будды, то есть чистой и незамутненной природы нашего ума. Поэтому (здесь я веду речь о тантре) если в голову, к примеру, приходит «дурная мысль», мы не стремимся избегнуть ее, спрятавшись в ближайшие кусты. Мы не боимся, не паникуем, но отважно и методично преображаем любые эмоции и мысли в топливо для дальнейшего личного развития, справедливо считая, что они — хоть «хорошие», хоть «плохие» — порождения абсолютно естественного процесса, который и представляет собой непрерывное проявление природы будды.

Об этой идее можно прочесть в книге, узнать от буддийского учителя и затем попытаться как-то «поверить» в нее нашим сансарным двойственным умом. Но у вас однозначно ничего не получится! Необходима еще и личная практика — источник неопровержимого опыта. Вот почему в Ваджраяне существуют специальные способы, позволяющие эффективно проявлять ее скрытую мощь и потенциал. По сравнению с Хинаяной или Махаяной наше духовное продвижение происходит здесь гораздо стремительнее, ибо мы ни от чего не отказываемся, не избегаем, но непрерывно используем в качестве топлива любые «нечистые» вещи, сильнейшие эмоции или жесткие представления. Именно поэтому по скорости перемещения к конечной станции — просветлению — Хинаяну можно сравнить с пешеходной прогулкой, Махаяну — с поездкой на машине, а Ваджраяну — с полетом на космической ракете.

Однако бездумная прогулка может завести куда угодно, особенно если рядом нет компетентного провожатого, по дороге не встречаются заметные ориентиры и указательные знаки, в кустах таятся различные опасности, а нам сопутствует постоянный страх встречи с дурной компанией. Ненадежный автомобиль может некстати проколоть шину, наехав на колючку (особо сильную эмоцию или негативную ситуацию), или израсходовать бензин (благую мотивацию) — и застрянет на половине пути. Но нашу ракету, применяя самые изощренные технологии, проектировали лучшие практики-конструкторы, она идеально направлена на цель, в баках полным-полно неиссякаемого горючего (непрекращающихся мыслей, эмоций, впечатлений), а в пустом пространстве нам не повстречается ни единого препятствия. И потому такой вид транспорта исключительно безопасен и эффективен.

Теперь мы перейдем к основам воззрения и практики Ваджраяны. «Дордже тхэгпа» стартует там, где заканчивается Сутраяна. Для Хинаяны и Махаяны постижение пустотности всех явлений-дхарм — предел развития, но для Тантраяны — лишь отправная точка. Убедившись на собственном практическом опыте, что прямо сейчас, в настоящее время, мы обладаем потенциалом природы будды (и никогда не расставались с ним ни на мгновение, ибо его невозможно отнять, потерять, «омрачить» или «испортить»), мы как бы забавляемся с этой идеей, понимая иллюзорность окружающего мира, его явлений и объектов. Мы все чаще и чаще надеваем на себя маску будды, ведем себя, как будда, и играем роль будды в нашем иллюзорном «театре», пока настолько не осваиваемся и не сживаемся с ней, что действительно преображаемся в просветленное существо. Маска прирастает к нам и становится нашим истинным лицом. А если быть точным, все происходит наоборот: выдуманная и искаженная фальшивая сансарная маска спадает, и мы наконец-то проявляем свой истинный лик — образ будды. Вот почему методы Ваджраяны можно одновременно назвать и путем преображения (то есть трансформации «омрачений» в так называемые «украшения»), и путем отождествления себя с буддой.

Но помните: главное здесь не заиграться, то есть превратиться не в будду, а в пациента психиатрической клиники, — Ринпоче заулыбался и скептически оглядел весь зал, — потому что истинное состояние Будды может сильно разниться с вашими личными фантазиями о нем. Следовательно, на этом пути обязателен провожатый — компетентный и аутентичный буддийский лама. Я не претендую на роль такового: вы пришли сюда по собственной воле, а многие, как я знаю, даже приехали издалека. Но у меня нет такой идеи — привлечь как можно больше личных учеников. Настоящий буддийский путь — это путь качества, а не количества. И он не приемлет миссионерства. По этой причине в древности сокровенные и скрытые поучения и практики передавались с глазу на глаз — лишь одному-двум близким ученикам.

Итак, постулируется, что огромную роль на пути Ваджраяны играет именно гуру, от которого вы получаете разнообразные наставления и методы. Его качества неизменно отождествляются с качествами самого Будды, причем коренной учитель считается гораздо важнее, чем сам исторический Сиддхартха Гаутама, другие просветленные существа, будды и идамы. И это еще сильнее ускоряет процесс развития.

Я постараюсь объяснить этот момент как можно подробнее. Настоящие буддийские учителя никогда не требуют от вас слепого преклонения, бездумной веры или обожествления. Но просто зададимся вопросом: можем ли мы получить учения Ваджраяны от исторического Будды Шакьямуни или других просветленных существ? Конечно же нет! А вот обрести их от реального живого человека, который точно так же получил драгоценные освобождающие наставления от своего учителя по непрерывной и неискаженной цепочке «лама — ученик» (и так далее) — вполне возможно! Поэтому коренной гуру гораздо ближе и дороже нам, чем сам Шакьямуни. Ведь он и есть источник Дхармы.

Я приведу хороший пример. Скажите, кто из вас слышал что-нибудь о знаменитом йогине Наропе и его ученике — великом Марпе?

Весь зал тут же поднял руки. Я, достаточно неуверенно, — тоже. Потом бросил взгляд влево и не удержался от ухмылки: выше всех тянула ладошку Ирка!

— Однажды Наропа явил рядом с собой огромную, впечатляющую и искрящуюся форму Хеваджры, практику которого он даровал Марпе. Потрясенный таким зрелищем, ученик непроизвольно распростерся перед идамом. Однако Наропа тут же с легкостью втянул образ в себя и рассмеялся: «Ты так и не осознал главного! Помни, что идам — это проявление природы ума гуру!»

— Вы поняли меня? — Ринпоче внезапно развеселился. — Перед Марпой возник огромный и грозный идам, а рядом стоял неприметный щуплый старичок, которому, возможно, не мешало бы навестить парикмахера, портного и дантиста… И Марпа допустил ошибку! … Полагаю, что я растерялся бы точно так же. Да и вы — тоже!

Зал неуверенно заулыбался. Лама немного помолчал, что-то подсчитывая на пальцах.

— Только что, произнеся эти слова, я задумался: сколько именно человек связывают меня (и вас — в том числе) прямой и непрерывной линией передачи с Буддой Ваджрадхарой — источником учений школы Кагью, в которой я получал поучения сразу от нескольких выдающихся учителей, включая конечно же главу линии — Его Святейшество Кармапу. Вы без труда можете убедиться сами: в этом списке присутствуют невероятно достойные имена! Индийские махасиддхи Тилопа, Наропа, далее особняком стоит могучая фигура основателя школы — Марпы-переводчика, человека, принесшего нашу линию передачи в Тибет. Затем следует знаменитый йогин Миларепа: тот начал практиковать только после сорока лет, а до встречи с Дхармой — был бонпо и уничтожил с помощью заклинаний тридцать пять злонамеренных родственников. Его ученик — монах Гампопа, слывший примером исключительной учености, в конце концов ощутил тщетность такого «книжного» пути и всецело посвятил себя практике. И, наконец, начинается линия славного Кармапы — первого тибетского йогина, давшего обет сознательного перерождения на благо всех живых существ… Итак, всего в этой цепочке — двадцать два человека; и каждого я могу назвать поименно! Вот что такое настоящая непрерывная линия Передачи; вот то благословение и методы, которые я сейчас передаю ученикам!

Путь Ваджраяны действительно стремителен и практически безошибочен. Однако, забравшись на самую-самую высокую гору, и на нем можно узреть свои специфические проблемы. Практикуя тантру, считается, что в целом мы должны непрерывно накапливать так называемые «заслуги» (говоря упрощенно, благой кармический потенциал) и мудрость, обретаемую при помощи практики. Причем речь идет конечно же не о житейской «мудрости», а о мудрости абсолютной — спонтанном узнавании истинной природы всех явлений. Таким образом, считается, что нирвана или, к примеру, «Чистые земли» — это некое место, куда надо стремиться и куда можно рано или поздно попасть с помощью вышеупомянутой системы «двух накоплений». Что это не вполне верно, мы увидим чуть позже; хотя сама система неизменно работает и приносит свои плоды. И не только увидим, но и убедимся самостоятельно, то есть на собственном опыте! … Поверьте, вам будет интересно!

Лама улыбнулся, нараспев прочитал благопожелание и пробормотал в микрофон что-то типа «хорошего — понемножку!»

࿇࿇࿇

Остаток дня пролетел быстро. Мы сходили в столовую, разместившуюся под огромным тентом. Потом нам даже хватило сил добраться до душевых кабинок; вода подавалась из глубокой скважины и пробирала своим холодом до костей. Тем не менее, после ледяного обливания мы почему-то моментально согрелись. Варвара разжилась кипятком в общественном нагревателе и заварила чай. Потом она покинула нас, предупредив: «Пойду в храм, немножко позанимаюсь. И учти (она обращалась ко мне) — вставать завтра рано!»

Ирка расправила спальник, и мы забрались в его уютную берлогу. Стемнело. Судя по звукам, жизнь только начиналась: от палаток, из отдаленных закоулков огромного участка и леса то и дело слышались жизнерадостные возгласы. Вокруг нас, в гомпе, тоже тусовалась куча народа: кто-то пил чай, валялся за ноутбуком или вполголоса беседовал с соседями; иные дремали. Несколько девчонок уселись по разным углам шатра, скрестив ноги и возложив ладони на коленки. Они полностью погрузились в практику, и было ясно, что окружающие их абсолютно не беспокоили.

Мы прижались друг к другу и утихли. Над ухом прогудел голодный комар, потом Ирка вздрогнула и начала тихо и равномерно дышать. Но когда я, словно невзначай (и абсолютно целомудренно), решил запустить руку куда-то в ее мягкое тепло, мгновенно открыла глаза и укоризненно прошептала: «Се-ре-жа… Люди же!»

И мы задремали. Всю ночь мне снилась радостная и энергичная Полинка.

Глава 93. УТРЕННИЙ ПЕРЕПОЛОХ

Первыми, как и всегда, проснулись надоедливые утренние мухи. Потом кто-то легонько подергал меня за плечо. Это была Варвара: старая путешественница, судя по всему, встала на час-два раньше и выглядела бодрой, чистенькой и собранной. Ее спальник был аккуратно застелен.

— Ну ты и соня, — улыбнулась она. — Я уже практику сделала, водой облилась и в лесу погуляла. Собрала там всех клещей! Давай, просыпайся потихонечку. Ринпоче поднимается ни свет, ни заря!

Варя сунула мне термос со свежезаваренным чаем. Ирка зашевелилась и сонно пробормотала: «Уже? Идем?» Она протерла глаза и резко поднялась.

— Спи-спи, — попробовал я уложить ее обратно, — мы ненадолго.

— Еще чего! — произнесла она ревниво и недовольно. — Мне тоже интересно! Буддийские ламы по московским офисам каждый день не шастают!

С этими словами она еще сильнее взлохматила короткие волосы и вытянула из спальника длинные голые ноги. Немного поразмыслив, любимая женщина отложила подальше рваные джинсы и, покопавшись в вещах, нацепила раздолбайскую длинную юбку. Нехитрый туалет довершила легкая хлопчатобумажная жилетка, удачно скрывшая ее неприлично большие еврейские груди, грозно покачивавшиеся под футболкой. Мы вдоволь поплескались возле умывальников и уже через семь минут выдвинулись к домику Ринпоче.

Жилище было маленьким и аккуратным. У входа тусовалась молодая парочка: мальчик и девочка с бейджиками волонтеров, приветливо поздоровавшиеся с гостями. О визите Варвары, как я понял, они уже знали. Мы скинули обувь и зашли внутрь. Кто-то усердно готовил завтрак на  кухоньке; еще пара человек наводила порядок. Переводчик и организаторы засели за бумажками, готовясь к новому дню. И потому дом Ринпоче скорее напоминал штаб, нежели «тихую обитель».

— Привет! Тебе помочь? — переводчик взглянул на Варвару.

— Шутишь что ли? Сама справлюсь! — фыркнула та… Правильно оценив ситуацию и проанализировав интонации, я понял, что в маленьком мирке переводчиков с тибетского тоже существовала конкуренция, да еще какая!

Ринпоче сидел на кровати в своей комнатке и занимался какими-то утренними приготовлениями. Завидев гостей, он приветственно протянул руки. Со стульями было плохо, поэтому мы расположились прямо на полу, причем такой «прием посетителей» показался мне вполне естественным: просто так здесь было принято. Толстенький монах тут же услужливо и плотно прикрыл двери с обратной стороны.

Вблизи лама казался еще меньше, субтильнее и старше. На нем была тонкая рубашка, составлявшая, похоже, часть «официальной» нижней одежды, и все та же юбка.

Варвара произнесла длинную фразу на тибетском. Она говорила четко, уверенно и без запинок. Внимательно выслушав ее, Ринпоче удовлетворенно покачал головой и в ответ на мгновение сложил руки на груди. Повернувшись вполоборота, та тихо сообщила:

— Я прочитала благопожелание и поблагодарила учителя за долгожданный визит и даруемые наставления. И сказала, что для его монастыря имеется пара ценных подарков-подношений от всей нашей Сангхи… Давай, Сереж, доставай! Отдашь сам. Только вот что… (она внезапно извлекла откуда-то длинный белый шелковый шарф) — сначала повесь хадак на обе руки сразу.

Я встал, извлек тубус из сумки и вытянул тханку. Неуклюже управился с шарфом, развернул изображение и двинулся к Ринпоче. За спиной я тут же ощутил какое-то легкое шевеление: это нетерпеливая Ирка схватила следом кусок базальта и, приподнявшись на колене, двумя руками протянула его ламе.

Далее ситуация развернулась абсолютно непредсказуемо. Вначале в комнатушке повисла мертвая тишина: Ринпоче изумленно взирал на тханку, читая полустертую золотую надпись на верхнем слое ткани. Затем поднял его и уставился на изображение Гуру Ринпоче. Перевел глаза на отпечаток ладони. А потом… почти что мгновенно рухнул на колени перед алтарем. Драгоценную реликвию он благоговейно прикладывал к голове.

В моем горле застрял соленый комок.

Все мы как-то разом поднялись с пола. До нас доносился приглушенный голос ламы, произносившего, скорее всего, призывание Падмакары. Затем он торжественно и медленно водрузил тханку на алтарь и так же бережно взял каменный скол из рук Ирки. Варвара торопливо добавила пару фраз, но Ринпоче лишь кивнул: мол, и без слов понятно! И снова приложил реликвию к голове. Очки совсем не скрывали его слезы.

Затем лама взволнованным фальцетом крикнул по-русски: «Паша!» — и громко добавил несколько слов на тибетском.

В комнатушку мигом ворвался переводчик, сопровождаемый двумя монахами. Они тревожно уставились на мастера. Тот что-то произнес, сбивчиво и быстро. Обернувшись к нам, Варвара вполголоса сообщила:

— Ретрит отменяется. Совсем!

Абсолютно сбитый с толку неожиданным известием, переводчик растерянно взирал на Ринпоче. Оба монаха выглядели примерно так же обескураженно. Лама что-то четко и отрывисто скомандовал своим соплеменникам, и те, едва не сбивая друг друга, принялись лихорадочно рыться в вещах, извлекая какие-то сосуды, предметы облачения и прочие странные штуковины.

Ринпоче вновь переключился на нас. Варвара перевела:

— Эти драгоценные реликвии явились столь внезапно и в такой благоприятной ситуации, что я счел необходимым изменить наши планы. И теперь весь ретрит будет посвящен Гуру Ринпоче. Я решил немедленно даровать своим ученикам садхану, извлеченную из терма моим предком-тертоном, а также провести большое посвящение, включающее все двенадцать форм Падмасамбхавы. Сейчас мои помощники подготовят все необходимое, а я хотел бы услышать от гостей историю этих сокровищ.

Он низко склонился в мою сторону, а затем, от переполнявших его чувств, внезапно исподтишка двинул меня под ребра маленьким, но твердым кулачком. От неожиданности я согнулся. Ринпоче захихикал. Судя по всему, он пребывал в невероятно приподнятом настроении. Я не остался в долгу (сработали многолетние рефлексы) и, уйдя в глухую оборону, простеньким приемом прихватил его за туловище… Но потом опомнился и лишь слегка сжал тщедушное тело старенького ламы в благодарных объятиях.

Ринпоче смеялся, как ребенок. На глазах у него опять выступили слезы. Варвара что-то быстро подсказала учителю. Тот ткнул в меня пальцем, произнес пару фраз и вновь захохотал.

— Я извинилась за непочтительное поведение и предупредила, что ты у нас что-то типа сотрудника спецслужб, — с иронией прокомментировала она.

— На кой черт? — обеспокоился я.

— А что ж я — буду врать мастеру? Расслабься, Сереж, расслабься! Тут все свои. Здесь безопасно…

— А он?

— Ринпоче сказал, что это было заметно с самого порога — по выражению твоих глаз. — Варвара то ли подшучивала, то ли говорила правду.

Я с сомнением посмотрел в ее сторону.

Мы опустились на чистенькие половицы. Лама удовлетворенно взглянул на разгром, учиненный монахами, и еле слышно щелкнул пальцами. Те, уловив команду, мгновенно унеслись из комнаты. Ринпоче безо всяких церемоний расправил юбку, уселся на пол рядышком и опять выставил палец в мою сторону. Варвара перевела:

— Сейчас принесут чай, а ты — расскажешь, где отыскались такие драгоценные реликвии.

Я протестующе помотал головой:

— Собственно говоря, объясни, что эти подарки — не мои! — я достал фотографию Сергея и протянул ламе. — Скажи, что я всего лишь гонец. Просто доставил. И заодно осведомись — знает ли он его?

Лицо Ринпоче прояснилось. Он оживленно заговорил, а потом (это было слышно по интонации) задал какой-то вопрос.

— Да-да. Это конечно же его ученик. Знакомое лицо! Но Ринпоче удивлен — почему он не передал эти реликвии, за которые, как утверждает мастер, в былые времена можно было купить пару тибетских провинций, сам — во время их встречи?

— Хм-м… — я удивленно перевел дыхание. — А когда они виделись в последний раз?

— Учитель утверждает, что совсем недавно: во время его прибытия в Москву. То есть всего два дня назад.

— Он ничего не путает? — переспросил я. — Или может ты его неправильно поняла? Наверное, речь идет о прошлом годе?

Варвара пообщалась с ламой минутки три-четыре, что-то обсуждая. Тот помогал себе жестами, экспансивно взмахивая руками. В это время один из монахов-помощников на цыпочках внес в комнату чай и тут же удалился, чтобы не мешать разговору.

— Да нет, Сереж, нет тут никакой ошибки! Самолет, как обычно и бывает, встречают много учеников Ринпоче. Он подтверждает, что видел его в аэропорту. Тот стоял поодаль, потом подошел поближе, под благословение. Поднес хадак; перекинулись парой приветствий… И все! Больше не объявлялся.

— Во дела… Тогда ответь, что таково было решение дарителя. И еще раз постарайся объяснить, что я в этом деле — никто.

— «Вот уж нет!» — говорит он. Ведь именно из твоих рук он получил эти реликвии. Мастер подчеркивает, что ничего в нашем мире не происходит «просто так». Ты был задействован в ситуации, значит тоже имеешь к ней самое непосредственное отношение. И это — прямое участие в продолжении линии передачи. Более того, лама обещает, что твои действия еще скажутся в дальнейшем и будут иметь несомненные последствия…

— Тогда передай ему, что мы втроем искренне рады поднести эти драгоценные вещи и желаем ему крепкого здоровья, — я почему-то сбился на официальный и высокопарный тон. Скорее всего, это произошло от волнения. — Но я думаю, что предыдущий владелец гораздо подробнее расскажет ему историю обнаружения этих реликвий… Когда, конечно, сам возникнет.

— Хорошо! — Варвара перевела мои слова. — Кстати, хотела намекнуть, что сейчас можно попросить мастера освятить какую-нибудь близкую тебе вещь, имеющую отношение к Дхарме… Которая будет всегда рядом. У тебя есть четки… или дать? У меня в сумочке лежат лишние, совсем новые.

Я полез в кармашек, вытянул оттуда ниточку малы — ту самую, с красными тяжелыми камнями:

— Скажи, что буду признателен, если он благословит вот эти четки.

Ринпоче внимательно взглянул на связку, покачал на ладони; еще раз рассмотрел, включая слог «ТРОМ», вырезанный на центральной бусинке. А потом — приложил четки к голове. Перевел взгляд на меня и произнес пару фраз с явно отрицательными интонациями.

— Что не так? — встревожился я.

— Да нет, все в порядке! Просто учитель говорит, что не в его праве освящать такие четки. Скорее наоборот, — этими четками можно благословить его самого. Наверное, это Ринпоче так пошутил… Утверждает, что они находились в пользовании у одного высокого тантрического мастера и имеют очень давнюю и даже древнюю историю. Но он все же попробует…

Лама спрятал четки в пригоршню, приблизил к губам и энергично потер связку ладонями, начитывая мантру. Потом опустил рубиново-багровую малу на головы Варвары и Иринки, а лишь затем — преподнес их мне. Мне показалось — наверное, всего лишь показалось! — что каждая бусинка зажглась еще ярче. Я осторожно убрал четки в нагрудный карман.

— Варь, передай, что мы благодарим за прием и надеемся встретиться снова…

— Это ты серьезно? Я насчет последнего! — спросила она, пытливо заглянув в мои глаза. — … Ты смотри… а то ж сбудется!

Когда Варвара перевела, мастер покопался в каком-то мешочке, достал оттуда миниатюрный медальон и, сжав в сухих ладонях, снова принялся что-то шептать. Потом накинул тонкую цепочку на мою шею.

— Ничего особенного, но это — мой личный подарок, — эхом отозвалась Варвара. — Он будет помогать и защищать.

Не осталась без внимания и Иринка. Ей лама вручил пластиковый пакетик с какими-то коричневыми зернышками, по виду похожими на те, что хранились в серебряном гау. И пообещал с неуловимо лукавым выражением лица:

— Они тебе наверняка понадобятся.

Любимая женщина была человеком с предубеждениями и слегка замялась, но Варя тут же успокоила:

— Бери и не бойся!

࿇࿇࿇

Выйдя из домика, я наконец-то рассмотрел медальон. На нем угрожающе вздымал крылья рогатый Кьюнг. Во все три глаза были искусно вделаны крохотные красные камешки, напоминавшие рубины.

Глава 94. ДИКИЕ ВОПЛИ «ПХЭТ!»

Возле домика Ринпоче я наконец-то обратил внимание на странное архитектурное сооружение белого цвета: что-то типа возвышения-обелиска. Вокруг него, словно пасущаяся коза у шеста, усердно передвигался сумрачного вида дядечка: седовато-лысый, с бородой, больше приличествующей сельскому дьячку. На вид ему было под шестьдесят. Голову увенчивала бандана, шею — множество амулетиков-талисманчиков и разноцветных шнурков выцветшего и замусоленного вида. Такие же веревочки, браслетики и прочая дребедень болтались на неожиданно тощих запястьях. В левой руке находились огромные, почти метровые четки, которые «дьячок» сосредоточенно перебирал.

Варвара ехидно хихикнула:

— «Ёгин»! — и добавила что-то неразборчивое и малоприличное. — Не из местных. Скорее всего, как это принято выражаться, «активный дзогченпа».

— А это что за штуковина? — я мотнул головой в сторону странного сооружения.

— Ступа. Буддийское ритуальное сооружение; на тибетском — «чортéн». Не забивай себе голову!

 Судя по резкости ответа, при виде «ёгина» у нее испортилось настроение.

— А зачем он бродит тут, словно привязанный? Так положено?

На губах Варвары появилась ироничная улыбка:

— Ну-у, считается, что если ты обходишь ее по часовой стрелке (бонцы движутся наоборот), то накапливаешь благие заслуги. В каждой ступе содержатся всякие сильно «заряженные» вещи: останки мастеров прошлого, благословленные предметы и реликвии, тексты Дхармы и прочее. Ты концентрируешься на всем этом, мысленно принимаешь Прибежище, начитываешь мантры, визуализируешь в уме будд, идамов, своих учителей. И благие заслуги от таких действий, по идее, должны расти. Больше кругов и мантр — больше заслуг. Помнишь ведь: «Если внутреннее намерение благое, то и результат однозначно будет благим».

Я поразмыслил и задал следующий вопрос:

— А если он пойдет, скажем, на подмосковный пляж и примется обходить там какое-нибудь большое дерево, одновременно визуализируя то же самое, читая мантры, принимая Прибежище и прочие обеты? Ты ж сама сказала, что все это происходит у нас в уме, так какая разница — где этим заниматься? … Или, к примеру, придумает какой-нибудь тележку с электромоторчиком, чтобы вращаться вокруг ступы побыстрее? Типа карусели. «Заслуг» станет больше?

Варвара вздохнула и вежливо промолчала. Скептичная же Ирка, заслышав мои кощунственные, но сугубо риторические вопросы, саркастически фыркнула.

Я отправился в душ. Деревянная кабинка под открытым небом вмещала всего пару человек. К стенке были прибиты несколько крючков для одежды, на соседней покачивались два мягких шланга с распылителями — вот и все полевые удобства. Мы мылись с каким-то парнем; из соседнего отсека доносились отчаянные девчачьи повизгивания. От ледяной воды перехватывало дыхание и ныло в висках, но мое настроение после подобной пыточной процедуры становилось все лучше и лучше.

В это время дверь кабинки кто-то нетерпеливо дернул. «Входите, — доброжелательно крикнул я, — уже почти закончили!» В душевую, не поблагодарив за приглашение, ввалился все тот же сумрачный дядечка. Я гостеприимно подвинулся в сторону, предоставляя ему возможность разоблачиться и занять мое место, а сам взял полотенце и принялся интенсивно растираться. Мне было хорошо!

Лысоватый муж с «фенечками» оголился, самодовольно огладил бороденку и повернул кран. Вначале я услышал лишь шум воды. Потом — какое-то непонятное пыхтение: глубокие вздохи и выдохи, будто большой старый чайник вдруг закипел и стал выпускать пары на конфорке. Звуки становились все интенсивнее и интенсивнее. И затем позади меня раздались дикие выкрики:

«ПХЭТ!» «ПХЭТ!!» «ПХЭТ!!!»

Звуки оглушали. Я быстренько подхватил вещички и ретировался: длительное нахождение в замкнутом пространстве вместе с психами не входило в мои привычки. Девчоночьи голоса за загородкой испуганно смолкли.

Вопли продолжали раскатываться по притихшему лагерю, тревожа детишек и распугивая лесную живность.

Вскоре меня догнал прежний сосед по душу.

— Во кретин! — с грустной полуулыбкой констатировал он, судя по всему, намереваясь произнести что-то более сильное. — Советуют же учителя, просят и даже требуют: «Пожалуйста, если вы уважаете Дхарму и считаете меня своим ламой, никогда не демонстрируйте на людях, что вы занимаетесь практикой. Не обвешивайтесь четками и защитными шнурками, не поступайте странно — чтобы не показывали пальцем: "смотри, эти буддисты так необычно себя ведут!" И уж тем более — не произносите вслух гневные мантры и призывания»… Короче, заставь дурака Будде молиться…

Я протянул руку в знак согласия и на мгновение придержал чужую ладонь, пристально вглядываясь в облик нового знакомца. В его лице было что-то неуловимо знакомое… Примерно мой ровесник или постарше; вполне возможно — человек мягкий и деликатный. Он выглядел не раздраженным, но, скорее, немного расстроенным. Мы вежливо раскланялись и вместе двинулись в столовую.

Примерно в половине десятого у линга уже собралась толпа. Народ, разбившись на маленькие кучки, вполголоса взволнованно обсуждал неожиданный поворот событий. Я огляделся: Иринка опять разыскала каких-то собеседниц — пару тетенек милого и приличного вида — и трепалась с ними о чем-то женском.

Я подошел к Варваре и вкратце рассказал о происшествии в душе. Та только посмеялась:

— Да, и сумасшедшие встречаются! Правда, долго не выдерживают: если учитель попадается правильный и сильный, то вскоре сбегают еще к кому-нибудь. Или, для разнообразия, — прямиком в психушку.

И не мудрено! Практика Ваджраяны — это непрерывная работа с собственными телом, речью и умом — и весьма сильными методами. Самостоятельная работа! Ибо больше мозги тебе никто не вправит! У нас ум «упражняет» сам себя, а это весьма нелегко… А если ты слаб на голову, или у тебя больше задействован элемент «веры» (не столь важно, во что именно: в чудеса, непогрешимость Папы Римского, «летающих йогинов», архангелов и прочее), чем личный опыт, то тебе тантра, увы, противопоказана. Она — только для людей, твердо стоящих на земле; а «восторженным личностям» и прочим психам здесь не место… Существуют даже специальные критерии для людей, пригодных к ее практике; так вот, один из них — отсутствие дефектов в теле и уме, которые мешали бы правильно воспринимать Дхарму. Ознакомься как-нибудь на досуге…

Я поклялся непременно сделать это и обязательно примерить требования к себе, любимому. А затем издали показал ей своего нового знакомца. Варвара весело помахала парню и опять засмеялась.

— О чем ты? Снова надо мною?

— Ага! Я только что подумала: «подобное однозначно стремится к подобному». Смотри: ты, наверное, еще месяц назад обитал в своем кабинете и не подозревал, что свяжешься с Дхармой и попадешь в такое место, ага? Но ведь притянуло, да еще как! А стоило оказаться здесь, как ты тут же знакомишься с похожим человеком… Это Федя. И он, как утверждают, тоже «из ваших»! Какой-то там уважаемый начальник, только не помню чего именно, ибо мне это пофигу: то ли командует дежурной частью, а может и целой «пожаркой».

Я присвистнул от удивления:

— Во как глубоко проникла и внедрилась ваша буддийская зараза!

— А ты думал! — гордо отметила Варя. — Да это еще что… То ли в Питере, то ли в Москве в девяностые годы прибежище у одного буддийского ламы приняли спецназовцы: чуть ли не взвод или рота здоровенных парней! Правда, там учитель был совсем другим, соответствующим! Бывший боксер; по причине крутого торса и бицепсов (хотя давно уже разменял восьмой десяток) выглядит, будто всю жизнь сам в спецназе отпахал. Я лично видела фото — стоит твой коллега в погонах, такой лысоватый капитан лет за сорок, а этот кагьюпинский лама его благословляет. Во чудесная картинка!

Она внезапно прервалась. По толпе прошел шепоток, и все мы сразу затихли, сдвинувшись ближе ко входу в линг. Навстречу, во главе маленькой процессии уверенно вышагивал Ринпоче со свертком алого шелка в руках. Вид у него был торжественным.

Глава 95. ВНЕЗАПНОЕ ПРИБЕЖИЩЕ

Быстро рассевшийся зал напряженно молчал. Ринпоче не стал испытывать чужое терпение и тратить время на приветствия и долгие предисловия:

— Итак, в программе ретрита произошли серьезные, но счастливые для нас изменения. И вначале я хочу зачитать небольшой вводный текст. Да принесет он благо всем присутствующим!

«В Уддияне, что к западу от Бодхгаи, на озере Данакоша силой будд возник многоцветный бутон лотоса. Из своего сердечного центра Амитабха послал в него золотую ваджру со слогом ХРИ, и та превратилась в восьмилетнего ребенка. Он держал ваджру, лотос и обладал главными и малыми признаками будды. На острове дитя проповедовало глубокую Дхарму дэвам и дакини.

У царя Индрабодхи не было наследников. Он делал подношения Трем Драгоценностям, раздавал милостыню нищим и тем самым почти опустошил государственную казну. В качестве последнего средства он направился с придворным Кришнадхарой в путешествие вокруг священного озера Данакоша, и там они повстречали этого необычного ребенка. Индрабодхи решил, что дитя даровано ему в ответ на молитвы, доставил мальчика во дворец и нарек именем "Лотосорожденный".

Юношеские забавы и игры царевича помогали бесчисленным живым существам в достижении духовной зрелости. Падмакара женился на Прабхадхари и совместно правил Уддияной как дхармараджа. Но Лотосорожденный понимал: управляя страной, он не сможет принести неизмеримое благо другим существам, и посему попросил у Индрабодхи разрешения покинуть дворец. Однако его просьба не была удовлетворена. Однажды, во время игры юноша сделал вид, будто нечаянно обронил трезубец; тот отлетел и убил сына одного из придворных. И тогда Падмакару приговорили к изгнанию в кладбищенские земли.

Падмакара вернулся на остров посреди озера и принялся практиковать Мантраяну и символический язык дакини. Затем Лотосорожденный поселился в Суровом Лесу и получил благословение Ваджрайогини. Он связал обязательствами всех нагов водоемов и духов земли, а даки и дакини даровали ему сверхъестественные сиддхи. И тогда он стал зваться Дордже Драгпо Цал, "Энергия Гневной Ваджры".

Позже Лотосорожденный испросил учения восьми садхан у восьми великих видьядхар. Он получил передачи от многочисленных учителей Индии и изучил все науки, сутры и тантры. Шрисингха, знаменитый учитель Дзогчена, даровал Гуру Ринпоче непревзойденные учения Ати.

Затем Падмасамбхава прибыл в страну Сахор, где взял в помощницы для практики садхан Мандараву, истинную дакини, дочь царя Вихардхары. Они три месяца практиковали в пещере Маратика, и им явился Будда Амитаюс, который даровал посвящение и благословил быть нераздельными с ним. Обретя ваджрное тело, неподвластное рождению и смерти, они вернулись в Сахор, чтобы учить Дхарме его жителей. Когда Гуру Ринпоче и Мандарава собирали подношения, по приказу царя их схватили и попытались сжечь заживо. Но Лотосорожденный и супруга превратили костер в озеро, где они восседали на лотосе. Так они внушили окружающим веру в Дхарму.

В «Стране Снегов» Лотосорожденный пребывал пятьдесят пять лет и шесть месяцев. Предвидя, что один из потомков правителя попытается извести истинное Учение, он сокрыл многочисленные терма. В первую очередь — восемь личных сокровищ царя, пять великих сокровищ ума и двадцать пять глубоких сокровищ. Это потребовалось, чтобы учения Тайной Мантры не были уничтожены, извращены или искажены. Для каждого из сокровищ-терма Гуру Ринпоче предсказал время появления, тертона, который откроет его, и избранных, которые продолжат передачу.

Бессчетное количество тантриков получили посвящения лично от Падмакары. Наиболее известными являются двадцать пять первых, двадцать пять промежуточных учеников и семнадцать и двадцать один последующий ученик. Радужное тело явили восемьдесят учеников из Ерпа, сто восемь гомченов из Чувори, тридцать тантриков в Янгдзонге и пятьдесят пять из Шелдрага. Среди учениц Лотосорожденного — двадцать пять дакини и семь йогини. И по сей день линии этих близких учеников сохраняются по крови.

Сегодня Гуру Ринопче находится в облике наместника Будды Ваджрадхары, непоколебимого, пока существует сансара. Он сострадательно излучает свои эманации на благо существ. После гибели Винаи Лотосорожденный вновь появится среди практиков Ваджраяны. Будет много избранных последователей, которые обретут Радужное тело».

Ринпоче снял очки, воззрился на присутствующих и пояснил:

— Этот текст был написан знаменитым практиком, Джамгоном Конгтрулом Первым. Ну а теперь я хочу привести вам слова несравненного Тулку Ургьена:

«Величие Гуру Ринпоче в том, что перед своим уходом из Тибета он сокрыл множество терма, предназначенных для практиков будущих веков. Они содержали священные реликвии, драгоценные предметы и множественные поучения. Тертоны, благословленные и уполномоченные им, были посланы Лотосорожденным для обнаружения этих сокровищ.

Сейчас, в мое время, некоторые восклицают: "Открыватели терма вовсе не входят в непрерывную линию преемственности и передачи Дхармы из уст Падмы. Скорее всего, они сначала спрятали, а затем сами же и откопали какие-то вещи!" Но это не так: благословение Гуру Ринпоче и полная передача, что получили тертоны от своего учителя, намного превосходят любые посвящения, которые частенько дают сейчас формальным образом, и в которых присутствует одна лишь видимость благословений. Все тертоны — великие учителя, чьи трое врат (тело, речь и ум) наделил силой Падмасамбхава. Утверждать, что они не имеют передачи — просто смешно. Терма надежно хранятся в сокровищнице четырех способов и шести пределов и отличаются истинной глубиной».

Ринпоче перевел дух и вытер лоб платком, а затем выпрямился на троне. Он словно бы увеличился в размерах, стал величественнее и еще торжественнее.

— Итак, сейчас многие интересуются: что побудило меня полностью отменить столь тщательно спланированный ретрит? Не буду вдаваться в предыстории, а просто покажу то, ради чего мы собрались.

С этими словами лама достал тханку, приложил рулон к голове, раскатал его и повесил на специальную подставочку. Затем высоко поднял камень с отпечатком ладони Гуру Ринпоче и произнес:

— Похоже, что вы первыми в западном мире удостоены лицезреть эти драгоценные сокровища-терма. Лично я даже и не мог предположить, что такие вещи еще можно найти! Это в очередной раз доказывает тот факт, что милосердие и сострадание Лотосорожденного безграничны. И сейчас вы видите прижизненное изображение Гуру Ринпоче, заверенное оттиском его собственной ладони, и ее отпечаток на камне.

Зал заволновался. Некоторые начали привставать с мест, желая разглядеть реликвии получше. Ринпоче успокаивающе воздел руку:

— Не беспокойтесь: сегодня каждый обретет возможность получить благословение от терма и рассмотреть их вблизи. Ну а я хочу упомянуть, что мы обязаны сегодняшним невероятным событием вот тем двум леди и джентльмену (он внезапно указал в нашу сторону), которые в сохранности доставили реликвии в линг и поднесли — от имени Сангхи, то есть от всех вас! — эти драгоценные сокровища.

Скромный «джентльмен» почувствовал себя весьма неловко, когда весь зал попытался получше рассмотреть нашу троицу. Мигнуло несколько фотовспышек, и я постарался незаметно отвернуться, чтобы не попасть в кадр.

— Именно поэтому, — продолжил мастер, — я счел благоприятным знаком появление этого терма и решил целиком посвятить ретрит Гуру Ринпоче, даровав его садхану. Не всех присутствующих в зале я знаю достаточно хорошо, но вижу, что у нас собралось много новых людей. Поэтому прошу поднять руки тех, кто оказался здесь впервые и не имеет буддийского Прибежища.

Я, ничтоже сумняшеся, приподнял ладонь. Всего же, по моим подсчетам, откликнулось человек пятьдесят-шестьдесят.

— Отлично, — бегло осмотрев новичков, констатировал лама. — Тогда поступим так: старые ученики пока что займутся какими-либо полезными делами; а мы останемся здесь и проведем церемонию принятия Прибежища.

Зал быстро опустел. «Во влип!» — с иронией отметил я, однако с готовностью пересел вместе с остальными поближе к мастеру.

— Вы настроились? — спросил Ринпоче. — Хорошо! Итак, поскольку мы почитаем Падмасамбхаву как второго будду, лучше всего рассказать вам о смысле Прибежища его собственными словами. — Ринпоче вновь пододвинул к себе какой-то текст. — Сейчас слушайте меня очень внимательно! Слова Лотосорожденного священны для каждого последователя Тайной Мантры:

«Сущностный смысл состоит в том, чтобы принять Будду, Дхарму и Сангху как гуру, путь и друзей на нем. Затем взирать на них, как на плод, который обретешь. Принятие Прибежища означает обещание и признание. Почему? Потому что Будду, Дхарму и Сангху признают как поддержку и защитников, освобождающих от великого страха страданий и омрачений.

Есть три вида Прибежища и три способа принятия: внешнее, внутреннее и тайное.

Во внешнем причина желания принять Прибежище — боязнь сансары и ее горестей, вера в Три Драгоценности; восприятие их как объектов и защитников Прибежища. Кто в состоянии положить конец рождению и смерти? Один только всеведущий Будда, свободный от всех изъянов и достигший полного совершенства благих качеств. И прервать круг рождения и смерти могут лишь Дхарма, его учение, и Сангха, сохраняющая все наставления. В любом случае, принятие Прибежища заключает в себе всю практику Дхармы.

Во внутреннем принимают Прибежище в гуру, идаме и дакини. Тот, кто принимает Прибежище, должен быть из числа мантриков (вошедших во врата Ваджраяны). Его принимают с мгновения зарождения бодхичитты во время посвящения — и до обретения состояния держателя ваджры. Цель — сделать ученика превосходным сосудом для Тайной Мантры и особых благословений. Получение посвящения и является принятием внутреннего Прибежища.

В тайном способе принятия его обретают в воззрении, практике и поведении. Ты должен обладать высшими способностями и принимаешь Прибежище с воззрением, отмеченным уверенностью, практикой, подтвержденной опытом, и поведением, украшенным единым вкусом. Высочайшее воззрение — отсутствие желания достичь состояния просветления или освободиться от сансары. Практика свободна от объектов, не имеет привязанностей и не может быть описана никакими словами. Поведение, свободное от приятия и неприятия, освобождается и от любых категорий.

Такое Прибежище принимают до достижения просветления, не желая дальнейшего перерождения. Цель — достижение полного просветления уже в этой жизни».

Дальше Ринпоче повысил голос и громко прочитал:

— «Самайя! Печать. Печать. Печать».

Мы замерли в ожидании. Лама сказал: «Теперь просто слушайте», — перешел с английского на тибетский и принялся за ритуальную часть. Спустя некоторое время он воскликнул:

— Ну а сейчас повторяйте за мной: строчку за строчкой… Когда я щелкну пальцами, это будет символизировать окончательное принятие Прибежища.

Наш нестройный хор, повторяющий его слова, звучал торжественно, но немножко вразнобой. Потом в полной тишине прозвучал едва уловимый щелчок… Да! Теперь Прибежище было со мной.

Затем настал следующий этап церемонии: мы поочередно подходили к Ринпоче, умело и аккуратно срезавшему ножницами с наших макушек маленькую прядку волос. Когда очередь дошла до какого-то бритого наголо грузного парня, лама прыснул и с притворным разочарованием развел руками: «Ничего не могу поделать!» Следом захохотал весь зал. Мужик смутился, но Ринпоче все же символически изобразил отрезание волос с абсолютно зеркальной макушки.

Стоявший рядом с Ринпоче толстенький монах, заговорщически ухмыляясь, ловко надевал на наши шеи шнурочки красного цвета. Когда очередь закончилась, лама облегченно воскликнул: «уф-ф!»

— Ну и последнее. Сейчас вам даруют имена в Дхарме; каждому — свое собственное. Вы будете подходить к трону, я — писать его на листке, заверенном моей личной печатью, а Паша — дополнять транскрипцией и переводом на ваш родной язык. Некоторые, как я слышал, впоследствии вставляют листики в рамки со стеклом и держат на почетном месте. Поступать так вовсе не обязательно, но, в любом случае, к ним нужно относиться бережно. Не следует также сообщать имена посторонним людям или как-то хвастаться ими.

… Настала моя очередь. Я приблизился к Ринпоче и почувствовал какую-то неприметную перемену в его настроении. До того он улыбался, шутил, придумывая очередное имя или прикладывая четки к головам учеников, но сейчас посерьезнел. Лама окинул меня внимательным взглядом и задумался. Потом начертал что-то на бумаге и вручил ее мне.

— Спасибо, мастер! — поблагодарил я и прикоснулся лбом к его ногам.

࿇࿇࿇

Когда все закончилось, кто-то достаточно сильно толкнул меня в спину. Я обернулся и с удивлением увидел Ирку. Она прижимала к себе листочек, а глаза ее радостно сверкали.

— Тут, оказывается, всем Прибежище раздавали… А я что — рыжая?! — пропищала она независимым голоском, отчаянно пытаясь скрыть смущение шуткой. И почтительно припрятала бумажку в сумку.

Глава 96. «ТЫ НИКОГДА НЕ СТАНЕШЬ ПРЕЖНИМ…»

Само посвящение продлилось почти целый день, но для меня он пролетел мгновенно. Несмотря на пояснения и комментарии, которыми лама тщательно предварил церемонию, многого я пока не понимал. Периодически, вслед за мастером, повторял какие-то фразы; на голову мне водружали изящный медный сосуд, пару капель жидкости влили в ладонь, прикасались к макушке различными предметами… Похоже, больше всего измотались монахи и добровольные помощники — ученики Ринпоче, сновавшие по залу и возле трона. Сам же лама восседал на нем, полностью преобразившись; издалека он напоминал мне своим гордым видом и скрытой мощью самого Падмасамбхаву… Весь линг заполонил сизоватый сосново-сандаловый дым благовоний.

Однако одним днем посвящение не обошлось. Всем раздали по два длинных стебелька нездешней травы, которые мы должны были положить на ночь крест-накрест под спальники. Более того, при вечернем прощании Ринпоче посоветовал «внимательно присмотреться к своим снам» и запомнить их.

Но спал я, как убитый; сновидения мои были, похоже, необычными, но вот воспоминания — обрывочными. И единственное, что я четко запомнил, было хлопанье могучих крыльев и гулкий раскатистый звук, прозвучавший под самое утро:

Т-Р-Р-Р-О-О-О-М!

Я вздрогнул и проснулся. Рядом сладко потягивалась Иринка.

Передвижение по нашему лагерю постепенно превращалось в проблему: чуть ли не каждый второй, столкнувшись за утренним моционом, приветливо здоровался и с любопытством разглядывал мою скромную персону. Многие пытались вступить в разговоры. Та же ситуация наблюдалась и в свободное послеобеденное время. Вначале я заметно нервничал, но потом, припомнив совет Варвары, расслабился и даже завел пару-тройку необременительных и приятных знакомств. Мне удалось пообщаться и с Федей, и с его другом — Олегом.

Улучив момент после второй части посвящения, я поймал Варвару. Весь день она была поглощена какими-то делами.

— Я подозревал, что ты девушка популярная, но не до такой степени… Уделишь полчасика? Ты ж единственный человек, к кому я могу поприставать с вопросами…

Она кивнула, и мы присели на травке рядом с лингом. Я достал из сумки листочек.

— Для начала… Просто интересно: что означает мое новое имя?

— Хм, так переводчик обязан был расшифровать! Допустим, у Сергея одно из имен можно было истолковать как «Мудрость победоносной силы» — так назвал его учитель. Вот и у тебя должно быть указано!

— Так нет там ничего… Только одна транскрипция на русском. Сможешь перевести?

Варвара всмотрелась в бумажку.

— Послушай… Да имя-то явно не тибетское! Оно просто звучит схоже, но я что-то никак не могу уловить значения обоих слов.

Завидев наш разговор, сзади неслышно и ревниво подобралась Ирка. Она уселась рядом, прижалась к спине и слегка повисла на мне, словно демонстрируя и заявляя свои неотъемлемые женские права. Варя не обращала на эти собственнические действия ни малейшего внимания: она растерянно держала перед глазами листок бумаги. Наконец переводчица воскликнула:

— Поняла! Это язык Шанг-Шунга, правда, записанный на тибетском. Одним словом, это типичное бонское имя. Вот же прикол!

Полковник растерянно повел плечами:

— А почему?

— Да откуда ж я знаю? Мастеру виднее! Не зря он тебя так пристально рассматривал. Я издалека заметила…

— А мое имя, — Ирке не терпелось встрять в разговор, — означает: «Лотос, Дарующий Счастье»… Во как!

— Ир, только держи в голове, что «лотосом» в Тибете называют не только цветок, но и частенько, особенно в обиходе, — женский половой орган; конечно в хорошем смысле слова! — с сухой иронией констатировала Варвара.

Любимая женщина попыталась вначале надуться, но из этого ничего не вышло… Ирка прыснула: «Выходит, так оно и есть! В самую точку лама попал! Зато как поэтично!»

— Ну хорошо! А можешь мне, дураку, вкратце объяснить еще раз: что именно там творилось-происходило? Ты уж извини: все со вчерашнего утра неслось так стремительно, что голова отказывается переваривать! Сбоит мой компьютер…

Иринка тем временем энергично вывернула наизнанку содержимое сумки и достала три книжечки.

— Одна тебе, вторая мне, третья — Варе. Это практики, на которые мы получили посвящение: их только что раздали. Тибетский текст, транскрипция, перевод. И картинки какие-то… много.

Варвара открыла свой экземпляр, немного полистала и сказала:

— Вот, как раз то, что нужно! И не бойся: сложно только вначале! Я ведь тоже сперва ничего не понимала. Но начнешь практиковать, и все постепенно встанет на свои места.

Вот нарисован ваджр; в его середине — маленький шарик. Он символизирует нашу потенциальность, правда это лишь условное изображение. Уже сейчас —— и прямо сейчас! — наши «Трое врат»: тело, речь и ум — по своей природе являются тремя ваджрами; они непрерывно проявляют свою истинную основу, но не распознаны нами в этом качестве. Вот почему мы воспринимаем их материальными, или «обычными». К примеру, наше нерушимое ваджрное тело — ошибочно принимается за материальный объект, состоящий из крови и плоти; нераспознанная ваджрная речь для нас — обычный процесс произнесения слов: плохих, хороших и нейтральных. А самая главная проблема — наш ум не распознается, как изначально пробужденный! И мы бесконечно увлечены эмоциями, суждениями и легко поддаемся им, то есть непрерывно впадаем в заблуждения. Трансформировать их и призвано тантрическое посвящение.

Теперь расскажу, что именно мы получили от учителя; а ты, Сереж, кстати, можешь все это записать… Лама даровал нам три основные составляющие: посвящение («ванг»); освобождающие наставления («трилунг»), то есть комментарии; ну и сам коренной текст — Ринпоче отдельно передал его слово в слово, зачитав «с листа». Это называется «лунг», или уполномачивание на практику. Лунг обеспечивает неизменность, неискаженность и гарантирует достоверность текста. И именно так, всегда и во все времена, происходила передача.

Во время ванга мастер символически либо напрямую, то есть вне слов, даровал нам четыре посвящения.

Первое — посвящение сосуда: осознавание, что внешняя видимость, то есть все явления, неотделимы от пустоты, которая является их вместилищем. Второе — тайное посвящение: оно дает постижение единства ясности и пустоты. Третье — посвящение мудрости (знания): осознавание единства блаженства и пустоты. Четвертое — посвящение драгоценного слова: слияние с единой сферой Дхармакайи, то есть ознакомление с пребыванием в недвойственном и неконцептуальном состоянии, когда растворяются условные границы между «я» и «все остальное». По идее, в этот момент — хоть на мгновение! — должна проявиться природа собственного ума, а ты был обязан распознать ее… Но, если ничего не получилось, особо не переживай: все придет со временем.

При посвящении подразумевается, что в наших умах «включается» некоторое постижение, обретаемое не с помощью обычных двойственных понятий и их анализа, а непосредственно на уровне природы ума. Если же проникновения в суть пока не произошло (оно обязательно возникнет позже, во время практики), в любом случае, остается сильное благословение от участия в церемонии ванга.

… Я молча схватился за виски, словно показывая ничтожность своего «проникновения в суть».

— Теперь мы перейдем к глобальной структуре самой практики… Иринка, а ты можешь аккуратно отмечать нужные страницы карандашиком. Одним словом, любая практика Ваджраяны (я говорю сейчас об Аннуттарайога-тантре) включает в себя «Три священных принципа», без которых она не может считаться буддийской: принятие Прибежища и порождение бодхичитты, гуру-йогу и посвящение заслуг на благо всех живых существ. Это — если рассматривать ее в общем. А в частности, вырисовывается такая вот последовательная картина…  Начинается все с очистительных практик; здесь могут присутствовать визуализации, специальные дыхания и слоги, стослоговая мантра Ваджрасаттвы и прочее. Это зависит как от текста садханы или терма, так и от конкретной линии передачи. Второй этап — порождение относительной бодхичитты, то есть сострадания ко всем живым существам, обитающим в шести сферах, и обещание способствовать их освобождению. За ним следует принятие Прибежища. Далее идет гуру-йога — главный этап любой практики. Она спонтанно переходит в практику личного идама — момент трансформации в одну из просветленных форм и работу с ее семенной мантрой или мантрой действия. Ну и в конце — посвящение заслуг, обретенных от практики, на благо всех живых существ.

… Ну что, успеваете отмечать? Ага: вот и вот! — Варя терпеливо показывала пальцем, где начинаются и заканчиваются те или иные части. — Но могут присутствовать и дополнительные элементы. В личную или коллективную практику включаются призывания учителей линии передачи, физическое и символическое подношение мандалы; пуджи, то есть пиршественные подношения, и прочее. Все зависит от ситуации.

Теперь расскажу о двух основных моментах: гуру-йоге и практике идама. Гуру-йога включает в себя три нераздельные части.

Внешняя практика — это призывания, обращения к Гуру Ринпоче. При этом он является символом, образом нашего собственного ламы — источника учений Ваджраяны. Подразумевается, что ум последнего неотделим от ума Падмасамбхавы, Будды Шакьямуни и других просветленных существ.

Внутренняя практика — рецитация основной мантры. Существуют также мантры действия (они более прикладного назначения), но их разрешается использовать только после наработки, то есть следом за реализацией основной мантры.

Тайный уровень практики — получение все тех же четырех посвящений. В этот момент ум ламы сливается с нашим собственным, и мы пребываем в недвойственном состоянии Махамудры и Дзогчена. Этот момент является ключевым; именно в нем мы в состоянии распознать свою истинную природу ума. Подобным способом достигали просветления все будды и учителя различных линий передач. И это — метод прямой передачи состояния реализации просветленных существ лично нам.

Вот здесь, чуть ниже, — Варвара перелистнула страничку, — в комментарии приведена цитата из великого мастера Гампопы:

«Реализация естественного ума, врожденной самопроявляющейся мудрости — не следствие длительного обучения, не результат усердия и настойчивости. Она возникает посредством благословений и наставлений квалифицированного ламы»… И еще, уже не из него: «Когда мы искренне и полностью открываемся чистому восприятию и доверию, это приводит к невероятно ясному и незамутненному состоянию ума. Оно особенно достоверно, если чувство настолько сильно, что волосы поднимаются на теле, а в глазах появляются слезы. И тогда узнавание обнаженного состояния ума действительно близко, а его истинная природа почти открыта. В этом заключается сила преданности и чистого восприятия».

И второй момент — я постараюсь пересказать его своими словами… На пути Тайной Мантры мы делаем особый упор на практику идама. Отчетливо осознавая, что его проявление нераздельно с коренным ламой, мы приближаемся таким образом к просветленным качествам тела, речи и ума самого Будды. Чтобы трансформировать привычку воспринимать себя, как некое твердое «я», мы практикуем идама и постепенно оставляем позади цепляние за иллюзорную реальность. И самое главное — в конечном итоге обретаем тело, являющееся единством света и пустоты.

Я лихорадочно черкал в блокноте, исписав страниц восемь. Ирка задумчиво перелистывала книжечку и грызла карандаш. Наконец я позволил себе прервать нашу наставницу:

— Варь, а кого мы практикуем в данном случае?

— Садхана из этого терма дает право практиковать разные формы Гуру Ринпоче, которые он принимал в той или иной ситуации: мирные, гневные и так далее… Чтобы не запутаться, можешь просто представлять перед собой его традиционный образ — примерно как на той тханке. Тем более, что ты имеешь с ним такую сильную связь.

— А если конкретнее?

— Тогда смотри сам… — Варвара листала книжку, показывая нам изображения. — Как правило, «твоего» идама может определить мастер; но в большинстве случаев практик сам чувствует влечение к той или иной просветленной форме… Как говорится, выбирай, что нравится. Никто тебя здесь не ограничивает.

Мы с Иркой внимательно всматривались в картинки. Мне было слышно напряженное дыхание; возможно, у нее опять прогрессировала астма. Наконец, я указал на одну:

— Похоже, что вот этот…

— Ого! Это Дордже Дролло — сверхгневная форма! Ее практиковал, кстати, Карма Пакши, то есть Второй Кармапа. Тот самый, что был наставником у императора.

— И что надо сделать?

— Тебе? В принципе, ты и так все уже получил при посвящении. Но я бы в перерыве поймала Ринпоче и попросила еще раз, уже отдельно, даровать лунг на мантру Дордже Дролло. Кстати, даже великие мастера древности, случалось, получали лунги и посвящения на одну и ту же практику много-много раз. Это ведь тоже благословение линии передачи!

В это время народ потянулся ко входу. Мы опять приветствовали ламу и уселись на свои привычные места.

࿇࿇࿇

По завершении основной части, Ринпоче, похоже, никуда не торопился. Его обступила большая толпа: многие, пользуясь случаем, решили испросить какой-либо лунг или совет по практикам. Но Варвару уважительно пропустили прямо к трону, а мы с Иркой незаметно просочились следом.

Наша спутница что-то произнесла ламе на ухо и кивнула в мою сторону. На губах Ринпоче, как мне показалось, промелькнула скептическая ухмылка, но он согласно мотнул головой, подвинул микрофон и громко сказал: «Лунг Дордже Дролло». Все смолкли.

Когда мастер закончил передачу, я сложил ладони на груди и склонил голову. Ринпоче встретился со мной глазами, снова ухмыльнулся, но тут же переключился на очередного просителя. Лунги следовали один за другим, и каждый раз в зале воцарялась полнейшая тишина.

Варвара протиснулась обратно.

— Спасибо, — поблагодарил я. — А что он тебе, кстати, сказал? И чего так странно улыбался?

— Одну малопонятную вещь…

— А именно?

— Ну… по поводу твоей просьбы. Можно перевести типа как: «Оно ему не надо!» Короче говоря, не понадобится тебе, наверное, Дордже Дролло. Мастеру виднее!

… Толпа у трона потихоньку рассосалась. Наша троица медленно бродила по залу, рассматривая тханки. Варвара давала краткие пояснения. В это время в динамиках раздался какой-то непонятный стук. Я обернулся. Ринпоче еще раз постучал по микрофону, а затем поманил нас пальцем.

— Похоже, зовут! — удивленно отметила переводчица.

Мы вернулись к трону. Первой лама подозвал Варвару. Он произнес какую-то длинную фразу; и наша подруга благодарно закивала. Потом настала очередь Ирки. Ринпоче, приобняв мою подругу за плечо, внезапно понизил голос и прошептал что-то ей прямо в ухо. Взял чистый листок бумаги, написал ряд изящных тибетских букв и передал Иринке. Возложив ей руки на голову, на мгновение замер.

Третьим был я.

— Слушай внимательно, — перевела Варвара. И добавила от себя: «Ринпоче решил дать нам всем троим в качестве подарка дополнительные лунги».

— Первая мантра напрямую вводит тебя в пространства Самантабхадры. Это Дхармакайя; уровень Ати. — Ринпоче четко, но тихо прошептал шесть слогов. — Она очищает, освобождает и знакомит тебя с высшим воззрением. Практикуя ее, ты не вернешься назад, в сферы сансарного бытия, и никогда уже не станешь прежним. Врата шести миров окажутся закрыты.

Вторая — это уровень Самбхогакайи; мантра твоего личного идама, Кьюнга. Его и практикуй — до полной реализации! — лама читал очень отчетливо, и каждый слог навечно осел в моем подсознании. — Здесь три гневных мантры: коренная и две мантры действия. Одна устраняет все вредоносные влияния, исходящие от любых классов существ, и повелевает ими. Другая — помогает людям и лечит их от тяжелых заболеваний. Обе можно применять только после реализации коренной мантры. Запомни также, что практика неразрывно связана с Гуру Ринпоче, одно из имен которого означает «Могучий Юный Гаруда».

Ринпоче покопался в стопке книг и распечаток, нашел нужную и протянул ее мне. «Это сама практика», — подсказала Варвара. Я приложил текст к голове.

— И третья — уровня Нирманакайи — повседневная защита. Эта превосходная и высшая защита называется «Ваджрные доспехи». Обязательно найди время и посвяти, как минимум, полную неделю рецитации этой мантры. А затем — дай нерушимую самайю практиковать ее каждый день. И вокруг тебя всегда будет возникать незримый Ваджрный круг, оберегающий от любых опасностей и недугов. Реализовав ее, ты также сможешь оказывать помощь не только себе, но, в первую очередь, остальным живым существам… Это все!

Лама взял еще один чистый лист бумаги, начертал мантры и привел под каждой английскую транслитерацию. После чего учитель тоже возложил мне руки на макушку, и мы замерли. Хватило лишь секунды, и я полностью отключился: словно рухнула некая граница, разделяющая «меня» и «всё остальное».

Впрочем, это длилось лишь мгновение.

Глава 97. МАТА ХАРИ

Последующие дни Ринпоче решил полностью посвятить коллективному выполнению практики Падмасамбхавы… Рано утром, когда Ирка едва-едва отошла ото сна, я ткнул в ее в крутой бок и спросил:

— Скажи, а ты готова к очередным отважным поступкам?

— М-м, — лениво протянула она. — Снова чего-то от меня требуется? Что-то нехорошее затеял?

— Угу!

— Вопрос, конечно, интересный, особенно спросонья. Но, знаешь, скорее да, чем нет: что-то ты мне последнее время опять понравился. Изменился что ли за эти дни, не знаю, право… К тому же, женщины любят греться в лучах чужой славы; а ты тут стал таким популярным, аж на горшок спокойно сходить нельзя…

Я игнорировал последнюю шпильку в свой адрес. И попросил:

— Посмотри, пожалуйста, по интернету, а потом сориентируйся на навигаторе: далеко ли до ведомственного дома отдыха под названием «Озерный край»? Учти, он может оказаться и санаторием; одним словом, разберись сама…

Любимая женщина зашебуршилась в бездонных недрах сумочки. Ирка любила точность, поэтому через пять минут четко отрапортовала:

— Есть такой! И, как ни странно, не так уж далеко. Сто шесть километров по счетчику, час с небольшим пути. Фигня вопрос!

— Ну так что? Махнем после обеда?

— Ладно. Уговорил… Как там это у вас, у буддистов, называется? «Взращивать относительную бодхичитту»? — с иронией произнесла она. — Чувствую, придется мне этим заняться на досуге!

И любимая женщина принялась накрашиваться.

Спустя пару секунд я, бессердечная, похотливая и забывчивая скотина, мысленно хлопнул себя по лбу, достал мобильный и отослал Дашке коротенькую смску — первую за несколько дней:

«Все в порядке. Извини, занят».

࿇࿇࿇

Мы подъезжали к небольшому поселочку. Выглядев неприметный указатель «Озерный край» (отдельная табличка гласила: «Вход и въезд посторонним строго воспрещен!»), я приказал: «Рули вот в этот лесочек, да поглубже».

Иринка безропотно повиновалась.

В небольшой посадке было тепло и сыро. Меж ветвей порхала перепуганная пернатая мелочь.

— Знаешь что, — сказал я после минутного молчания, — ты ж у нас девка красивая, правда? Давай попробуем так: оставляешь меня здесь, сама едешь прямиком к воротам. Там ты наверняка наткнешься на пост охраны. Примешь беззаботный и немного глуповатый вид, похлопаешь своими длинными ресницами, повертишь задом. Думаю, у тебя это выйдет крайне легко…

Заслышав последнюю фразу, Иринка, играясь, ударила меня кулачком прямо в толстый живот. Увернуться я так и не успел.

— Ну вот. Дальше возможны два варианта: либо тебя пропустят в регистратуру, приемный покой, или как там он называется, либо нет. В любом случае, надо будет разузнать: числится ли среди отдыхающих вот такой человек…

С этими словами я оторвал кусочек бумаги и черканул на нем фамилию Сергея.

— И что же? Те спросят: зачем он мне понадобился?

— Отлично! Ответишь, что случайно оказалась в этих краях, а ему… ему просили передать привет со службы. К которой ты, кстати, не имеешь ни малейшего отношения. Отмазка слабенькая, но мне интересна их реакция… Запомнишь?

— И все?

— Нет. Если откажут — просто уходи. Но возможны следующие варианты: или подтвердят, что он здесь, или его вообще нет. В первом случае — ненавязчиво попроси сказать номер палаты. И этаж… Если не пропустят внутрь — даже к лучшему; идти туда вовсе не обязательно. Запомни: ты просто пришла передать привет.

— А если позовут?

— Ну, почти на двести процентов уверен, что его здесь нет. — я достал и показал Ирке фотографию Сергея. — Запомни лицо и будь внимательна: навстречу может выйти абсолютно посторонний человек, который постарается сразу взять тебя в оборот и раскрутить на подробности. Тогда все равно сделай вид, что приняла его за Сергея (ты ж его знать не обязана), и скажи, что привет передала… допустим, Арина Салова, сотрудница отдела кадров. У вас дочки ходили раньше в один класс, пока ты в Москву не перебралась. Соврешь — у тебя это изумительно получается! Ты же — просто отдыхаешь в этих краях, а здесь очутилась проездом. Если же случится невероятное, и выйдет сам Сергей, ответь ему так же. И тогда бегом ко мне!

— Арина Салова… И?

— В любом случае — сразу сваливай. И еще: подольше поищи этот листочек в сумочке, верти его в руках, рассматривай, постарайся прочитать фамилию неуверенно, то есть продемонстрируй, что она тебе абсолютно не знакома, более того — ты не придаешь чужой просьбе ни малейшего значения… И — держи! — я протянул ей бейсболку. — Нацепи и козырьком лицо прикрой! Старайся отследить камеры наблюдения, а они там точно есть, и не поворачивайся к ним! … Темные очки имеются? Обязательно захвати!

— Есть, шеф! И бороду обязательно приклею! — Иринка «уж-жасно» обожала тайны и приключения. Она, уже в очках и головном уборе, запрыгнула в автомобильчик, резво развернулась и рванула по асфальтовой дорожке. Я расстелил куртку и улегся в тенечке.

… Через полчаса в клубах пыли вернулась машина. Вся вспотевшая от усердия и возбуждения Ирка радостно вывалилась из салона и плюхнулась рядом — прямо на теплую землю. Ее глаза заговорщически горели.

— Похоже, мне нужно было идти в театральный… Или на шпионский факультет!

— А что так?

— Во-первых, тупой сержант-охранник пропустил меня на ать-два, стоило только с ним немножко пощебетать! Даже телефончик выпрашивал! А вот к кому я и по какому поводу приперлась, идиот, спросить забыл!

Во-вторых, в приемном покое спала толстая и ленивая тетка в замусоленном белом халате, изнемогающая от духоты. И ей все-все было пофигу! Она уткнулась в список и сказала: «Да. Есть такой. Первый этаж, левое крыло, комната 126; третья по счету от запасного выхода. Только визиты посторонних запрещены: тихий час. Приходите позже!» На меня даже не смотрела, лицо — тем более не запомнила! И я не стала ей тоже ничего объяснять.

И еще: машину оставляла на стоянке как можно дальше. Так что мои номера они вряд ли срисовали!

— Умница! Настоящая Мата Хари! Всегда в тебя верил! — немного наигранно и фальшиво воскликнул я и взглянул на часы. — Кстати, до следующего этапа у нас еще куча времени…

С этими словами я обнял и привлек отважную израильскую шпионку к себе. Иринка не сопротивлялась. От нее пахло бензином, пóтом и прошлогодней палой хвоей.

Глава 98. «НИНДЗЯ», ИЛИ СРАЖЕНИЕ В КУСТАХ

Темнело. Я мысленно настраивался на дальнейшие подвиги.

— А что насчет камер и заборов? Не заметила?

— Похоже, камер мало — у входа и три или четыре — по периметру. Кабели идут на КПП: за спиной сержанта виднелся большой экран, а на нем — четыре картинки, очень некачественные и размытые. Забор… — хиленький, обычная сетка. С тыльной стороны здания весь зарос кустами. До корпуса — метров пятнадцать, не больше.

— Хорошо. Хвалю за наблюдательность! Тогда я схожу на разведку, а ты разверни машину к трассе и жди меня. Дальше — по обстоятельствам. Если не вернусь, скажем, через час — не жди, а просто уезжай. И не бойся: случись чего, я выкручусь! Справишься?

Иринка тревожно взглянула на меня. Потом достала баллончик с репеллентом и обрызгала с ног до головы. Я подхватил сумку со снаряжением и двинулся прямо в чащу.

Вначале предстояла общая рекогносцировка. Я обошел санаторий по периметру, определил, где находится левое крыло, и попутно наметил пути возможного отступления. Благодаря легкому тюлю занавесок, все комнаты первого этажа, озаряемые теплым светом люстр, просматривались невооруженным глазом. Затем двинулся вдоль забора. В любом таком строгом заведении — и я был в этом уверен! — всегда существовал нелегальный выход в близлежащий лесочек, где обитатели пансионата могли беспрепятственно раздавить пару-другую бутылочек — прямо на лоне природы. И при этом не опасаться, что бдительный персонал накатает и вышлет на службу рапорт о нарушении режима пребывания. Вскоре я нашел его: удобно замаскированная кустами, в металлической зеленой сетке зияла дыра, а в посадку уверенно вела тропинка, усеянная «бычками». Кругом валялся мусор и пустая стеклотара. «Засранцы!» — подумал я про коллег.

Миновав забор, я опустился на траву и пополз в направлении нужного окна. Пока что меня надежно скрывали кусты. Впрочем, вскоре они кончились, и я замедлил движение у веревок с бельем, натянутых меж мощных железных опор. Одна из них была оборвана посередине. «Случись улепетывать — не запутаться бы!» — отметил я. Преодолев еще метров пять до небольшого пригорочка, на ощупь покопался в сумке и достал оттуда небольшой монокуляр (примитивную подзорную трубу, смахивающую на оптический прицел) и камеру-«мыльницу», снабженную, однако, неплохим оптическим трансфокатором. Затем приподнялся и навел монокуляр на нужное окно.

В комнате находились двое. Сейчас они валялись на диванах с газетами в руках. Их лиц я, увы, не видел. Вещи были небрежно раскиданы по помещению, в пепельнице дымился непогашенный окурок. На столе — какая-то нехитрая еда и чайник; рядом — пара откупоренных бутылок с пивом. Почему-то мне сразу показалось, что парни не просто отдыхали после ужина, а, скорее, чего-то ждали или кого-то дожидались.

Переключив камеру на видеорежим, я добился максимального приближения и стал терпеливо ждать, когда кто-нибудь встанет или проявит иную активность. Мне повезло: один из мужчин сложил газету, сунул ноги в тапки и повернулся к окну. Я успел нажать на кнопку «Record». Он что-то лениво бросил в глубь комнаты; его сосед засмеялся, приподнялся на ложе и потянулся за пивом. Лицо второго тоже попало в кадр.

Итак, Сергея здесь не было! Следовало осторожно уходить, а еще точнее — потихонечку отползать.

И тут, абсолютно внезапно для меня, издалека послышалось злобное собачье рычание! Звуки стремительных прыжков и хриплое дыхание приближались все ближе и ближе. Собака не лаяла: это означало, что она готова к самым решительным действиям. Я успел бросить взгляд на окно: один из обитателей палаты мгновенно ринулся к выходу, а другой, погасив свет, прилип лицом к стеклу… Остальные окна первого этажа освещали всю эту милую сцену, и я был как на ладони.

Я мигом вскочил, судорожно запихнул технику обратно в сумку и лихорадочно осмотрел близлежащую территорию. Увы, но ни палки, ни какого-нибудь железного прута рядом, как назло, не обнаружилось. Схватил обрывок веревки (второй ее конец был привязан к опоре), моментально соорудил большую скользящую петлю и принялся всматриваться в темноту.

Когда-то, правда очень давно, мы изучали и отрабатывали подобные ситуации, поэтому я был худо-бедно готов к такому повороту событий. А вот собака — явно нет! Огромная тварь вынеслась из кустов и распласталась в последнем прыжке, скаля зубы. В этот момент я немножко отодвинулся в сторону, мгновенно накинул ей петлю на шею и, напрягая мышцы, вздернул тяжелую тушу вверх — словно парус на яхте! Потом набросил веревку на здоровенный болт, надежно вваренный в Т-образную опору, и сделал несколько оборотов.

Собака болталась в петле, скуля и щелкая клыками; лишь густая шерсть на горле и загривке спасала ее от неминуемого удушения. Отвлекшись на псину, я на секунду утратил контроль за обстановкой и тут же ощутил невероятно болезненный удар дубинкой по левому предплечью. В глазах у меня помутнело от боли! Толстый здоровяк (в первый раз он явно промахнулся), дыша на меня пивом и чесноком, занес было «изделие ПР-75» для следующего удара, метя прямиком в голову… Однако я, превозмогая дурноту, провел весьма примитивный и стандартный прием перехвата: «продлил» мах его руки, а затем ловко вывернул ее за спину. Дубинка выпала из обездвиженной кисти и улетела в кусты. Послышался отчетливый отвратительный хруст. «Минимум — вывих!» — удовлетворенно подумал я.

Однако «ниндзя» из меня был довольно фиговый (мешали возраст, вес и дурные привычки), а здоровяк выглядел профессионалом и не думал сдаваться! Он выкрутился, глубоко присел и тут же, скрипя зубами от боли, собрался напасть на меня в прыжке. В этот момент в голове, словно в плохих фильмах про Брюса Ли, пронеслись давние слова моего тренера: «Здесь нет правил. Поэтому бить надо только в глаза, кадык и пах. Другие удары не стоят и гроша!» Я сделал обманное движение и со всей дури заехал любителю чеснока ногою прямо под челюсть. Потом, когда он, хрипя, схватился за горло, — в качестве бонуса добавил еще один чудесно точный удар: прямо между ног!

Злобная тварь уже не скулила, а сипела и подергивалась от асфиксии. Из нее прерывистыми струйками вытекала моча. Я сжалился, сдернул с болта и бросил ее вонючую тушу на корчащееся от боли тело мужика… И метнулся в заросли.

У машины я замедлил свой бег, отряхнул одежду от грязи и мошек и нырнул в ее родной салон.

— Если можно, побыстрее, Ир, — переводя дух, попросил я. — И выключи фары!

Машина понеслась. Я непроизвольно массировал больное место и морщился. По лицу тек пот вперемешку с раздавленными насекомыми. Ирка бросала на меня косые взгляды, но помалкивала.

— Все в порядке, — успокоил я.

࿇࿇࿇

В линг мы вернулись ближе к полуночи. Лагерь еще не спал.

Мы пробирались меж палаток, когда к нам подошел мой новый друг Олежка в сопровождении Феди… «Народ собирается на купание. Тут рядом водохранилище, красота!» Мы тут же разыскали Варвару и двинулись по узкому шоссе в составе целой кавалькады разномастных машин, битком набитых оживленными пассажирами и пассажирками.

На ночном водохранилище точно была красота: огромное сумрачное небо, узкая песчаная полоска и бескрайняя чаша спокойной и ласковой воды. Купались тут без церемоний, то есть голышом. Я мгновенно сбросил всю одежду, воскликнув: «Как раз, что мне надо!» — и ринулся в воду. За мною, без излишнего стеснения, кинулась Варвара и еще человек десять-пятнадцать. Ирка, прикрывая рукою свои большие груди, а другой — интимное место, боязливо опробовала температуру ногой, а затем, ойкая от страха, погрузилась по шею и сделала два-три осторожных гребка.

… На бережку кто-то развел небольшой костерчик, и мы, все вместе и по-прежнему нагие, сгрудились вокруг веселого пламени, отчаянно отмахиваясь от комаров, предвкушавших бесплатное ночное пиршество.

Заботливая Иринка (как-никак — несостоявшийся врач!) отвела меня в сторонку, усадила на корточки и принялась тщательно ощупывать руку. «Перелома нет», — объявила она.

В это время к нам подошла Варвара, озаряемая отблесками костра.

— Где вы полдня пропадали? — осведомилась она, уставившись на огромный кровоподтек, разраставшийся прямо на глазах. — Это откуда?

— Да так… в индейцев играли, — ответил я и бросил на Варвару самый честный и беззаботный взгляд, который, практически против воли, тут же подзадержался где-то между ее ног.

Глава 99. НОЧНЫЕ РАЗГОВОРЫ

Варя вернулась в общую компанию. Я проводил ее глазами: фигура у нашей подруги была замечательной, женской. К счастью, Иринка не успела отследить мои жадные взгляды: она была поглощена врачеванием. Сорвав два или три листика абсолютно бесполезного в данной ситуации подорожника, она помяла их в ладошке, расправила и привязала носовым платком целебную травку к моей руке. Потом нагнулась, подула на нее и что-то пробормотала.

— Что ты там колдуешь? — спросил я.

— Не скажу! — хитро ответила она. Но тут же раскололась. — Это медицинская мантра, которую дал наш Ринпоче. Он попросил держать ее в тайне и повторять как можно чаще, пока не реализуешь ее действие. А потом можно лечить и себя, и людей. Пока с тобой возвращались, наверное, аж тысячу раз прочитала… У-у, какая я молодец!

Я удивленно почесал затылок при фразе «наш Ринпоче», но не стал вдаваться в подробности.

— А те коричневые пилюльки?

— Мастер увидел, что мне плохо, что я болею. И посоветовал принимать их, если станет совсем худо… А Варвара рассказала, как ими пользоваться.

— Понятно. — Я встал и, по-прежнему обнаженным, принялся отгонять от нее комаров полотенцем. Иринка исподтишка взглянула куда-то вниз и хихикнула.

— Да просто вспомнила, как мы сегодня в рощице…

— Хочешь повторить? Прямо здесь, при всем честнóм народе?

— А что, — оживилась она, — сам видишь, люди тут приличные, но без комплексов. Мы ж дикую оргию устраивать не будем, правда?!

Мы помолчали. Каждый думал о своем. Внезапно Ирка фыркнула:

— Не представляю!

— Что именно?

— Ну вот стану я старой, начнется климакс. Все равно не могу поверить, что наступит такой миг, когда мне перестанет хотеться… Исключено!

— Угу, — вяло констатировал я. — И вообще, ты отлично устроилась. Один мужик в Израиле, другой — ждет в Москве, да и для поддержания тонуса кто-то помоложе наверняка имеется, так?

Странно, но Иринка не отреагировала. Она помялась, а потом неуверенно спросила:

— Ну а как ты там… без меня?

— Как-как, — почему-то развеселился я. — Да как обычно: три балерины в день, причем вместе и сразу. Дикий безудержный секс! Нужны подробности?

— Бе-е, дурачок! Я спрашиваю, есть ли кто у тебя? Присматривают… или так и болтаешься? — в ее голосе обнаружились неожиданно заботливые нотки.

— Э-э… Можно сказать, что есть, но живу я один. Так спокойнее.

— Молоденькая?

— Ну… в дочки тебе сгодится…

— Я-а-сненько, — протянула она и передернула плечами, словно отгоняла комаров. — Тогда точно какая-нибудь доверчивая дурочка. Сто процентов!

И Иринка пошла одеваться.

࿇࿇࿇

Мы, смертельно уставшие и разомлевшие после купания, уже заползали было в свой спальник, когда Ирка внезапно вскочила.

— Слушай, так не пойдет…

— Ты о чем?

— Видишь, вон Варя взяла тексты и ушла? А мы ж с тобой тоже дали ламе обещание каждый день заниматься практиками! Или как?

Я абсолютно не узнавал свою любимую женщину! Она снова оделась и потянула меня за собою: «Не ленись, пойдем-пойдем-пойдем»…

В огромном зале линга по разным углам сидело человек двадцать-тридцать. Я взглянул на циферблат: второй час ночи. Иринка деловито расположилась в сторонке, я же поискал глазами тханку с Кьюнгом и опустился напротив. Разложил на коленях распечатку и принялся разбираться в последовательности и этапах практики… Потом собрался с духом и приступил!

Дойдя до момента трансформации, я взял четки, вполголоса протяжно произнес семенной слог… и замер от неожиданности. Изображение Гаруды едва заметно дернулось и словно обрело объем. И тут же я сам мгновенно воплотился в огромное пламенеющее существо с головой и крыльями птицы. Вокруг шипели и извивались наги, а из моего сердечного центра, словно из сильно разгоревшегося костра, стали вылетать и вихрем кружиться искры.

Сколько я провел в таком состоянии — не знаю… Минуту или час. Мне удалось выйти из него, только когда рядом внезапно появилась Варвара. Я сжал четки в ладони и почувствовал, что они нагрелись.

— Уже уходишь?

— Так три часа почти! Затянуло?

— Похоже на то… Скажи, а ты как: спать сильно хочешь?

— Не особо…

— Пойдем на свежий воздух, спросить кое о чем хочу.

Мы оставили Ирку в зале и уселись на ступенечках. Вокруг валялась чужая обувь.

— Ну и куда теперь двигаться?

— Тебе лично?

— … Ну-у, скажем так: и мне, и по работе.

— Тебе — решай сам. Вообще, получить такие наставления, передачу и благословение — уже огромная удача! А дальше разбирайся: что с этим делать и как использовать. Ты человек взрослый, да и в буддизме каждый сам за себя: самостоятельно определяет пути-дорожки и выстраивает свое развитие. Мам и пап тут нет, какой-то высшей и сверхъестественной силы, которая бы тебя контролировала и направляла, — тоже.

— Понятно. Значит разберусь. Кстати, спасибо за помощь… А как быть с Сергеем? Куда податься, не знаешь?

Она отозвалась на мой вопрос только спустя минуты три-четыре:

— Я очень не хотела бы направлять по ложному следу. Но лично мне кажется, исходя из твоих рассказов, что в самом деле случилось что-то экстраординарное. Не стала просто об этом упоминать при Ирке. И почему-то уверена, что Сережка возникает где хочет и когда захочет не просто так, а по каким-то особым дням. Возможно, это связано с десятым днем Гуру Ринпоче; возможно — с проведением таких ретритов, как наш… Короче говоря — везде, где речь заходит о Дхарме и вспоминают о нем самом.

И еще: по-моему, он сильно «завязан» на тех людях, с которыми был близок. А все это не просто так: считается, что в подобном случае между практиком и его окружением возникают особые связи и обязательства, отказаться от которых он не в состоянии, да ему это и не нужно. Наоборот, он примется их усиливать и укреплять. Короче говоря, подобное существо (это уже, считай, не вполне человек, хотя он может быть видимым и осязаемым) всегда будет стремиться помогать и оберегать именно тех, с кем у него имелись прежние отношения…

— Допустим! Вернее, примем как гипотезу, хотя ты сама недавно утверждала, что слабо в нее веришь. Но я тут каким боком? Я ж Сергея и не знал вовсе, а меня сюда тоже втащило, да так сильно!

— Значит и ты ему для чего-то нужен! Мы ж и представления не имеем, какие связи имели в прошлом. И только реализованный буддист-практик — в силу развившейся ясности — отлично видит все предшествующие «ниточки», события, ситуации, которые нас соединяют. К тому же, даже на уровне внешней ситуации не стоит заявлять, что ты «никаким боком»… Смотри сам, сколько совпадений! Вы, можно сказать, почти из одной конторы, так? Один и тот же возраст, одно и то же имя. Даже по комплекции и на лицо вы словно близнецы-братья! А теперь вас еще и свел воедино один и тот же учитель. Ну и друзья — они тоже стали общими: Полинка, я, те же Федя с Олежкой… Наверняка и еще найдутся-обнаружатся… Улавливаешь?

Я сидел, ошарашенный ее словами. Мне и в голову не приходило анализировать такие очевидные совпадения… «Пора все-таки на пенсию, пора!» — сокрушенно думал наш полковник.

— Даже и не задумывался, — промямлил я.

— Эх ты, сыщик… — Варвара рассмеялась. — Наверное, ты привык рассматривать людей только в набор луп с разным увеличением: «мотивы» — «преступление» — «злоумышленник», а вот чтобы взглянуть шире и задуматься, как действует закон причины и следствия на глобальном уровне; как возникают не негативные, а позитивные связи — на это не способен! Одним словом, ты — как исследователь с узкой специализацией: всю жизнь сидишь с микроскопом, наблюдая и классифицируя паразитов в дерьме слонов; но, стоит поднять глаза, как обнаружится и чудесный лес, и чистое небо, и яркое солнце, и сами слоны вокруг будут разгуливать. Ясно?

— Да! Ты, похоже, права, — без колебаний подтвердил я. — И, скорее всего, теперь понимаю, куда мне дальше! Ты ж упоминала о  других учителях Сергея, так вот: где они сейчас? Какие-нибудь мероприятия с ними намечаются? И где именно?

Варвара достала смартфон и стала копаться в веб-закладках.

— Возможно, ты на верном пути. Смотри сам: начинается лето, ретриты идут достаточно часто и в разных местах. Помнишь, я уже говорила про ламу-скандинава? Так вот: ближайшая «городская лекция» состоится на днях в Питере. И тебе пора туда! Потом, на следующей неделе, начнется еще один ретрит, правда далековато — на море. Вот тебе и третий учитель… Записывай-записывай!

— Уже, — отрапортовал я, посекундно заглядывая в ее смартфон. — А сама не собираешься?

— Нет. У меня свои дела: занятия, работа. Да не бойся, ты теперь в такой ситуации, что на пути обязательно подвернутся новые друзья. Они и помогут…

— Эй, люди, пойдемте спать, — жалобно попросил белесый силуэт, возникший на пороге линга. — Я уже все! Напрактиковалась! А сейчас с ног валюсь!

Привидение погладило меня по макушке.

— И еще, — медленно произнесла Варвара, поднимаясь, — мне кажется, что Сережка обязательно даст о себе знать. И найдет тебя: но только тогда, когда ему самому это понадобится!

Глава 100. РАССТАВАНИЯ

Всю обратную дорогу в Москву мы молчали. Варвара дремала. У меня же в уме прокручивалась последняя фраза Ринпоче, произнесенная, когда на прощание все четыреста человек выстроились возле ступы для общего снимка: «И запомните, что этот круг, единый круг из учителей линии передачи и единомышленников в Дхарме, теперь будет сопровождать вас всегда — из жизни в жизнь!»

Мы доставили нашу подругу прямо к дому. Я торопливо поблагодарил и целомудренно чмокнул ее в щечку под бдительно-ревнивым взглядом Ирки… «Заезжай», — быстренько распрощалась Варя и поволокла вещи к подъезду.

Моя последняя ночь в Москве прошла спокойно и мирно. Разобиженная кошка удалилась в соседнюю комнату; мы же, хорошенько отмывшись и разобрав вещи, уснули мертвецким сном.

— Будь поосторожнее, — попросила Ирка, когда я уже стоял на пороге. — Ну и изредка хоть объявляйся!

Я пообещал докладываться и поскакал вниз по ступенькам. Но сразу вернулся.

— Ты когда обратно-то?

— А что? На недельке улетаю.

— Вот и отлично! Посиди-ка ты в своем Тель-Авиве с полгодика, а то и больше. На всякий случай! Думаю, Москва без тебя временно обойдется.

࿇࿇࿇

Честно говоря, я устал. Куча впечатлений, событий и новых людей побуждали меня добраться до Питера в комфорте. Вот почему я наплевал на собственные правила «маскировки на местности» и приобрел купейный билет на ближайший поезд. По расчетам, мне с лихвой хватало времени, чтобы навестить Ильзу Елину, шедшую второй в списке контактов, и затем попасть на лекцию к ламе. О том, как разыскать Леонида Пилатова, я пока что не задумывался; возможно, это следовало сделать раньше, еще в Москве.

Купе оказалось пустым. Я закрылся, забросил пожитки в багажный отсек, разделся, хлебнул ледяной минералки и задремал. Проснулся, когда уже вечерело. Пролистав последние заметки в записной книжке, я принялся еще раз изучать текст, дарованный ламой. Через пару часов меня потянуло в сон, но, уже закрыв глаза, я мысленно чертыхнулся и присел на полке, скрестив ноги… Обещание! Из-за накопившейся усталости я снова позабыл о ежедневной практике.

Достав четки и поудобнее прислонившись к стенке купе, я подумал: «Мда-а, полковник! Похоже, это входит в привычку!» … Прошли полчаса, и я незаметно провалился в какое-то непонятное состояние. В нем не существовало течения времени, не было различия между мною и Кьюнгом, а бесконечная цепочка мантры проявлялась напрямую из пространства и опоясывала меня грозным огненным кругом.

Спрятав четки, я с удивлением обнаружил, что на часах было уже четыре ночи.

Глава 101. ХОЛОДНАЯ ФИНСКАЯ ДЕВУШКА

Пока поезд подтягивался к Питеру, я вбил рабочий номер Ильзы в поисковик и уточнил месторасположение ее офиса. Памятуя слова Фогеля: «она непрерывно занята бизнесом и торчит там целыми сутками!» — я надеялся застать Ильзу за работой.

Так и получилось. Мне пришлось миновать пост охраны в огромном производственном объединении: здесь, как и повсюду, пустующие площади охотно сдавались в аренду. Поднявшись на третий этаж, я выругался: «чертова одышка!» — и толкнул неподатливую дверь.

И с интересом осмотрелся. Большое помещение походило, скорее, на пещеру с восточными сокровищами, чем на простой магазин-склад. Длинные высоченные полки вмещали не одну тысячу свеженьких книг; остальное пространство заполняли статуэтки, тханки и прочие ритуальные предметы. Сильно пахло благовониями; даже пару дней спустя все еще казалось, что от одежды исходит их терпкий аромат.

Из-за компьютерного столика поднялась девушка, трудившаяся здесь в полном одиночестве. Пока она шла навстречу, я профессионально запечатлел в памяти ее словесный портрет.

Тридцать с небольшим. Минимально и со вкусом подкрашенное лицо от природы было чистым и хорошим. Длинные прямые светлые волосы ниспадали ниже плеч. Маленькая грудь, вполне стройная фигура. И даже тяжеловатые бедра и попка, облаченные в простенькие джинсы, отнюдь не вносили диссонанс в общий образ спортсменки, любительницы велосипеда, лыж или гребли: все было гармоничным, крепким и здоровым. Подобную девчонку можно было легко представить как с подойником в руках среди раздобревших коричнево-белых коров в финской деревушке, так и романтично совокупляющуюся с таким же бодрым и энергичным любителем байдарок — в походной палатке, разбитой на островке среди карельских озер…

При виде красивых женщин я всегда возбуждался: быстро и некстати. Но в настоящий момент ход дальнейших неприличных фантазий был прерван нейтральным «привет» и протянутой рукой. Очевидно что-то такое все же мелькнуло на моем похотливом лице, вот почему девушка смерила нежданного гостя схожим оценивающим взглядом.

Я принял теплую сухую ладошку и на мгновение задержал в своей, добиваясь эмпатийного физического контакта. И произнес:

— Привет! Я — Сергей. А ты же Ильза, да?

— Ага. Ты по делу?

У Ильзы присутствовал трудноуловимый прибалтийско-финский прононс, а сам голос был очень красивым, хоть и холодным — словно ручеек меж местных гранитных скал.

— Да. Слушай, к тебе в этом месяце не забегал еще один Сережка? Тот, который здоровый такой, друг Полинки. Ты ж знаешь их?

Мой вопрос нисколько не поставил Ильзу в тупик. Она, не раздумывая, коротко подтвердила:

— Ну да, было такое.

— А давно?

Она нахмурила лоб, припоминая. Потом полистала какую-то тетрадку:

— Ну-у, не так, чтобы давно. Это было… ага, вот! Как раз вечером…

Тут Ильза назвала дату: ту же самую, на которую ссылалась Варвара; аналогичная была зафиксирована и в моем блокноте. Я не подал виду, но спросил:

— Книжки, наверное, привез? И ты их в тетрадке сразу отметила, чтоб не забыть?

— Да-а! Откуда знаешь?

— Полинка сказала.

— Ага. Что-то не так?

— Не, все в порядке! Я просто дружу с ними, точнее — больше знаком с Полинкой. Хотел взглянуть — что они тебе отдали; если нечто редкое, могло бы и мне сгодиться. Но не успел: разминулись мы с ним, пока Полинка в экспедиции торчала… А я здесь с оказией, вот и забежал.

— А чего просто ему не позвонил? Он же и сейчас, как я поняла, в Питере. Сам сказал, что потусуется тут до приезда своего ламы…

— Да не отвечает у него телефон почему-то. Хотя мы собирались здесь пересечься, дело одно намечалось…

— Нет проблем! Сейчас я попробую. Может, ты просто по другому номеру звонишь? У него ж и питерская симка есть.

Она взяла мобильник и последовательно нажала пару кнопочек. Через секунду в трубке раздались длинные гудки вызова. Я напрягся и считал: один, второй, третий… Где-то на восьмом женский механический голос предупредил: «Абонент не может ответить. Пожалуйста, оставьте сообщение после звукового сигнала». Ильза выждала, а затем четко и без предисловий произнесла: «Тут тебя друг разыскивает, из твоего города приехал. Говорит, что у вас назначена встреча. Свяжись со мной, если можешь».

Я разочарованно выдохнул и расслабился.

— Ну да ладно…. А он тебе книги на реализацию оставил?

— Не, просто подарил. Зашел сюда, распаковал, выложил и говорит: «Теперь это твое добро. Мне они больше не понадобятся».

— Так и сказал?

— Ну да. — Ильза была немногословной финской девушкой.

— А почему «не понадобятся», не сказал?

— Нет.

— Но ты не удивилась, с чего вдруг человек с книгами расстается?

— Нет. Может, просто мне собирался приятное сделать. В магазине все сгодится. Ну а понравится какая — себе оставлю. Или подарю.

— Ясно. Покажешь?

— Да без проблем. Вон они — лежат стопочкой. Сядь за столик и полистай; если какая приглянется, скажи. А я пока поработаю.

Я перенес книги с полки, аккуратно разложил на свободной столешнице и начал перебирать почти новые переплеты, по привычке переписывая название каждого издания в блокнот. Ильза же полностью погрузилась в дела и не обращала на меня никакого внимания. Отложив последнюю, я понял, что их объединяло: все книги были сугубо обзорными или предназначались для начинающих; одним словом — не имели ничего общего с копиями тех древних текстов, что хранились у Сергея и Полины. Вернув стопку на место, я сделал вид, что разочарован:

— Да, похоже, и в самом деле ничего интересного! Слушай, а можно еще вопрос?

— Ага. Только побыстрее, я немного занята. А если честно — работы навалом!

— Скажи, какие новинки он заказывал за последние год-два? Дело в том, что мы с Полинкой иногда даем друг другу что-то интересное почитать; одним словом, обмениваемся книжками. Ну, чтобы не дублировать…

— Ага, — мгновенно отреагировала Ильза, — и тем самым снижаете мои доходы! Ну ладно, давай посмотрим: у меня в базе все есть.

Я раскрыл записную книжку и встал у нее за плечом, переписывая названия… Бон, история Бона, издания по бонскому Дзогчену… Пара переводов тантр, коренные тексты средневековых учителей и комментарии к ним.

Похоже, мои вопросы стали немножко напрягать владелицу магазина, и я решил закругляться:

— Ладно, в любом случае спасибо. Кстати, не помнишь, где Сережка собирался остановиться?

— Не-а… Не сообщал.

— Он же и у тебя, по-моему, как-то гостил? — полуутвердительно и как бы невзначай поинтересовался я.

— Да, — ответила Ильза: после паузы и слегка запнувшись. На ее очень белой матовой коже появился предательские розовые пятна. — Но это, как говорится, «было давно и неправда». — Тут она смущенно отвела глаза.

Я собрался было раскланяться, но в это время из-за дальних стеллажей выглянул какой-то молодой человек. Оказывается, все это время мы были не одни.

— Я все тебе разложил, по партиям, — сообщил он. — Отдельно тханки, отдельно капалы. Статуэтки поставил рядышком…

Он перевел взгляд на меня.

— Извините, а вы… а ты Серегу ищешь, да? Случайно услышал…

Я подзадержался с ответом, разглядывая незнакомца.

Мне он как-то сразу понравился. Около сорока. Длинные волосы, аккуратно зачесанные назад, вполне пристойная небритость. Залихватские бачки, словно у гусара, выставленного из полка за шельмовство и передергивание в карты. Нездешний загар. Спортивный стиль одежды, спортивное же сухое сложение. Обликом он напоминал какого-нибудь скалолаза-экстремала или, скажем, высушенного солнцем и ветрами проводника по сильно пресеченной местности. Выговор у него был подчеркнуто питерский — манерный, вежливый, но уж слишком медлительный и тягучий. Вдобавок, как выяснилось позже, он имел весьма утомительную привычку повторять одни и те же фразы по несколько раз и в разных вариациях, снабжая их перебивками типа: «ну-у», «во-о-от».

— Ага, спасибо, — переключилась на него Ильза, — кстати, знакомьтесь! Это — Лёня, Леонид…

— Пилатов? — неожиданно вырвалось у меня. Парень заулыбался:

— Во, блин, откуда такая всемирная известность? Мы что, встречались?

— Нет. Но Серега о тебе рассказывал… Вернее, Полинка, — поправился я.

— А-а, понятно… Так что, ты его ищешь?

— Да как-то разминулись мы! Разными дорогами двигались, — я сформулировал ответ уклончиво и неопределенно.

— Мальчики, проваливайте в другое место, — недовольно и твердо произнесла Ильза, — я из-за болтовни и так потеряла кучу времени. А оно дорого!

«Ну что же, вполне современная деловая женщина: скупа на эмоции, время… и деньги, — подумал я. — Да и гость хорош: проторчал тут битых полчаса, но так ничего и не приобрел. А последнее — хоть и не столь обязательно, но крайне невежливо! Ничего-ничего, моя родная; пожалуй, я, знаю, как быстренько переключить твое настроение!»

Полковник подошел к первой попавшейся полке и немного наигранно воскликнул: «Подожди, не выгоняй! Ну разве можно покинуть такую пещеру чудес, ничего не прихватив с собой?!»

Я выбрал, не прицениваясь, пару красивых четок и два миниатюрных медальончика с изображениями Гуру Ринпоче — для Иринки и Дашки, а себе на дорожку прихватил карманное издание Дже Гампопы: я видел подобное в руках Варвары и даже успел сунуть в книгу свой любознательный нос. Последней взял с полки какую-то бандану с замысловатым орнаментом и протянул покупки Ильзе.

Та моментально расцвела:

— Наверняка на подарки набрал?

— Да, — подтвердил я, — причем замечательным людям!

Она, одобрительно улыбаясь, мгновенно оформила заказ, вывела пару бланков на принтере, упаковала покупки и протянула пакет. Я расплатился, попрощался и двинулся было к выходу, где терпеливо поджидал Леонид.

— Погоди, — остановила меня Ильза. Она выбрала небольшую пачку каких-то чудесно пахнущих благовоний. — А это — от меня! Просто так. И заходи, когда снова приедешь!

Я искренне поблагодарил ее и свернул пакет вчетверо… «Мотай на ус, Бродяжка, — думал я, — иногда друзей создают и такими вот нехитрыми методами. А девчонка — все равно однозначно хорошая!»

࿇࿇࿇

В это время на столе пискнул телефон; наверное, пришла какая-то смска. Ильза мельком взглянула на экран и удивленно протянула трубку. Нежданное сообщение гласило:

«Я знаю! Но пока связаться с ним не могу, занят. Всему свое время.

Целую, любимая! С.»

Глава 102. ТОРГОВЕЦ ДХАРМОЙ

— Набери его, а?!

Ильза пожала плечами и еще раз нажала на кнопку вызова.

— Странно… — она показала мне дисплей. — Вне зоны доступа. Словно он сразу же отключился. Или куда-то быстро-быстро передвигается, как на метро, вот и возникают провалы в связи…. Бывает.

Я набрал тот же номер со своего телефона. Отвратительно бодрый автоответчик радостно предупредил, что и моя попытка оказалась тщетной.

Мы распрощались и вышли на улицу. За проходной я открыл пакет, чтобы рассмотреть обновки. Лёня окинул оценивающим взором мои приобретения и коротко констатировал:

— Буддийский ширпотреб… Слушай, вот если тебе в самом деле нужны эксклюзивные вещички, обращайся. Доставку и качество гарантирую!

— Разбираешься?

Его лицо расплылось в самодовольной улыбке. Он торжественно протянул руку и еще раз, подчеркивая каждое слово, представился:

— Леонид. Точка. Торговец Дхармой.

— Это как?

— Ну, ты ж, наверное, знаешь, кем я работаю, не?

— Что-то вроде директора агентства путешествий.

— Во! Именно. Основное направление — продажа туров по всяким «святым тибетским местам». Большой, кстати, спрос… Мистика и прочее. Едут туда, в основном, всякие офисные хомячки, чтоб потом похвастаться и фотки показать: «Это, в натуре, я в Бодхгайе!» Ну или на фоне Гималаев.

И еще одна категория мотается: менее богатая, зато с головой у нее похуже. Ищут «места силы», «сакральное озеро Маносаровар», «в этой пещере медитировал сам Миларепа»… Но всем им нужны гиды, сопровождающие, носильщики, переводчики и прочие. Всех надо перевезти туда-сюда, рассовать по гостиницам или гестхаузам. Страховки, снаряжение, кислородные баллоны — всего не упомнишь! И, что большой плюс, каждый норовит набрать подобного барахлишка. Кому-то требуется подешевле, а кто-то жаждет «эксклюзива». В любом случае, я знаю, где можно купить и то, и другое. Ну и Ильзе периодически кое-что подкидываю — по ее заказам. Друзьям — тоже. На последних, кстати, стараюсь не наваривать.

— Понятно, — коротко ответил я.

— Кстати, наблюдал из-за полок, пока вещички расставлял, как ты жадно на нее посматривал! Я б и сам не прочь… но руки и другие части тела пока не доходили. Хорошая девка! Соглашаемся?

— Мда, соглашаемся, — я постарался уклониться от оценки своей новой знакомой.

— Слушай, брат, — он незаметно перешел на фамильярное обращение, но в общем русле нашего трепа это выглядело вполне естественным, — у меня сегодня удачный день: подзаработал бабулек! Не хочешь ли слегка дернуть? Я угощаю.

— И я угощаю. Тем более, в первой половине дня — это всегда чудесно, когда дел нет…

— А у тебя вообще какие планы?

— Пока — никаких. Потом двинусь на лекцию, поищу там Серегу. Ты как?

— К кагьюпинцам? Не-а! Я у них бывал в центре… раньше. Но, в основном, чтоб с глупенькими молодыми девками поближе познакомиться… Да фиг с ними, с буддистками! И с лекцией — тоже! Слышь, братик, лучше пойдем к одной… Короче, принимает она индивидуально, правда дороговато. Я разок сделал ходку, потом другой; веришь — влюбился! А втроем будет веселее. Изумительная девчушка! Кстати — оказалась разрядницей по гимнастике. Растяжка у нее — долбанешься! И позы — тоже.

— М-м… Я все больше по любви.

— Ну-у, как сам знаешь…

Мы вышли на проспект. Я слушал его тягучий обстоятельный треп о достоинствах и недостатках баб и наслаждался самой обстановкой. Питер я любил! Через пять минут мы занырнули в полуподвальную кафешку. Она пустовала. Судя по взаимным приветствиям у стойки, Лёня числился тут среди завсегдатаев. Мы заказали по коньячной стопочке с сыром и долькой лимона. И уединились под кондиционером.

— За все хорошее, — он протянул рюмку, и мы со звоном чокнулись. — Так ты, выходит, друг Серого?

— Нет, скорее Полины. Еще точнее — знакомый.

— О, — оживился Леонид, — классная дакини! Но, увы, нельзя: перед товарищем неудобно будет. Да и она на меня не смотрит; уж не знаю, чем ее таким Серега приманил… Как-то раз на ретрите отдыхали мы на речке всем кагалом, так веришь, у меня встал от одного ее цыплячьего вида! К тому же — девка принципиально нигде и ничего не бреет, совсем как во времена моей молодости. Даже запах от нее какой-то необычный, не как от других. Феромоны что ли иной породы? … Ну и мне аж самому стыдно было, пришлось трусы поскорей натягивать. Она, конечно, заметила, но виду не подала, разве что хихикнула! … А ты сам-то не пытался?

— Не-а. Разве что спали пару раз вместе. Просто спали. В обнимку, но целомудренно!

— И все?! Во дурак! — искренне возмутился Леонид.

— Это вы на том ретрите перезнакомились? — спросил я, чтобы сменить тему. Почему-то мне очень не хотелось обсуждать Полинку.

— Да. Потом переписывались-перезванивались, периодически встречались на разных мероприятиях. Я в турпоездку зазывал, но им все недосуг было. А в этом году Серегу опять спина прижала, вот он и объявился. Я его в клинику отправил. Уж не знаю, что там с ним делали…

— Так ты его, получается, видел не так давно?

— Да. Первый раз — когда он ко мне прилетел. Я его свел с нужными врачами… Тибетская медицина, китайская… Огромное количество шарлатанов, масса случаев надувательства легковерных туристов, но иногда можно выйти и на хороших специалистов. Правда везде жутко дорого!

— Ну и чем лечение закончилось?

— Я не в курсáх! Но Серый очень благодарил. Или что-то там у него срослось, или на место встало. Я, помню, подкалывал, чтоб он теперь и потенцию подлечил, но тот отшутился, что у него на оставшуюся жизнь хватит… Не, не так! Он сказал: «На мое последнее воплощение — точно хватит!»

— Это как? — удивился я странной формулировке.

— А черт его знает! Я еще прикололся: «Что, неужели ты вот-вот реализуешься? Решил бросить нас, сирых и убогих, в в океане сансары?»

— И что в ответ?

— Засмеялся, как и обычно.

— А второй раз?

— Уже здесь, в Питере. Не так давно. Специально не запоминал, но примерно в тот же день, что тебе Ильза назвала… Да, пожалуй!

— Ну и как, все у него нормально было? Сам видишь: телефон не отвечает, а мне он нужен! Как выглядел?

— Выглядел, как я в восемнадцать лет, — усмехнулся Лёня. — Бодрый, коротко подстриженный, хорошо отдохнувший. Расслабленный. Я его тоже к девкам зазывал, но он куда-то торопился. Поболтали-посмеялись и разошлись… Столкнулись с ним, правда, как-то очень странно. Иду по Невскому и вижу кафешку, в которой мы как-то заседали, типа такой же. И думаю: «О! Интересно, как там Серега поживает? Вылечили его?»

И тут смотрю: бац! Он рядом со мною! Лоб в лоб. Я еще сказал: «Долго жить будешь, только что тебя вспоминал».

— Про свои планы в городе не рассказывал?

— Весьма туманно. Я так ничего и не понял. Давай, кстати, еще по стопке закажем… Ну так вот: то ли он здесь собирался ошиваться, то ли между Питером и Москвою курсировал по каким-то делам. Точно знаю одно: Серый планировал на море — на ретрит, который там вскорости начнется. Я, кстати, сам туда рвану: хочу кое-какие вещички реализовать. Дзогченовцы люди богатые, так что спрос будет! А ты?

— И я собирался. Серьезно!

— В натуре, брат? Ну вот и отличненько! Тогда давай так сделаем: мотнемся на вокзал, купим билеты и вечером отчалим… Только смотри, какая штука: потихоньку наступает сезон, народу — тьма! А я, признаться, по-мажорски привык ездить с удобствами: от купе и выше, с кондиционером и обслуживанием. У тебя денежек-то хватит, если места в одном вагоне брать?

— Хватит, не переживай! — я непроизвольно погладил карман.

— О’кей, брат! Тогда хлопнем еще по две, а то и по три, и двинем. А потом я — по бабам, ты — по ламам!

Лёня рассмеялся собственной шутке и нетерпеливыми спортивными шагами энергично направился к стойке бара. Ему хотелось повторить.

Глава 103. КОМАНДИР «КАГЬЮПИНСКОГО СПЕЦНАЗА»

Мы потеряли много времени, толкаясь в душной очереди на вокзале, вот почему я примчался на лекцию, когда и холл, и зал уже заполонила огромная толпа. И какая! Она разительнейшим образом отличалась от сдержанных и вежливых людей среднего и старшего возраста, с которыми мне довелось повстречаться в подмосковном линге.

Во-первых, ее подавляющую часть составляла молодежь, исходя из внешнего вида которой можно было предположить, что я ошибся адресом и угодил на тусовку неформалов или концерт какой-нибудь панк-группы.

Девчонки были смешливыми, завлекательными и вызывающими: кто-то украсил себя тугими косичками дреддов, кто-то выбрил половину головы и выкрасил оставшуюся шевелюру в броские цвета. Иные, наоборот, выделялись из толпы роскошными гривами, распущенными чуть ли не по пояс. Многие щеголяли мудреными татуировками и рвано-стильными обносками.

Парни же были как на подбор: собранные, спортивные и поджарые. Было заметно, что такое завидное состояние достигалось физической работой и образом жизни, а не тупым «качанием» в спортзалах… Многие либо коротко стриженные, либо (для простоты) — бритые наголо. Преобладал армейский стиль одежды: зеленые камуфляжные штаны, куртки и футболки защитного цвета. В общей массе ребята напоминали тренированных экс-спецназовцев, решивших отдохнуть и развлечься где-нибудь на природе, прихватив любимых подруг. С одним только «но» — в отличие от «качков», у них были жизнерадостные, открытые и осмысленные лица. Одним словом, любой другой человек, рискнувший пощеголять в монашеских и прочих «духовных» одежках, оказался бы белой вороной в этой деятельной и крепкой компании.

Во-вторых (это было заметно как внешне, так и на внутреннем уровне), в зале царила абсолютно другая энергетика: молодая, веселая и созидательная. Толпа непрерывно тусовалась туда-сюда, постоянно раздавались веселые возгласы: многие, судя по всему, были хорошо знакомы. Редкая встреча обходилась без ненаигранных объятий и поцелуев. Я заметил также, что многие из собравшихся были разбиты на пары «мальчик-девочка». Каждая такая пара выглядела на редкость гармонично, будто единое самодостаточное существо с двумя головами. Несмотря на царящую видимую простоту в отношениях, к женскому полу здесь относились уважительно, с изрядной толикой заботы. Ребята исправно таскали за своими подругами любую поклажу, терпеливо отстаивали буфетную очередь, чтобы потом, протиснувшись сквозь толпу, снабдить их чашечкой кофе и чем-нибудь съестным. Стулья и скамейки в холле отсутствовали, но и эта проблема была решаема: парни запросто усаживались на голый отполированный бетонный пол, располагая своих спутниц на коленях.

Хватило всего десяти минут, и внезапно я почувствовал себя комфортно и уверенно, словно и не работал сейчас «на земле», не таскал в кармане полковничье удостоверение вперемешку со стопкой фальшивых «корочек», а тусовался среди старых добрых знакомых и единомышленников. Такого чувства не возникало уже много-много лет: ни в среде коллег, ни на бесчисленных пьянках с друзьями. И дело было вовсе не в том, что по внешнему облику или полувоенной экипировке я вполне вписывался в эту непривычную среду: что-то происходило и творилось совсем на ином уровне! Присутствовал какой-то неопределимый, но явственный момент узнавания, будто спустя много лет я вернулся в старую, родную и шумную школу и вновь повстречался с одноклассниками.

Толпа была не только молодой, но и интернациональной. Мое чуткое ухо улавливало то обрывки польского, то немецкую речь, то пару фраз на английском.

Повсюду валялись рюкзаки. К столикам с книгами нельзя было протолкнуться. Все подоконники были оккупированы молодежью, увлеченно жующей бутерброды под кофе или чай. Я тоже подкрепился и решил продолжить разведку на местности. С этой целью наш изобретательный полковник поймал за руку общительную девушку в суперрваных джинсах, кедах, щедро унизанную пирсингом (я слышал, как друзья называли ее Еленой), и притянул к себе, изображая объятия. Она нисколько не удивилась и лишь округлила губы, припоминая, где мы могли видеться ранее.

— О, привет, — непринужденно произнес я, — легка на помине! Слушай, Ленка, только что приехал. Скажи, наших не встречала? Потерялся я что-то…

Та секунд пять копалась в памяти, пытаясь опознать мою немного потасканную физиономию, а потом воскликнула:

— Класс! Привет! Ой, не помню — откуда ты?

Я назвал свой город. Она обвела холл взглядом.

— Так вон же твои!

— А-а, не заметил! Спасибо тебе. Еще увидимся…

— Кармапа ченно! — дружелюбно откликнулась она и ускакала дальше.

Я двинулся было к группке молодых людей, указанных Ленкой, но в это время по холлу пронесся какой-то шумок и все тут же беспорядочно ломанулись в зрительный зал. Путь был перерезан, и я позволил веселой толпе увлечь себя в боковой проход.

Зал был уже битком. Я с трудом разыскал свободное кресло рядом со смешной маленькой хиппушкой, раскрашенной сразу в три цвета. Та раскинула потертую джинсовую куртку аж на два кресла, заняв пространство еще под кого-то, но, узрев растерянного дядю, тщетно озирающегося в поисках места, сжалилась и потянула за руку:

— Падай сюда! Наверно не придет.

— А если придет? — я уже воспользовался ее щедрым приглашением и с удовольствием опустил зад на мягкое сиденье.

— Его проблемы, — коротко констатировала хиппушка и убрала босые ноги с кресла предшествующего ряда.

В это время зал одновременно загудел и зааплодировал. На сцене внезапно возник какой-то крепко сбитый человек, по внешнему виду похожий на опытного главнокомандующего всего «буддийского спецназа», оккупировавшего зал. На вытянутых вверх руках он уверенно нес огромное кресло, которое, при ближайшем рассмотрении, вполне могло оказаться мини-диваном. Напрягшиеся бицепсы сильно походили объемом на мои бедра. Лицо пересекали множественные морщины; армейский «ежик» был ослепительно седым.

— О, лама! Наконец-то! — оживилась юная соседка и устроилась поудобнее, подобрав ноги под себя и облокотившись о мое плечо. Потом восхищенно пробормотала:

— Попробуй, потаскай такие штуковины, когда тебе за семьдесят! Мой дедуля обрушился и сдох бы на первом метре! А папочка — обосрался!

Лама мягко и бесшумно приземлил диванчик поближе к краю сцены. Он приветственно помахал залу, плюхнулся на сиденье и привычным жестом нацепил беспроводную гарнитуру.

Чуть пониже меня, явный немец или скандинав. Жесткими чертами лица, массивной упрямой челюстью и комплекцией он напоминал слегка постаревшего Шварценеггера в роли командира «морских котиков». Теперь-то я мог воочию убедиться — кто являлся образцом для подражания всех собравшихся: вместо ожидаемых бордовых одеяний-занавесок лама был облачен в поношенные камуфляжные штаны и тельняшку, приобретенные, скорее всего, в армейском «сэконд-хэнде».

Рядом возникло еще одно кресло, поменьше, а в нем тут же материализовался переводчик. Учитель широко потянулся, разминая мышцы, потом внезапно стащил кроссовки и расположил их рядышком с диванчиком. Дошла очередь и до носков, которые он аккуратно развесил на подлокотнике.

С дальних рядов раздались иронично-громкие аплодисменты.

Лама оглядел зал, весело и быстро произнес, адресуясь к переводчику, пару-тройку длинных фраз. Тот засмеялся и принялся за работу:

— Итак, привет! Не беспокойтесь — носки чистые!

Те, кто знают меня достаточно давно, понимают, что я делаю это не только с целью проветрить свои уставшие ноги. И, тем более, не для эпатажа. Как результат, в подобных случаях первыми наш зал покидают люди, которые пребывали в уверенности, что гуру должен витать где-то в облаках, а после посещения им отхожего места там обязательно пахнет цветами и благовониями. Так отсеиваются те, кто считают, что лама, наставник — это неизбежно эфемерное, «святое» и недоступное существо.

Кстати, даже сам Будда Шакьямуни не хотел видеть в учениках зависимых людей, бездумно обожествляющих гуру и слепо подчиняющихся ему. Для своих последователей Будда — это друг и помощник на пути. Он не командует, не приказывает, а собственным примером демонстрирует, чего можно достичь с помощью правильного воззрения и методов…

Я мельком оглядел зал и отметил точность его слов: действительно, ламу здесь держали за друга или старшего товарища. И если в подмосковном линге после появления Ринпоче все умиленно складывали ладошки в районе груди или живота, как-то неестественно изгибались, тщательно изображали приветливые улыбки, замирали и умолкали, то сейчас в зале продолжалось броуновское движение: кто-то куда-то перемещался, кое-где вполголоса разговаривали, а кто-то дожевывал остатки бутерброда. Ламу, похоже, это только забавляло: он действительно всецело принимал окружающую остановку таковой, какая она и была. Что интересно — даже меня самого нисколько не шокировало подобное «непочтительное» отношение к учителю; чуть позже я пришел к выводу, что у его учеников просто наличествовал абсолютно другой, более мощный источник внутренней энергии, не позволявший им долго пребывать в бездеятельности.

— Второй тип людей исчезает с вводных лекций, когда я начинаю весьма прозрачно шутить на темы секса и отношений «мужчина-женщина»: так отсеиваются люди, считающие свое тело «греховным», а любовь — не средством для быстрейшего просветления, но чем-то грязным, табуированным, постыдным и запретным… Кстати, самый поразительный пример непредвзятого отношения к обнаженному телу я имел честь наблюдать в Дании — стране, славящейся свободой, и посему — свободными  отношениями между полами. Как-то в руки к пожилому тибетскому ламе случайно попал весьма специфичный глянцевый журнал, снабженный излишне детализированными изображениями женского тела. Любой из мужчин, просматривая его, неизбежно оценивал бы отдельные фотографии, останавливаясь на приглянувшихся ракурсах. Но лама методично пролистал его без задержек — ибо для него все окружающее давным-давно являлось Чистой Страною. И я уверен, что в великолепии обнаженных тел он узрел лишь полное совершенство дакини.

И третья категория убегает, когда я делаю неполиткорректные заявления относительно отношений между цивилизациями, движущимся по разным векторам: либо по пути уважения человеческих прав и взращивания лучших человеческих качеств, либо по пути насилия и угнетения любых свобод. Эта группа целиком состоит из людей, нацепивших на себя «буддийские розовые очки» и не способных думать самостоятельно или трезво просчитывать последствия тех неумных действий, которые порою принимаются современными политиками-популистами или новоявленными диктаторами.

Но следствием моих провокационных действий является тот непреложный факт, что в зале остается одна элита, с которой наконец-то и можно приступать к совместной созидательной работе! Это именно те ученики, кто в наивысшей степени пригоден к дальнейшей практике Алмазного пути, или Ваджраяны. В результате наши ряды редеют, но, по-крайней мере, мы всегда находимся в хорошей компании…

В зале раздался дружный смех.

— Вот именно! — подтвердил лама. — Чувство юмора, улыбка всегда обладают способность приподнять нас над окружающей ситуацией и, заодно, отсекают от наших центров массу экзотических персонажей. Алмазный путь взращивает дружелюбных, радостных, самостоятельных и смелых людей; другие же на нем не задерживаются!

Однако я прослыву плохим учителем, если такими действиями лишь стану подталкивать трудных людей побыстрее осведомиться: «А где здесь выход из зала?» Поэтому я всегда могу указать им направление для дальнейшего развития — уже вне нашей школы Карма Кагью. Я не просто говорю напоследок: «Спасибо, что зашли! Всего вам самого доброго!» — но и даю несколько наставлений. В частности, советую людям, которые испытывают недоверие к собственному телу (а значит — к неотъемлемой и чистой природе будды), что им вполне подошла бы Хинаяна. Ну а тех, кто уверен в «греховности» любви и отношений между полами, неизменно заверяю, что где-то неподалеку всегда найдется добропорядочный и симпатичный священник, истово соблюдающий обеты безбрачия.

В зале опять засмеялись. Заслышав об «обетах безбрачия», сидевшая передо мною молодая парочка нежно поцеловалась.

— Заметьте: в буддизме никогда не было миссионерства и стремления как-то завлечь людей. Мы не имеем в этом никакой необходимости на протяжении вот уже двух с половиной тысяч лет. В еще большей степени это утверждение относится к Ваджраяне; наши ученики не шныряют по улицам, не дергают досточтимых граждан за полы пиджаков и не зазывают их на сомнительные сборища… Религия, которая не находит сбыта — что может быть забавнее!

Однако определенное затруднение в нашем развитии представляют те люди, которые хотят как-то «присвоить» себе учителя, получить личный «доступ к телу» — в результате чего неизбежно возникает групповщина, «более» и «менее» близкие ученики. И посему я изначально отношусь ко всем вам одинаково. Меритократия — то есть определение ценности индивидуума исключительно по его полезности для общества в целом — единственный подход, который практикуется в наших центрах. Так пресекаются попытки установить в них «святую» и «церковную» иерархическую систему.

И наконец, чтобы предотвратить какие-либо сплетни о ламе, я намеренно выставляю свои отношения на всеобщее обозрение. Поэтому любая информация о моей личной жизни непременно оказывается открытой и доступной для всех вас. Так пресекаются слухи и недомолвки.

Но ученики вправе ждать от своего ламы и других действий. Когда они попадают к нам в Кагью, то в первую очередь воочию убеждаются, что здесь нет необходимости «играть в тибетцев», переодеваясь в чужие одежды, отбивая поклоны перед учителем и демонстрируя тем самым свою показную преданность. Поверьте, мы не нуждаемся в таких забавах, да и суть Алмазного пути вовсе не в этом! А когда люди еще и видят, что мы четко отделяем котлеты от мух, то есть восточную экзотику и чужую культуру — от сути учения Будды; например — не заставляем их, не вникая в смысл, заучивать и бормотать десятки непонятных страниц на чужом языке, то новички быстро осознают, что не угодили на сборище очередной восточной секты. И вот тогда-то у них начинается настоящая работа с единственным объектом, не подверженным изменениям, — просветленной природой собственного ума.

Я всегда прошу своих учеников помнить, что мы сознательно дистанцируемся от отсталого тибетского феодализма и средневекового общества, от ужасающей системы «правосудия», которая царила в нем, от беспомощного тибетского правительства и его политики. Мы — западные люди и не обязаны перенимать чужую культуру и слепо копировать замысловатые тибетские обряды, этнические обычаи и предпочтения: еду, одежду, танцы и прочее. Единственное, чем мы дорожим — это непрерывной тысячелетней линией передачи, в которую входили многие просветленные женщины и мужчины, и непревзойденными наставлениями, которые они применяли и приумножали. Они и служат Прибежищем. А сохранение и практика этого драгоценного наследия — является целью нашей жизни.

Вневременное учение Будды — словно прозрачный и кристально чистый алмаз: стоит уложить его на красную ткань, он с легкостью воспримет ее цвет, но по своей природе так и останется драгоценностью! Точно так же происходит, когда наставления и методы Дхармы попадают на новую, пригодную для них почву.

Мои ученики должны также четко осознавать: за чем именно они пришли в нашу школу. Тут они могут довериться утверждению одного из выдающихся лам современности: «Кто из тибетцев хотел развивать добродетель, тот шел в Гелугпу. Кто желал мудрости, примыкал к сакьяпинцам. Кто собирался медитировать — попадал в Ньингма. Ну а кто стремился к быстрейшему просветлению, неизменно оказывался в Кагью».

В любом случае — право выбора остается за вами!

Глава 104. КАК УХОДИЛ КАРМАПА

Лекция была обзорной, и многие вещи, о которых упоминал лама, казались знакомыми. Вот почему я поудобнее устроился в кресле и стал внимательно разглядывать окружающих, стараясь проникнуться настроениями и коллективными энергиями, царящими в зале. Но через пятнадцать-двадцать минут случилось странное: то ли на меня так подействовал негромкий ироничный голос ламы, то ли что еще, но я абсолютно неожиданно ушел в состояние, аналогичное тому, что внезапно возникло в ночном питерском поезде. Исчезло ощущение «себя», пропала граница между телесной оболочкой и «остальным». И тогда зал, ученики, учитель и я сам становились единым пространством, пронизанным светом и звуками… Иногда это ощущение усиливалось, потом внезапно пропадало, появлялось вновь. Оно не походило на какое-то «медитативное забытие», «транс» или состояние гипноза. Наоборот: я мог ясно и четко отследить, вернее — уловить, почувствовать мельчайшее движение в зале, чужое настроение, возникновение и исчезновение каждой своей мысли. Любая фраза ламы навсегда оседала в памяти и не требовала дальнейших пояснений.

Так продолжалось достаточно долго, пока я не услышал имя, вызвавшее какое-то тянущее предчувствие и вспышку мгновенного узнавания чего-то невероятно близкого, но упрятанного в дальних закоулках памяти… — «Кармапа».

— Когда Кармапа умирал, один из учеников находился рядом с постелью. Тот с сочувствием взглянул на проявления его грусти и ободрил: «Ты знаешь, на самом деле во время умирания ничего не происходит».

И сегодня я еще и еще раз хочу рассказать вам о величайшем примере жизни и смерти — уходе из телесной оболочки шестнадцатого воплощения главы нашей линии — Кармапы Ранджунга Ригпей Дордже. Его тело приняло на себя с полдюжины смертельных заболеваний, от которых он, казалось, нисколько не страдал; равно как не оказывали ни малейшего влияния те сильнодействующие препараты, которые назначали врачи. Кармапа по-прежнему оставался «энергетической бомбой», мощным просветленным существом, которое неизменно распространяло вокруг волны йогической радости. По воспоминаниям его доктора, «во время ежедневных больничных обходов оставалось непонятно — кто из нас был пациентом: он или мы». Когда врачи спрашивали: «Вам больно?» (ведь очевидно, что он должен был испытывать жесточайшие страдания) — Кармапа отвечал: «Нет, не сегодня!» — и улыбался.

Митчен Леви, его лечащий врач, поделился своими невероятными впечатлениями о Кармапе 5 ноября 1981 года — в день его ухода:

«Все, что происходило вокруг, противоречило нашим ожиданиям от смертельно больных. Мы были потрясены его заботой об окружающих. Так продолжалось до самой смерти. Однажды он заявил персоналу: "Вам необходимо понять важную вещь. Если я нужен, чтобы учить существ, если еще есть работа, которую надо выполнять, меня не победит ни одна болезнь. Но если работа закончена, то даже если привязать меня, я не останусь". Таким был Кармапа».

И далее врач рассказал:

«Как-то во время очередного обхода я отметил однозначные признаки наступающей смерти. Давление было низким, дыхание затрудненным. Он кашлял, его рвало кровью. Кармапе оставалось всего два-три часа. Я вывел Его Святейшество из комы при помощи лекарств и пустил в палату нескольких тулку для последних наставлений. Через сорок пять минут они вышли и сообщили, что "смерть откладывается"… И все современные медикаменты и средства не играли роли: Кармапа просто потешался над нами!

Я зашел в палату. Кармапа сидел на постели, широко раскрыв глаза. "Как вы поживаете?" — спросил он на плохом английском. Я был потрясен: всего за полчаса все процессы стабилизировались, а кровотечение прекратилось. Когда мы вышли, один из врачей сказал: "Посмотри на мою руку. Она вся в мурашках!"

Последующие десять дней Кармапа был практически здоров. Но затем вновь наступил серьезный кризис. У него наблюдалось внутрисосудистое свертывание, наступающее вследствие огромного количества токсинов, накопившихся в организме. Это неизбежно приводит к тромбозу, обширным кровоизлияниям и омертвениям тканей. Я предупредил его: "Все очень плохо". Но спустя пару часов давление вернулось к норме, кровотечение исчезло. Кармапа восседал на постели и общался со всеми нами.

Мой коллега-хирург признался: "Знаешь, каждый раз, когда я иду осматривать Его Святейшество, то чувствую себя совершенно голым. Как будто он в состоянии взглянуть сквозь меня, и мне следует чем-то прикрыться". Он непрестанно повторял: "Это — необычный человек". Другие сотрудники утверждали: "Мы христиане и не верим в буддизм, но должны признаться, что Его Святейшество — необыкновенный пациент", — словно у них возникало чувство вины из-за непонимания: как совместить прежнюю веру с опытом, возникшим в результате контакта с Кармапой.

Рак, сахарный диабет, воспаление легких, инсулиновый шок — после такого не возвращаются, но он оставался с нами. Через день его легкие отказались работать, и мы подключили Кармапу к искусственной вентиляции на тридцать шесть часов. На следующее утро на десять секунд остановилось сердце. Фактически он был мертв. Мы реанимировали его, и состояние улучшилось, несмотря на низкое давление. Хотя, по некоторым признакам, вдобавок произошел инфаркт. Затем давление упало еще ниже; новые лекарства не помогали, и я видел на мониторе его умирающее сердце. Мы стали давить на грудную клетку, хотя отлично понимали: "Это конец!"

Реанимационные мероприятия, включая уколы адреналина в сердце, продолжались сорок пять минут. Наконец мы сдались. Я отправился звонить остальным ринпоче, а когда вернулся, персонал уже почти разошелся; оставшиеся отключали приборы контроля и жизнеобеспечения. И тут я взглянул на монитор давления: он показывал сто сорок на восемьдесят! … "Не может быть! Это кто-то задел датчики", — подумал я, но тут медсестра закричала: "У него есть пульс! Пульс!" Кто-то из учителей постарше похлопал меня по плечу, словно говоря: "Такое невозможно, но случается".

Я был на грани обморока.

Сила осознавания Кармапы еще раз вернула ум в тело, чтобы проверить — можно ли использовать его дальше. Она заново запустила процесс жизнедеятельности. Это чувствовалось всеми! Я опять побежал звонить: "Кармапа жив! Некогда рассказывать!" — и метнулся обратно.

Работа сердца и давление наблюдались на протяжении пяти минут. Но потом Его Святейшество осознал, что тело полностью разрушено. И распрощался с ним. Но даже после смерти он умудрялся поражать всех нас: в течение последующих двух суток его сердечный центр был отчетливо теплым, а кожа — эластичной, словно Кармапа был жив».

Лама прервался и непроизвольно провел тыльной стороной ладони по глазам. То, что блестели они отнюдь не от яркого света софитов, было понятно даже с моего места.

— Я не присутствовал при смерти его физического тела. Но Кармапа ясно знал о дате ухода из этой оболочки и, более чем за год, четко указал мне лично — в какое место следует прибыть. И теперь я расскажу о собственных впечатлениях.

Тело нашего коренного ламы было доставлено из США в монастырь и помещено в специальный ящик высотою не более двух футов и со смотровым окошком, которым, однако, почти никто не рискнул воспользоваться. В нем Кармапа и сидел на протяжении сорока пяти суток в верхнем зале: в окружении многочисленных посетителей, масляных светильников и благовоний. За это время некогда могучий господин (ростом примерно 180 сантиметров и весом около 100 килограммов) сжал свое тело до размеров маленького ребенка. Несмотря на жару и отсутствие бальзамирования, не было видно никаких признаков разложения, лишь посерело лицо, завешенное полупрозрачной тканью. Я хорошо убедился в этом, потому что рассмотрел все детали — специально, чтобы потом рассказать о них вам. Его мышцы сохраняли упругость; это я понял, когда коснулся головой его ноги.

Настал день кремации. Поленья погребального костра доверили поджечь монаху, который раньше не имел никакой связи с Кармапой. В ясном и безоблачном зимнем небе внезапно появилась огромная радуга; когда одна из немецких учениц сфотографировала ее, то впоследствии на снимке можно было различить проявившееся лицо ламы. Над собравшимися кружил огромный орел.

Когда дрова прогорели, из пламени выкатился странный предмет — какой-то сине-черный шар. Подняв его, мы поняли, что это — не сгоревшее сердце Кармапы. В пепле впоследствии нашли спекшиеся глаза и язык, остатки костей с проявившимися на них мантрами, жемчужины и маленькие шарики из золота и серебра.

Учитель прервался. В зале царила полная тишина.

— И сейчас в моем гау находится часть этих реликвий. Итак, благословение линии передачи навсегда осталось с нами: в настоящий момент его продолжает нести Семнадцатый Кармапа Тринле Тхайе Дордже. Многие из учеников уже успели повстречаться с ним во время его визитов в Европу и в вашу страну.

Прошло часа полтора, назревал перерыв, и лама перевел разговор на какую-то другую тему. Минут через шесть он решительно встал:

— Увы, но мой мочевой пузырь уже разрывается от напряжения. Все желающие могут либо передохнуть, либо присоединиться.

Зал грохнул от хохота. И я тут же устремился на улицу — перекурить.

Глава 105. РЖАВЫЙ ГВОЗДЬ

Вторая часть лекции была полностью посвящена ответам на вопросы. Попутно народ продолжал свое непрестанное и хаотичное движение: с периодичностью в десять-пятнадцать минут кто-то обязательно подходил к ламе для благословения, в котором тот никогда не отказывал. Он умудрялся полноценно общаться с залом, попутно прикладывая гау к макушкам учеников и отвечая на их вопросы, просьбы и пожелания… Публика собралась действительно разношерстная (это понимал даже я), некоторые пришли сюда впервые — скорее из любопытства и желания поглазеть на «настоящего ламу», нежели из интереса к буддизму, — поэтому и содержимое отдельных записок, а их набралась целая коробка, было под стать самим вопрошавшим.

«Есть ли жизнь на Марсе?» … «Что ты думаешь по поводу учения Шри Шри Шри Бабы?» … «Если я пью каждый день, но у меня нет привязанности, я алкоголик или нет?» … «Я — девушка; живу с парнем, но у меня есть еще один молодой человек. Что делать?»

Другие умники, наоборот, погружались в безумные глубины религиоведческого «сравнительного анализа» — бессмысленного и пустопорожнего философского метода, от которого меня тошнило еще в университете! «Что вы можете сказать о коренных различиях сватантрики прасангики и доктрин кашмирского шиваизма?»

Но лама не раздражался и терпеливо отвечал на все вопросы. Похоже, его выручало врожденное чувство юмора, ибо шутил он непрерывно, практически на протяжении всей лекции и делал это с самым невинным видом. Так, упоминая о практике переноса сознания, пхове (ретрит по ней должен был начаться через день), и физических знаках, проявляющихся при ее реализации, учитель заверил:

— Как правило, результаты возникают у всех; лишь некоторым требуется повторный курс. Мы специально внимательно осматриваем ваши умные и благородные черепа, чтобы убедиться в успехе: появлении на макушке небольшого отверстия, кровоточинки. Ну а для тех, кому не помогли даже повторные занятия, у меня всегда имеется вот это…

Лама покопался в многочисленных карманах армейских штанов и внезапно извлек на свет огромный ржавый гвоздь, который радостно продемонстрировал мгновенно развеселившемуся залу. Моя соседка-хиппушечка пребывала в полном восторге!

Следующая записка, судя по стилю и запутанной фабуле, поступила от какой-то девчонки, сбивчиво излагающей многочисленные проблемы с мужем и его родственниками. Переводчик зачитал ее, потом вполголоса, насколько возможно, пересказал учителю. Задача была действительно не из легких, но лама мгновенно ухватился за самую суть:

— Для обычного человека такой вопрос и последующий поиск решения являются сложной проблемой. Но ты, как я полагаю, считаешь себя практикующим буддистом, поэтому, используя наставления Шакьямуни и других учителей, попробуй отнестись к ней внеличностно. И тогда у тебя появятся сразу несколько вариантов.

Для начала ты должна понять — ни одна ситуация не возникает «просто так». Любая проблема проявляется как в силу наработанных ранее кармических связей, так и в результате стечения вторичных обстоятельств. Поэтому глупо винить в неприятностях лишь одну сторону; следует осознавать, что в «танце», который исполняют муж и жена, задействованы оба партнера. И они совместно выстраивают свою жизнь и отношения. Соответственно, все межличностные трудности, появившиеся на пути, рождены ими вдвоем, в паре.

Будда никогда не ограничивал людей: «делай только так», — но предоставлял им как свободу, так и полноту выбора методов преодоления тех или иных жизненных неурядиц. Я не могу дать определенный совет, потому что доподлинно не знаю твоей ситуации, но хочу лишь отметить следующее.

При возникновении такой проблемы с мужем, его родственниками и прочими трудными людьми, необходимо ликвидировать самое опасное: моменты физического насилия и психологического давления. Я напомню также, что ты являешься свободным человеком, живущим в свободной стране, и имеешь все права, в том числе — право защищать и ограждать себя от оскорблений и унижений: как путем развода, так и в цивилизованном судебном порядке. Вполне разумно никогда больше не встречаться, не общаться и не контактировать с людьми, приносящими подобные проблемы, и «заморозить» все мысли на эту неприятную тему. И потом, получив такой замечательный опыт, хорошенько осмыслить его и пообещать себе впредь быть умнее и не ввязываться в сомнительные ситуации. Но такой ограничительный подход характерен больше для Хинаяны, «Малой колесницы».

В Махаяне, «Великой колеснице», отталкивались бы от другого: понимания, что и муж, и его родственники, и ты сама являетесь абсолютно одинаковыми существами, страдающими от одних и тех же омрачений. Все вы равны в своих попытках избежать страданий и желании добиться счастья… Ну а что именно вы по отдельности вкладываете в понятие «счастье» — это уже предмет для другого разговора. Затем учитель — представитель Махаяны — обязательно порекомендовал бы тебе осознать, что люди по своей природе не плохи или злонамеренны, но, скорее, запутаны в ключевом моменте — непонимании текущего состояния, собственной природы и взаимозависимых отношений с окружающими. И, чем злиться в ответ, разумнее проникнуться чужой ситуацией — неизменным наличием омрачений и трех видов страданий у всех живых существ. Но сделать это необходимо не для галочки, а искренне.

Далее стоит хорошенько переосмыслить собственную жизнь, например, подсчитать свои активы — как вполне осязаемые, физические, так и невещественные. У тебя в любом случае есть личная свобода, образование, крыша над головой. Уверен, тебе не приходится голодать. Наверняка имеется работа, приносящая средства к существованию, родственники и друзья, готовые поспешить на помощь в нужную минуту… И это — уже хорошо!

Но, осознав, что ситуация на самом деле не так уж плоха, ты не останавливаешься, а тут же делаешь следующее: сравниваешь ее с жизнью людей, которые не принадлежат к категории «избранных». Задумайся: таких в этом мире большинство, еще точнее — около шести миллиардов человек! У них нет своего жилища, постоянных источников доходов; они страдают от жесточайшего голода и тяжелых болезней. Да и в ближайшем будущем у них не предвидится возможностей насытиться, излечиться или как-то изменить личную ситуацию. И они вынуждены страдать всю жизнь…

Даже в нашем свободном, цивилизованном и относительно счастливом европейском обществе многие тяжело болеют, лежат парализованными на больничных койках или годами пребывают в коме. А иные скоропостижно умерли или трагически погибли совсем молодыми, не дожив даже до юности.

Если тщательно проанализировать все вышеперечисленное и сравнить состояние человека, прикованного к аппаратам жизнеобеспечения, с собственной ситуацией, то можно легко понять: как много преимуществ и причин для радости имеется лично у тебя! Ты свободно передвигаешься, дышишь, смеешься, общаешься с друзьями, растишь детей. Ты в состоянии выбирать место жительства, способ заработка, сексуальных партнеров или любимых людей, образ и стиль жизни. Хотя конечно же — и буддисты с этим не спорят! — попутно ты время от времени страдаешь от каких-то болячек, трудных отношений с мужем, потери близких и прочего. Но когда ты оценишь, а главное — проникнешься преимуществами личной ситуации по сравнению с чужой, собственная жизнь предстанет пред тобой в ином свете. Для этого иногда достаточно прочитать утром пару правдивых газет или посмотреть новости из стран «третьего мира». И тогда жалость к себе мгновенно улетучится. Ибо она сменится неподдельным состраданием.

В Махаяне стараются вообще не держать трудных людей за врагов. В ней постулируется, что «недоброжелатели — наши лучшие учителя», иначе как еще мы могли бы проявлять и взращивать свои лучшие качества: сочувствие, терпение, выдержку и так далее. В «Великой колеснице» мы используем равностный подход ко всем живым существам и помогаем им по мере сил, но при этом — не даем окружающим садиться на шею, не становимся «спонсором», «мамочкой», «жилеткой», «мишенью для битья»! Ибо, проникшись высокими идеями о сострадании и бодхичитте, позволять манипулировать собой весьма неразумно.

И теперь я вкратце расскажу об эффективных методах развития благих качеств собственного ума. На санскрите они называются парамиты («переправляющие на другой берег»), мы же предпочитаем называть их «освобождающие действия».

Первая парамита — щедрость. Она бывает трех видов, и я упомяну о них по нарастающей. На материальном уровне мы делимся с людьми тем, что необходимо для их выживания. Это может помочь, но главное — осознавать, что в подобных случаях они очень легко становятся зависимыми. Второй вид — обеспечить им достойное образование; то есть, выражаясь образно, дать людям ложку вместо того, чтобы кормить с руки. И третий, наивысший, — даровать им освобождающие наставления. Именно они делают людей самостоятельными и свободными.

Вторая парамита — осмысленное поведение на уровнях тела, речи и ума. На физическом уровне мы обеспечиваем необходимую помощь (допустим, если человек болен или немощен), защиту (в случае преследований по политическим, расовым и гендерным мотивам или иной опасности), а также (если не носим монашескую рясу) — используем свое тело для дарования радости любви. На уровне речи мы всегда говорим осмысленно; соединяем, а не разобщаем и ссорим людей, не вводим в заблуждение, а также (при наличии искреннего интереса с их стороны) — делимся воззрениями и методами, ведущими к избавлению от сансары. На уровне ума мы полагаемся на закон причины и следствия, желаем окружающим всего наилучшего и испытываем неподдельную радость от их успехов и достижений.

Осмысленное поведение, опирающееся на буддийское воззрение, не следует путать с понятиями морали или этики: уж слишком часто на протяжении бесчисленных веков, ссылаясь на «нормы морали», государство преследовало и наказывало людей за мнимые проступки (если, конечно, до того их не ловила за руку церковь); этические же понятия и определения эфемерны, непостоянны и размыты. К примеру, всего пару тысячелетий назад обнаженная женская грудь была символом материнства и плодородия, а нагое тело — не средством для сексуального возбуждения или поводом для общественного порицания вследствие его «неприличности», но свидетельством здоровья и красоты. Так было в древнем мире — у греков, римлян и иных просвещенных народов, запечатлевших свое восхищение совершенным человеческим телом в многочисленных изображениях и скульптурах. Потом, в средние века, нагота внезапно стала «греховной», особенно с точки зрения представителей разнообразных ближневосточных религий. Сейчас же за ее публичную демонстрацию в «цивилизованном обществе» вы рискуете нарваться на крупный штраф, если не на тюремное заключение.

Парамита номер три — терпение. Оно может проявляться во многом. Например, вы прибыли на ретрит и живете в походных условиях: в палатках и с минимальными удобствами… Льет непрерывный дождь, всех нещадно жалят комары, а лама часами объясняет вам какие-то непонятные вещи. Однако вы не сбегаете на второй же день в комфортные городские условия, а проявляете выдержку и спокойствие, ибо осознаёте, что собрались вместе ради чего-то действительно стóящего. Развив эту парамиту, мы не гневаемся, когда попадаем в неприятную ситуацию, с честью преодолеваем все препятствия, повстречавшиеся на пути, и не опускаем руки, когда сталкиваемся с тем, что предотвратить невозможно: войнами, стихийными катаклизмами, внезапными утратами, крушением надежд, болезнями, старостью и смертью.

Четвертое освобождающее действие — радостное усилие, энтузиазм. Мы навсегда прощаемся с ленью, становимся активными и с воодушевлением трудимся на благо всех живых существ. Любое тело имеет свойство разрушаться и умирать, но уровень накопленной энергии — вот то, что наиболее эффективно передается из воплощения в воплощение, поэтому крайне полезно выходить за устоявшиеся границы нашего внутреннего комфорта, чтобы овладевать все новыми и новыми благими качествами. Попутно я хочу упомянуть, что радостное усилие не имеет ничего общего с нездоровым энтузиазмом трудоголика или бизнесмена, поглощенного проблемами и заботами с утра до вечера, ибо их поведение — высший уровень лени, или еще один глупый способ усугубить сансару.

Пятая парамита — медитация, то есть буддийская практика. И шестая, неизменное и конечное следствие предыдущих, — мудрость, возникающая в результате практики. Обретя ее, мы наконец-то видим мир таким, каков он и есть на самом деле. Тело из капризного господина превращается в исполнительного трудолюбивого слугу, наша речь — воодушевляет и помогает окружающим, а ум становится ясным, открытым и демонстрирует радостное великолепие качеств безграничного пространства.

Но вернемся к твоей ситуации. Чем хорош буддизм — он в состоянии предложить разнообразный выбор методов, поэтому следует упомянуть и об одном дополнительном средстве… Можно просто внутренне посочувствовать таким людям: «Стоит пообщаться с ним всего пять минут, как мне уже становится дурно! Как должно быть грустно и тяжело ему наедине с самим собою! А ведь он вынужден находиться в подобном неприятном обществе двадцать четыре часа в сутки, и это ужасно! Получается, что сильнее и хуже всего наказывает себя он сам». А можно подумать и так: «Время нашей смерти не определено; вполне возможно, он умрет уже завтра. Поэтому глупо желать ему плохого, пусть уж лучше он избавится от источников собственных страданий и обретет причины для счастья. Так будет больше пользы и ему самому, да и всем окружающим».

Если же применять такой махаянский стиль поведения пока не получается, либо он не вполне соответствует твоим убеждениям, следует все же ограничить общение с трудными людьми, но искренне желать им напоследок всего самого лучшего. Желай своему «бывшему» пятьдесят грациозных танцовщиц каждую ночь (если, конечно, у него хватит сил на такое количество прекрасных и любвеобильных дам), а его новой подружке — пятьдесят усатых энергичных гусар!

Кроме того, было бы ошибкой переживать из-за социальной несправедливости или спекулировать на ней в глазах общественного мнения, например: «я вкалываю, а он валяется на диване», «я болею, а он пропадает в спортзале», «я сижу с ребенком, а он развлекается с дружками»… Запомни: в сансаре нет никакой справедливости, и ты не можешь рассчитывать на адекватное признание своих заслуг. Поэтому гораздо лучше ощутить разумную гордость — следствие собственных поступков и действий: ведь ты зарабатываешь на жизнь, самостоятельно растишь маленькую дочь, помогаешь родителям, то есть обеспечиваешь нелегким трудом средства к их существованию. Поверь, этим в самом деле нужно гордиться!

Итак, все перечисленные методы относятся преимущественно к Хинаяне и Махаяне; это, кстати, не означает, что мы должны принципиально отвергать их. Еще раз: нас никто не ограничивает! Но в Алмазном пути, или Ваджраяне, работа с внешними и внутренними ситуациями происходит радикальнее и энергичнее. Мы не отказываемся от окружающего мира, но активно трансформируем отношение к нему.

Квалифицированный учитель Ваджраяны посоветовал бы тебе двигаться следующим путем. Во-первых, используя соответствующие практики, постичь, что в каждом живом существе, в том числе — и в тебе самой, имеется потенциал просветленной природы будды. Во-вторых, убедиться, что природа будды — осознающая пустота. И в-третьих — понять, что она непрерывно проявляется в самых разнообразных событиях, эмоциях и ситуациях; в том числе — и в виде людских омрачений.

Как следствие, ты непременно начнешь принимать все дхармы за чистые проявления природы будды. Забравшись на вершину, ты с любопытством и сочувствием взираешь на все сансарные спектакли и участников этой забавной постановки, а они более не задевают тебя и не вовлекают в свой нескончаемый поток.

Применяя эти искусные методы, рано или поздно ты убедишься, что все внешние и внутренние явления непостоянны и подобны иллюзии. Таким образом, ни твой гнев, ни твоя ревность, ни зависть, равно как и чужие негативные эмоции и поступки, не имеют под собой ни малейшей почвы и не могут длиться вечность. Они — словно волны в океане ума: ненадолго возникают, грозно шипя пеной, а затем снова растворяются в собственной сути. И поверхность ума-океана неизменно успокаивается.

После таких вдохновляющих открытий твоя жизнь весьма сильно изменится… И смотри, как интересно получается! Если на начальных буддийских уровнях мы сознательно отгораживаемся от сансарного существования и исходим из запретов, основанных на «не» (не убиваем, не лжем, не причиняем сексуальный вред и так далее), то на Алмазном Пути мы преображаем такое отношение и меняем знак «минуса» на «плюс»: активно защищаем чьи-то жизни, права или свободу, дарим радость при помощи своего тела и речи, одним словом — стараемся жить так, чтобы наше существование приносило реальную помощь окружающим.

А пока что твои действия — пример не вполне разумного поведения, генерируемого глобальным неведением. И ты в этом не одинока: так ведет себя подавляющее большинство людей, поэтому-то они и наступают на одни и те же грабли. Поверь, со стороны это смотрится не трагично, а довольно комично! Состояние страдания, особенно вызываемое намеренно и самостоятельно, в буддизме не считается чем-то высоким, благородным или очищающим нас от каких-то «грехов». Скорее мы полагаем, что страдать глупо и смешно. Невероятно смешно! Будда учил так: «Есть страдание, есть его источники, есть пути преодоления страдания». Поэтому, если у вас заболел зуб — сходите к стоматологу, а если бьет муж — вызовите полицию. В любом случае — надо что-то обязательно предпринять! Но только не сидите на одном месте и не размышляйте: «Я страдаю, значит очищаюсь!» или «Это кара небес за мои грехи!»

Но почему буддисты не торопятся и не стремятся «подставить вторую щеку»? Во-первых, от этого будет нехорошо вашей щеке (глазу, голове или другим частям тела). Во-вторых, тем самым вы потакаете совершению преступления. В-третьих, вы способствуете распространению зла. Чувствуя свою безнаказанность, человек будет творить схожее зло, причем не только против вас. Таким образом, круг его жертв обязательно расширится. И самое главное преступление, в котором вы участвуете, — это потворство тому, что злоумышленник сполна испытает на себе кармические последствия собственных действий. Поэтому занесенную над вами или кем-то еще руку надо обязательно остановить.

 Итак, испытываемое страдание — лишь напоминание о том, что его источником послужила какая-то глупая ошибка, которую не следует повторять в будущем. А отнюдь не повод для личной гордости!

Но имеется и обнадеживающая новость — ты, в отличие от остальных, осознаёшь неправильность такого поведения и стремишься разобраться с его причинами буддийскими методами.

Одним словом, общий смысл — любым из предложенных способов преодолеть, разорвать или трансформировать тот круговорот непрерывно возникающих эмоций и ментальных проекций, в который ты вовлечена. Дело в том, что все мы на протяжении неисчислимых кальп взращиваем собственные омрачения. Словно усердные спортсмены, мы тренируем гнев, зависть, привязанность, гордость — каждый день, ежесекундно и триллионы раз подряд. Как следствие, они развиваются и подпитывают друг друга. Какой именно способ применять для работы с ситуацией — зависит только от склонностей конкретного человека, но разумно заниматься этим постоянно, а не от случая к случаю, лишь когда ты попадаешь в особо неприятную передрягу.

Когда личная практика начнет прогрессировать, а правильное воззрение — упрочняться, ты все реже будешь ощущать себя мишенью, по которой со всех сторон непрерывно палят тяжелыми ядрами. Ты уже не будешь думать: «меня обидели» или «я болею», «я старею», «я умираю», — но лишь отслеживать: «это — негативная эмоция», «это — болезнь», «это — старость», «это — смерть». «А это — новое перерождение»… И когда-нибудь ты обязательно придешь к выводу: «Всё это — абсолютно логичные и закономерные явления, непрерывно сменяющие друг друга. И они были детально описаны самим Буддой… Какой занимательный и дивный, но абсолютно иллюзорный спектакль! Как интересно и поучительно наблюдать за ним со стороны!»

Попутно, опираясь на закон причины и следствия, ты постигнешь, что свои сложные отношения с сансарой не изменишь «революцией», ибо менять нужно не последствия, которые ты испытываешь в текущий момент, а причины, их создающие. Следовательно, нам неуклонно и неустанно надо предпринимать что-то прямо сейчас, чтобы наши дальнейшие ситуации оказывались бы не такими уж катастрофическими, как это случалось ранее. Такой ответственный и самостоятельный процесс и называется буддийской практикой.

… Это понятно? — лама оглядел зал, желая найти автора вопроса. Где-то на галерке поднялась девчушка и расплылась в улыбке: похоже, она уже окончательно решила, чем будет заниматься в этой и последующих жизнях.

Глава 106. ТЕНЬ У СЦЕНЫ

Кто-то особо удачливый перехватил радиомикрофон, ходивший по рукам в огромном зале:

— Почему буддизм развился на Западе и пришел в упадок на Востоке?

— Во-первых, так предсказано Гуру Ринпоче, а ему несвойственно ошибаться, —  широко улыбнулся лама. —  Во-вторых, коренным образом изменилась ситуация в этих регионах. Население Индии, Китая, Японии и других стран стало более материалистичным и эгоистичным, нацеленным на обретение физических, но не духовных ценностей. В Европе же, испытавшей ужасы сразу двух мировых войн, люди наконец-то поумнели и перестали сражаться друг с другом. Им удалось выстроить относительно стабильное и социально-ориентированное гражданское общество, объединенное не только общими границами, но и схожими идеалистическими взглядами. Появились желание помогать ближним, взаимовыручка; как итог — терпимость к иным взглядам и понимание чужой ситуации.

Но главное — в западном обществе наличествует неискоренимая идея личной свободы, и потому освобождающие наставления Дхармы взросли здесь на благодатной почве. Европейцы, как никто в мире, обладают независимыми и критичными умами, склонными всегда досконально проверять любые «неопровержимые» постулаты и рано или поздно добираться до истины. Им веками прививали «религию веры», что ж: теперь настала пора «религии опыта»! Ибо буддизм учит не что думать, но как думать.

В партере встал какой-то крепкий парень. Было видно, что он смущается.

— Лама, я нарушил обет не употреблять крепкие напитки. Что мне теперь делать?

— Думаю, что ты серьезно отнесся к данному обещанию, если уж отследил момент его несоблюдения и заявил о нем публично. Все вы — мои ученики, и я был бы весьма никудышным ламой, если б не нес за вас ответственность. Поэтому это уже не твоя проблема, а моя: ведь ты брал этот обет передо мною. И считай, что он уже восстановлен! Просто постарайся воздерживаться от крепкого алкоголя в дальнейшем и не переживай.

Я аккуратно вырвал из блокнота чистую страничку, вооружился карандашом и сочинил сразу два вопроса:

1. С чего начать?

2. Как относиться к снам, в которых встречаешь учителей, принимаешь участие в посвящениях и прочем? Стоит ли доверять им?

И отправил записку по рядам. Минут через двадцать очередь дошла и до меня.

— Если ты находишься на самом старте буддийского пути, начни с того, что имелось у тебя всегда, — просветленной природы собственного ума! Для этого, кстати, вовсе не нужно занимать деньги и ехать куда-нибудь за тридевять земель, в Индию или Тибет. Не стоит также непрестанно гоняться за разными знаменитыми ламами и высокими посвящениями. Хорошей основой послужит буддийское Прибежище, общее доверие к линии Передачи и ежедневные занятия; но не такие, когда ты полностью изолируешься от общества и принуждаешь себя бормотать мантры на протяжении двадцати часов, наплевав на работу, родственников, друзей и помощь им! Наилучший подход — занятия должны быть короткими, сущностными и приносить вдохновение, а не отупение и усталость. Ты должен вставать с подушки или циновки не с ощущением: «Уф, все закончилось! Я начитал обещанные десять тысяч!» — а с воодушевлением, подъемом и желанием продолжать дальше и дальше.

Если же ты устал, взволнован или расстроен, нет нужды заставлять себя выполнять сложные визуализации, но и не стоит опускать руки. Даже простое прочтение текста практики или повторение мантры обязательно создадут защитную «масляную пленку», на которой не смогут удержаться как твои, так и чужие негативные эмоции, накопившиеся за день.

Эти советы касаются внутреннего уровня. На внешнем — не стремись штурмовать заоблачные высоты; живи в текущем моменте и делай лишь то, что, образно говоря, находится прямо перед твоим носом… Помогай ближним — действием, защитой, участием, щедростью, добрым советом, но не вовлекайся в саму ситуацию. Это тоже немаловажная часть личной повседневной практики. Например, помни, что даже твое доброжелательное и твердое рукопожатие неизменно распространяет и передает благословение линии передачи. Но руки все же при этом лучше держать чистыми.

… Соседка-хиппушка не сдержалась и громко хихикнула над шуткой ламы. Смех тут же волною распространился по ближайшим рядам.

— Да-да, — решил развить эту тему учитель. — Вы являетесь представителями нашей линии передачи и обязаны внешне и внутренне поступать так, чтобы быть ее достойными продолжателями. Вряд ли можно вдохновить своим скромным примером соседей, если вас через день будет доставлять домой полиция. Но, стоит последовать моему совету, и однажды ваша любимая мама будет изумлена: «Надо же, мой олух без напоминания сходил в магазин за продуктами!» И она подумает: «Не иначе как этот седой лама сотворил над моим непослушным сыночком пару магических пассов и оставил полицию без работы!» И тогда мама облегченно вздохнет, решив, что с вами не все так уж и плохо. Хотя это благонравное впечатление будет конечно же обманчивым! Ибо вся наша линия передачи на протяжении веков почему-то отличалась от остальных буддистов буйным и необузданным характером.

Зал засмеялся еще сильнее.

— Однако лучше всего на эту тему высказался Шестнадцатый Кармапа, который обратился к американским кагьюпинцам со следующими наставлениями. Я приведу их по памяти:

«Мои ученики должны действительно работать и заботиться о самих себе. Обладая просветляющим настроем ума, они ответственны за остальных людей и свою страну. Нераздельные с буддийской практикой, они не упускают возможностей жить на благо других и делают это всеми имеющимися способами. Надо проявлять уважение к предкам и вести достойную жизнь, чтя их традиции; полезно также подавать хороший пример следующим поколениям. Если вы действительно хотите помочь своей стране и ее гражданам, этот путь, как мне кажется, наиболее разумен. Он более осознан, чем принадлежность к той или иной партии и занятие политикой в любой ее форме. Как практикующие Дхарму, мы не отрицаем политику, но и не участвуем в этих играх.

В любой сфере деятельности всегда отыщутся люди, которым вы сможете быть полезны. Не работать — означает не принимать ответственности! Служите своему народу, стране и не ждите, чтобы они служили вам. Это тоже часть практики Дхармы.

Если вы практикующий, значит, обладаете тем, чем можно гордиться. Но встречаются люди, преподносящие себя неподобающе. Это не соответствует Дхарме — выступать аутсайдером, носить лохмотья, спутанные волосы, выглядеть как наркоман. В подобном отношении к себе нет самоуважения и уважения к Учению Будды.

Давайте же будем достойными людьми как внешне, так и внутренне. Пусть внутреннее достоинство сверкает и снаружи! Уважать себя как личность, служить стране и себе самому, носить опрятную одежду и быть нормальным человеком, — вот путь Дхармы. Как можно приносить пользу окружающим, но при этом выглядеть так, будто полностью исключил себя из социума? Это безответственно и не отражает дух Просветления»… — Так сказал сам Кармапа.

Теперь я отвечу по поводу снов. Пространство является вместилищем и содержит все, в чем ты нуждаешься. Приняв Прибежище, ты обрел тесную связь с линией Передачи и ее многочисленными учителями, а также великими йогинами — нашими предшественниками. Обладая их мощной поддержкой, ты спонтанно черпаешь из пространства любые необходимые вещи, в том числе — можешь встретиться во сне со своим ламой и даже получить от него сущностные наставления. Однако многое зависит от твоего уровня развития: поначалу весьма трудно различить обычный сон (как еще один вариант многочисленных иллюзий) и сон ясности, содержащий какие-то указующие знаки. Но в любом случае, видеть такие сны — это благословение!

࿇࿇࿇

Пользуясь небольшой паузой, пока переводчик перебирал записки, к ламе подошел очередной ученик. В это время сердобольная соседка поделилась со мною минералкой, и я, приложившись к бутылочке, рассеянно наблюдал, как он передал учителю небольшой пакет, скорее всего — какой-то подарок.

Внезапно я поперхнулся и закашлялся. Сунув хиппушке бутылку, я выдавил: «Спасибо!» — и вскочил с места… Одежда, стрижка, рост, телосложение — все напоминало Сергея! Он выглядел точно так же, как и во время нашей мимолетной встречи в московском метро. Нас разделяло метров тридцать, но я был уверен, что не ошибся! Лама обменялся с ним несколькими фразами, затем приподнялся, наклонился со сцены и прижался лбом к голове моего тезки. Так они простояли секунд пять. Затем Сергей неторопливо двинулся к дальнему запасному выходу, ведущему за сцену.

Я чертыхнулся и принялся пробираться к проходу. Это оказалось не такой простой задачей, ибо предстояло преодолеть половину длиннющего ряда. Стараясь не выпускать из поля зрения удалявшуюся фигуру, я то и дело натыкался в полутьме на бесчисленные ноги, сумки, рюкзаки и вполголоса извинялся…

Ринувшись было к зеленевшей табличке «EXIT», я все же притормозил на полпути и вернулся к сцене.

«До встречи, лама!» — произнес я на нетвердом английском и жестом указал учителю вначале на часы, затем — в сторону выхода. Тот, не прекращая говорить, уверенным и привычным движением возложил на мою коротко остриженную голову тяжелый серебряный гау.

Глава 107. ЖУТКО ТЕМНОЕ СРЕДНЕВЕКОВЬЕ

Когда я выбежал на улицу, вокруг было пусто. Никого! Я огляделся по сторонам, на всякий случай обошел здание, но знакомая высокая и массивная фигура исчезла. Телефон Сергея безмолвствовал.

Я еще раз взглянул на часы и внезапно понял, что вполне могу опоздать на поезд. Пришлось ускорить шаг и заскочить в ближайший гастроном: путь до моря был долгим, и мне не улыбалось провести это время впроголодь.

Последние полкилометра Невского проспекта я преодолел практически галопом, с удивлением отслеживая изменения в своем изношенном организме: похоже, что лама с лихвой перезарядил мои внутренние «батарейки», и сейчас тело просто-таки распирала радостная и неуемная энергия.

Лёня уже ждал в купе, когда я ввалился туда с увесистым пакетом, весь взмыленный. Через три минуты поезд мягко дернулся и начал набирать скорость. Нам повезло: бóльшая часть отпускников предпочла дороговизне мягкого вагона битком набитые плацкарты. Мы же с комфортом устроились вдвоем.

— У меня есть коньяк, — хитро щурясь, произнес Леонид, цитируя «Семнадцать мгновений весны». И полез в сумку.

— И у меня есть коньяк, — отозвался я словами штандартенфюрера фон Штирлица, — и выставил на столик увесистую бутылку… Потом мы, словно сговорившись, синхронно достали по приличному куску сыра и симпатичному лимончику. Дополнила скромный ужин палка копченой колбасы и заманчивая баночка сверхдорогих шпрот.

Мы откинулись на противоположных диванчиках с удовлетворением оглядели наш походный стол.

Пока я торчал в туалете, с наслаждением обтираясь теплой железнодорожной водичкой аж по пояс, хозяйственный Лёня сходил к проводнице и раздобыл пару стопочек.

— Чудесная девка, — отметил он, — кстати, по-моему, совсем не прочь. Рискнем? Давай вдвоем?

— Не-е, — отозвался я с вялой иронией, — триппер обычно подхватывают уже на отдыхе, где-нибудь на ночном пляже, под ласковый шум волн. Короче говоря, в более романтичной обстановке! Глупо было бы подцепить его еще в поезде.

— Ну смотри, — с сомнением промолвил он. — Наверное и я тогда воздержусь… Давай что ли за отдых… Нет, лучше за мой скромный бизнес: за то, чтобы удачно съездили!

Мы чокнулись и замолкли, полоща коньяком нёбо.

После третьей стопки Лёня сжевал лимонную дольку и поинтересовался:

— Ну и как ты сегодня, брат? Успешно сходил?

— На лекцию? Ну да, в принципе…

— И как впечатления?

— Сложные, — ответил я уклончиво. — Так все же: ты-то чего не пошел?

— Да я ж сказал, братик, что завязал. Разочаровался.

— В чем именно? В учителях? В буддизме?

Лёня пожал плечами и занялся нарезкой колбасы. Потом вытер складной ножичек о салфетку.

— Да хрен его знает… Лет так десять назад я был совсем другим. Молодым, увлекающимся, верил во что-то светлое, примерно как в победу коммунизма на Кубе… Одним словом, мне тогда все это гораздо интереснее было. Потом, когда принялся вариться в тибетско-буддийской каше, поближе узнал людей, трезво взглянул на некоторых учителей-гастролеров, кое-что в моих взглядах стало меняться. Ну еще и уйму времени проторчал в непальском турагентстве, увлекался историей Тибета и Непала — самому ведь экскурсии водить приходилось, вот и вникал, так сказать, в детали…

— А чего сдулся? — перебил я.

Лёня перевел на меня испытывающий взгляд:

— Ты у нас, похоже, совсем новичок, да? Или из категории восторженных поклонников «святого Тибета»?

— Считай, почти прав. Первое. Вот и стараюсь разобраться: для себя.

— Ну-у, брат, я тебе много чего могу рассказать. Тем более, времени у нас уйма, сутки! С чего начать-то?

— С начала, — попытался скаламбурить я, — давай что ли с истории. Мне будет интересно послушать. В самом деле!

— Ладно, брат. Но только учти, рассказывать буду подробно. Сам понимаешь, коньяк и дорога располагают к обстоятельной беседе.

— Идет! Я из терпеливых.

— Короче говоря, ты ж знаешь, наверное, что буддизм в Тибете не является коренной религией? И до этого там правили бонпо…

— Наслышан, — отозвался я, — даже пару книжек успел пролистать. Правда, весьма поверхностно.

— О, значит будет полегче! А ты меня быстрее поймешь, — оживился он. — Одним словом, примерно с начала новой эры, или немного ранее, рядом с бонским государством Шанг-Шунг стал подрастать маленький, но упорный конкурент — будущий Тибет. А еще точнее — княжество (или царство) Ярлунг. До поры, до времени его владетели полностью находились под патронатом своих старших братьёв из Шанг-Шунга: и охрана, и советники, и два самых главных жреца — все были бонпо. Даже царские жены поставлялись от соседей! А потом темным и убогим тибетцам вдруг захотелось независимости. Первым полез на рожон правитель по имени Тригум Ценпо; впрочем, он вскоре был убит, если мне не изменяет память, своими же. Вторым был Сонгцен Гампо…

— И он прикончил последнего царя Шанг-Шунга — Лигмигья! — успел ввернуть я.

— Правильно! Кстати, чаще его имя транскрибируют как «Лигминча». Того заманили в предательскую ловушку с помощью сразу двух неудовлетворенных баб. Дело в том, что у Лигминча имелись сразу три жены. Первая — Сэмаркар, сестра Сонгцена Гампо; та переписывалась с братцем тайнописью и вечно жаловалась на несложившийся брак. Вторую же — Нангдрон Лэгму, восемнадцатилетнюю дурочку из страны Гуруб, — подкупили золотом и обещанием брака с царем Тибета, в результате чего она получила бы в безраздельное владение две трети государства. Нангдрон Лэгма тайком выложила на перевале символические знаки дэу, подсказавшие, как организовать засаду. И царька грохнули высоко в горах — неподалеку от Ланги Гимшод.

Сонгцен Гампо был умным мужиком и осознавал — бесполезно бороться с сильным государством за независимость, пока в собственной стране исповедуется чужая религия и применяются чужие законы… Да и не только они: культура, традиции, ритуалы, дворцовый этикет — все на тот момент было из Шанг-Шунга. Поэтому он тихохонько отправил самого толкового министра, Тонми Самбхоту, в Индию — набираться знаний, заимствовать основы письменности, завязывать полезные знакомства и прочее. Министр был малым ушлым, способным и приказание государя выполнил сполна: вместо устаревшей тибетской письменности — «большого и малого мар» — появилась новая; кроме того, Самбхота оказался талантливым лоцáвой, то есть переводчиком, и осчастливил государя несколькими основополагающими буддийскими текстами… Короче, интересный был человек! Талант!

Так, мало-помалу Бон начали вытеснять из страны. Хотя Сонгцен Гампо, буду справедлив, оставил в неприкосновенности многие привычные бытовые ритуалы: похоронные, гадательные, охранительные и так далее… Общему искоренению Бона препятствовала и одна из его жен — принцесса из Шанг-Шунга. Тем не менее, убийство Лигминча вышло царю боком, недаром соседи слыли доками по части черной магии, защиты и прочего. Бонпо наложили мощное проклятие на Сонгцена Гампо, царь заболел и обездвижел. Валяясь в постели, как-то ночью он узрел устрашающее существо женского пола — главную защитницу Бона Сипэй Гьялмо. Та предупредила его открытым текстом: «Слышь, парень, если будешь присваивать священные тексты и убивать моих последователей — тебе конец! Так и знай!» … И пропала.

Царь сильно струхнул. Он призвал двух оставшихся при нем бонских жрецов-кушенов и обеспокоенно спросил: «Что делать?» Те долго пытались подобрать средства для нейтрализации проклятия, но все было тщетно. И тогда кушены заявили: «Магия, насланная на тебя, слишком сильна. И исходит она прямиком из Шанг-Шунга, царя которого ты только что убил. Единственный способ излечиться — разыскать могущественного шен (высшего жреца) по имени Нангьер Гьялпо»… Царь отправил в Шанг-Шунг гонцов, и они доставили ко двору первосвященника. Уж не знаю, как он его упрашивал и что сулил, — ухмыльнулся Леонид, — но вскоре царь выздоровел. Сонгцен Гампо ослабил физическое преследование бонцев и даже выделил им земли для проживания. Как видишь, Серег, бонпо были ребятами серьезными и шутить не любили!

Лёня выглянул в коридор и поманил проводницу пальцем. Они о чем-то пошушукались, и некая купюра перекочевала из кармана моего попутчика в чужую форменную тужурку.

— Все в порядке, — удовлетворенно отметил он, вернувшись. — Пойдем-ка, брат, покурим в дальнем тамбуре: девка разрешила. Я угощаю!

Лёня вытащил коробку сигар и протянул одну. Мы миновали сортир, захлопнули дверь тамбура, с наслаждением затянулись сладко-шоколадным дымком и продолжили разговор. Он периодически перемежал особо экспрессивные места изощренно-интеллигентным матом, но общению это нисколько не мешало.

— Потом, как ты слышал, правил «царь-солнце» Трисонг Децэн: это он призвал в Тибет Падмасамбхаву. В 779-м или 781-м году высочайшим повелением буддизм был провозглашен официальной религией. И тогда царь самодовольно заявил соседям: «Все, чуваки, баста! Объявляю свою монаршью волю: мы теперь от вас не зависим. Валите-ка вы отсюда вместе со своим Боном и бонпо!» … Ну и, как и многие «уверовавшие», государь начал насаждать буддийскую Дхарму по всей стране — «не без перекосов», как осторожно выражаются в теперешних учебниках по отечественной истории. Для начала он замуровал заживо Машанга Дромпу Кхье, одного из своих министров-бонцев; а другого, Тагду Лугонга, изгнал из страны в безжизненную северную пустыню.

К этому же времени относится знаменитый двухлетний «диспут в Самье», когда «индийская» фракция, возглавляемая Камалашилой, якобы одержала верх над китайской буддийской делегацией в ходе религиозных дебатов. Между прочим, у китайцев, сторонников недвойственной и «мгновенной» доктрины Чань (Дзен-буддизма), вообще не было подобной традиции — публичной болтовни на тему Дхармы, да и изъясняться им пришлось через переводчиков. Каждая из высоких сторон, как водится, громогласно объявила о своей победе, но ученым китаёзам это помогло мало: об их дальнейшей судьбе в тибетских анналах говорится очень невнятно и мутно — якобы они, расстроенные поражением, дружно покончили жизнь самоубийством! Во-всяком случае, глава делегации, Хэшан, по всей видимости был убит. Иные источники, наоборот, свидетельствуют, что разгневанные чаньцы сильно избили Камалашилу, и тот скончался… Короче, серьезно тогда «дискутировали» наши братья-буддисты, о-очень серьезно!

Далее буддизм стал последовательно выдавливать коренную религию предков изо всех сфер, включая политическую и социальную. Был в девятом веке такой тибетский царь-фанатик Ралпачен, внук Трисонга Децэна. Тот ввел множественные налоги, которые обеспечивали нужды буддийских монастырей. В частности, повелел, чтобы каждого из монахов содержали аж семь крестьянских семей! Офигеть, брат! Монастыри разрастались, их обитатели жирели. Постричься в монахи стало делом выгодным. Прикинь — монах по статусу приравнивался царем к чиновнику, а руководящая монастырская шатия-братия была введена в правительство и занимала посты главных министров!

В какой-то момент бонцам удалось перехватить инициативу: на престол взошел царь Лангдарма («Бык Дхармы»), крутой бонский правитель, который принялся тихо-мирно вырезать буддийских монахов, не трогая практиков-мирян и йогинов. Попутно он прикончил и Ралпачена; еще точнее — это было осуществлено не без участия его приближенных. Тридцатишестилетнему царю свернули шею. Простое сельское население, как я понимаю, активно приветствовало подобные «инициативы сверху» и втихаря рукоплескало мудрому государю. Наверное, не одних царедворцев достали дармоеды и бездельники, попиравшие исконную религию дедов и прадедов. Кстати, великолепные буддийские библиотеки царь сохранил в целости и сохранности, недаром их роскошью впоследствии восхищался заезжий монах Атиша. Чего конечно же не случилось бы, если «Бык Дхармы» и в самом деле оказался жестоким и бездумным тираном, уничтожавшим «все буддийское», как это скорбно живописуется в буддийской историографии. Но довести до ума начатое ему не удалось: Лангдарму «мягкосердечно» убил один буддийский монах. И бонпо пришлось затихариться; впрочем, они никуда не исчезли!

На этом, если вкратце, древняя бонская история Тибета почти что заканчивается. И начинается, брат, жуткое тибетское средневековье!

Знаешь, смешное дело… Буддисты любят заверять: «Мы отличаемся от других тем, что никогда не вели религиозных войн!» И это чистая правда: «буддийских», или «священных войн» не было, это факт! Но вот за обладание властью тибетцы фигачили себе подобных за милую душу! Правда, сейчас они стыдливо стараются не упоминать об этом, типа «было у нас все зашибись — вокруг произрастали сплошные розы, а ламы с легкостью перелетали с облака на облако и питались одним нектаром и амброзией».

Сигара увлекшегося рассказом Лени потухла, и он потратил целую минуту на ее вторичное раскуривание. Вагон нещадно кидало из стороны в сторону на каком-то переезде.

— Ну так вот! История средневекового Тибета отнюдь не была сусально-благостной жизнью под лозунгом, который так любят муссировать отдельные «буддисты»: «Все тибетские школы едины! Все они ведут к одной цели. Между ними нет противоречий». Наоборот, она представляла собой непрерывную, весьма кровавую и неприглядную борьбу за власть, в которой самые «святые буддийские агнцы» проявлялись в исключительно нелицеприятном виде!

Для начала в Тибете (сейчас я веду речь примерно о двенадцатом-тринадцатом веках) с активной помощью монгольской империи Юань — если я правильно запомнил, а проверять мне лень, — политическую власть к рукам потихонечку прибрала буддийская школа Сакья. Это специфичная религиозная организация, возникшая в аристократическом роду Кхон чуть позже тысячного года, то есть в одно время со школой Кагью. Сакья передавала бразды внутреннего правления почти исключительно по родственным линиям, что, кстати, происходит и по сей день.

Чем занялись благородные сакьяпинцы для упрочения своего политического и религиозного господства? Вполне понятно — устранением конкурентов! Таким единственным соперником в ту пору являлась только старая школа Ньингма, ведущая историю аж от Гуру Ринпоче и успешно интегрировавшая линии передачи Ати-йоги, то есть Дзогпа Ченпо, равно как и спасшая многие традиции и практики Бона. Особо вдаваться в подробности не буду, но ньингмапинцам был нанесен весьма серьезный урон. Впрочем, «под раздачу» вскоре попали и кагьюпинцы.

Глава Сакья, ученый Сакья-пандита, успешно представил ко двору монгольского хана Хубилая своего племянника, молодого Пагба-ламу, и тот, возмужав, «вошел в доверие» и со временем заполучил из рук завоевателей духовную власть в Тибете, поглотив независимые княжества Цанг, У и непокорный Кхам (вотчину Кагью). Сакьяпинцы крепко удерживали власть вплоть до середины четырнадцатого века, а столица Тибета находилась тогда в их главном монастыре.

А теперь я вернусь на пару веков ранее… С приходом около 1024 года в Тибет индийского учителя Атиши, которого местные правители призвали якобы «очистить» местный буддизм, и следствием его визита — последующим появлением на политико-религиозной арене вначале «обновленческой» школы Кадампа, а затем, спустя четыре века, самой молодой буддийской школы — Гелуг («Новой Кадампы»), страну заполонили орды любителей искать исключительно «индийские корни» у true-Дхармы. Приход «великого Атиши» и стал началом конца старых тантр!

Знаешь, брат, я как-то закопался в исторических источниках и наконец-то понял истинную причину «приглашения Атиши»! Оказывается, тибетские правители были жутко обеспокоены распространением в стране высоких йогических учений. Как следствие, «никто не хотел идти в монастырь, все ринулись практиковать!» К чему это вело? Конечно же к уменьшению количества монахов и обнищанию монастырей! А еще — к тому, что эти учения стали распространяться среди мирян и прекратили быть уделом «избранных». Особенно эта тенденция усилилась после того, как господин Марпа-переводчик, основатель линии Кагью, принес из Индии высочайшие наставления Махамудры. А это, брат, о-очень опасная штука для власть имущих: простой народ начал уединяться по пещерам и прочим отдаленным местам либо просто тайком практиковал тантру в селениях и кочевых станах. Таким образом, отпадала необходимость в «посредниках» между «паствой» и Буддой — и все эти зажравшиеся монахи рисковали разом оказаться не у дел! Вот эту-то жуткую «скверну» и предстояло искоренить и выкорчевать!

Вначале, в одиннадцатом веке отдаленный внучатый родственник царя, придворный переводчик Шива Од распространил официальный «черный список», в котором перечислил «еретические» старые тантры, произвольно признанные им «небуддийскими». Перечень был дополнен запретом на практику Дзогчена, обвиняемого в связи с небуддийской адвайта-ведантой.

Учениям «Великого Совершенства» относительно повезло — их частично прибрал под свое крыло выдающийся практик Дзогчена — Третий Кармапа, Ранджунг Дордже, но некоторые древние передачи были утрачены навсегда. Однако упорно не желающая терять бразды правления Сакья параллельно конфликтовала и с линией Кагью, чей представитель после ослабления монголов стал светским главою страны. Поэтому школа Кагью вскоре тоже оказалась под угрозой преследования… Чтобы быть абсолютно честным, добавлю: когда впоследствии весы истории качнулись в другую сторону и власть заполучили бравые и деятельные кагьюпинцы, их конкурентам тоже пришлось нелегко. И это еще мягко сказано! Зато, во время правления воинственного кагьюпинского клана Пхагмодругпы, Тибет не зависел от иноземцев по меньшей мере целый век! И это столетие отличалось настоящим расцветом: страна, руководимая Джанчубом Гьялценом и его кланом, отказалась от чуждых монгольских законов, сменила систему судопроизводства, установила единый поземельный налог, сопровождавшийся переделом владений чиновников и монастырей; ввела патрульную службу — прообраз полиции, что обеспечило безопасность на создаваемых новой властью дорогах и обслуживаемых переправах. Стала действовать постоянная почтовая связь, в том числе — и с Китаем. Страны обменивались товарами и щедрыми подарками между правящими дворами.

Но слушай дальше… В четырнадцатом веке сакьяпинский ученый Будон Ринчендуб предпринял титаническую попытку кодификации имевшихся текстов, разделив их на Кангьюр, «сказанное Буддой», составивший 108 томов, и Тенгьюр — комментарии к основным текстам; здесь получилось уже 254 тома. Его труд, несомненно, был тяжким и глобальным, но вот только этот «дуб» обстряпал весьма некрасивое дело: проигнорировал древние «неиндийские» ньингмапинские тантры и коренные тексты Ану- и Ати-йоги. Поскольку Кангьюр и Тенгьюр быстро приобрели официальный статус, то многие учения, наставления и комментарии, связанные с непостепенными путями Ану-йоги и Дзогчена (то есть и с Гуру Ринпоче), начисто лишились своей легитимности. Будону мы обязаны и еще одним «нововведением»: именно он, вслед за Дромтонпой, учеником Атиши, использовал четырехступенчатую классификацию уровней тантр Ваджраяны — вместо применявшейся ранее шестиступенчатой ньингмапинской. И это окончательно поставило вне закона высочайшие воззрения и практики Ану и Ати.

Короче, брат, все «нечистое» и «неиндийское» отсекалось и уничтожалось! Но если б дело тем и закончилось! В четырнадцатом веке духовный вдохновитель «обновления», основатель Гелуг лама Дже Цонгкапа тоже собрался «очистить Дхарму от скверны» и принялся активно вмешиваться во внутренние дела «старых» школ, обвиняя их в «деградации» и «разврате». Причем это сугубо благое начинание было с энтузиазмом продолжено и далай-ламами.

Вообще-то, если исходить из исторических реалий, Цонгкапа был всего-навсего учеником Четвертого Кармапы; еще точнее — в детстве он взял перед ним обеты буддиста-мирянина. Однако именно гелугпинской линии далай-лам, продолжившей традицию Цонгкапы, удалось цепко перехватить аж до середины двадцатого века всю власть в Тибете и стать «официальной государственной школой». Ну а три старшие ветви были полностью оттеснены от управления теократическим государством. И школа Гелуг, брат, осуществила этот финт весьма ловко и качественно! Не успела рухнуть соседняя китайская империя Мин, с которой успешно и относительно мирно сотрудничали и сакьяпинцы, и кагьюпинцы, как гелугпинцы кинулись в ноги манчжурской империи Цин. Страну терзали войны и народные восстания; свои загребущие руки тянули как огромный Китай, так и маленький Непал, по-соседский не упускавший удобных случаев пограбить собратьев-буддистов. После двух очередных вооруженных конфликтов в стране появился постоянный тысячный гарнизон китайцев и два резидента-«надсмотрщика». Потом их, уже в статусе министров, стало четверо. Вырос и военный гарнизон в столице — Лхасе.

Это я описал тебе общую обстановку… А вот — исторические подробности. Особенно преуспел на политической арене Пятый Далай-лама, подкрепленный «интернациональной братской военной помощью» в лице ойратского Гуши-хана. В 1640-х годах хан пригнал в «Страну Снегов» свои полчища под благородным предлогом «защиты Гелуг». Он же объявил тогдашнего Далай-ламу полновластным правителем Тибета. И эта дружная парочка огнем и мечом прошлась по стране, попутно прибрав добрую часть соседнего Западного Кхама и казнив его бонского царя.

Потом монголы, науськиваемые премьер-министром Далай-ламы, вторглись уже в Цанг и принялись вырезать кагьюпинцев. В 1642-м году они захватили Шигадзе, проявив неслыханную жестокость к осажденным, а впоследствии подавили еще одно антигелугпинское восстание, поднятое последователями Кагью. Их предводитель, Карма Тенкьонг, был зверски убит. Впоследствии многие монастыри школы Кагью чудесным образом оказались «переделанными» в гелугпинские; каково же пришлось их обитателям, остается только догадываться! Кстати, один из современных учителей, по отдаленному происхождению — монгол, рассказывал, что орды его родичей попутно уничтожали и мирян, не имевших дома изображений Цонгкапы, а также тех, «чей язык был синим», то есть йогинов-практиков.

— А почему «синим»?

— Э-э… — запнулся Лёня. — Ты меня поймал! Не знаю…

Я наморщил лоб, пытаясь разгадать эту загадку.

— Так-так… Сейчас вместе сообразим. Может они принимали какие-то снадобья? Типа «эликсира молодости»? Не?

— Не-а! Чепуха…

— Ага. Дай еще подумать… О, кстати: скажи, а чем в ту пору писали тексты? Из чего состояли чернила?

— Ну ты и въедливый тип! — удивился он. И действительно: наш полковник любил подмечать мельчайшие детали и ликвидировать сомнения и неясности прямо по ходу расследования, даже если оно, как сейчас, маскировалось под досужую болтовню двух случайных попутчиков.

— Ну и?

— Из смеси растертых в пудру минералов с добавлением органических красителей и сажи.  А если речь идет о южных странах — в основном из растительной органики. Правда такие чернила были нестойкими: рыжели или быстро выцветали.

— Ну вот! — хлопнул я его по плечу. — Представь: сидит такой йогин в темной пещерке, жжет лучину… или что там у них?

— Масляный светильник.

— Ага! Но света все равно мало… И, как колоду карт, почти на ощупь листает тексты с практиками. Помусолил палец слюной — перевернул лист. И снова палец в рот. Язык поневоле черным и станет! Или синим.

— С ума сойти! — восхитился Леонид. — Как ты лихо соображаешь… В «Что? Где? Когда?» не пробовал устроиться?

— Да они против меня — школьники! — скромно признал я. — Давай дальше.

— М-м… Так вот: предания характеризуют Пятого Далай-ламу как косого на один глаз и абсолютно безжалостного к конкурентам монаха-правителя, искренне считавшего, что его личные враги не достойны ни малейшего сострадания. Между прочим, именно его перерождением считает себя нынешний миролюбивый Далай-лама! Типа, он чувствует с ним «особенную связь», проявившуюся еще в детских снах… Каково?!

И последнее: смерть Пятого Далай-ламы скрывалась оборотливым премьер-министром (по слухам — его же незаконнорожденным сыном!) на протяжении аж пятнадцати лет! Ну а роль «царя Тибета» играл какой-то ряженый монашек из Лхасы… Ты еще не устал? — внезапно спросил Лёня.

— Нет, — запротестовал я, — офигительно! С тобой, наверное, очень интересно на экскурсиях!

— Угу! Попал в точку, — самодовольно ухмыльнулся «торговец Дхармой». — Тогда сейчас мы усосем первый пузырь и во благе продолжим! Или может все-таки девку-проводницу позовем? Развлечемся?

— Не-а! Лишнее!

Глава 108. ЗАПРЕТ НА ПЕРЕРОЖДЕНИЕ И НАЛОГ НА УШИ

— Одним словом, брат, Тибет превратился в часть империи Цин. Всем заправляли китайские амбани: это такие здоровые амбалы, — Лёня усмехнулся собственному каламбуру, — которые контролировали любые действия очередного Далай-ламы… Чужеземные наместники имели статус, аналогичный положению самого иерарха и второго лица в государстве — Панчен-ламы: могли распоряжаться финансами, управлять пограничным контролем… Смешно, но страна даже не имела собственных денег! Впрочем, будем справедливы: тибетцы сами напросились на такое счастье!

Но прикол еще вот в чем! Если ты помнишь, первым йогином, давшим обет сознательно перерождаться рядом со своими учениками, был Кармапа. С каждым новым воплощением он «сам находит себя» и дает окружающим точные и четкие знаки своей реинкарнации. Допустим, в юном возрасте заявляет: «Я — Кармапа», узнаёт свой монастырь, личные вещи, лица бывших учеников и прочее. Как вариант — прежний Кармапа оставляет письмо с предсказанием: где, когда, в какой семье и местности он переродится. Таких детей-воплощенцев стали звать «тулку».

Потом (так во всяком случае утверждают), аналогичная ситуация стала происходить и с далай-ламами. Но с переходом страны под китайское управление поиск и нахождение далай-лам превратились в настоящий фарс: чиновники в Лхасе кидали жребий, выбирая сразу из двух-трех мальчишек — кандидатов на этот пост. Сам понимаешь, что этих претендентов выдвигали могущественные тибетские роды, боровшиеся за власть в стране. Имена детей, начертанные на дощечках, попросту вытягивали из золотого ларца; именно такая процедура определения перерожденца регламентировалась строгим законом династии Цин… Лотерея! Ну и потом «найденная» кандидатура еще и официально (заметь — под сенью портрета иноземного императора) утверждалась настоящими хозяевами страны — китайскими надсмотрщиками.

Такой «поиск тулку» служил офигенной почвой для подтасовок и коррупции — следствий борьбы соперничающих тибетских кланов. Да ты представь — какие преференции и власть обретала семья, в которой обнаруживали подобного перерожденца! Правда, будем справедливы, эти «божественные дети» все равно считались лишь «уполномоченными» китайского императора.

Я с тоскою взглянул на бесполезный блокнот, валявшийся на столике. Леонид излагал историю за историей так увлеченно, сжато и последовательно, что любая попытка законспектировать его непрерывный монолог была обречена на заведомый провал. Оставалось лишь надеяться на собственную память.

— И вот… о чем это я? Ага! Итак, под мощнейший удар «официальной церкви» попала линия Кагью, имевшая до возникновения Гелуг всего несколько веков для развития и расцвета. Благое дело по искоренению конкурирующей «скверны» продолжалось почти до середины двадцатого века. Так, пресловутого Пабонгку Ринпоче, которого превозносят до сих пор, уже в наше время метко прозвали «крестоносцем от Гелуг»… Между прочим, брат, он, как и другие коренные учителя нынешнего Далай-ламы, был ревностным практиком и последователем вредоносного духа-гьялпо Дордже Шугдена, от которого в Гелуг сейчас всячески открещиваются. Но это, увы, не помогло: многовековая практика поклонения этому духу однозначно вышла боком как гелугпинцам, так и всему Тибету. У кого-то из лам конкретно «съезжала крыша», кто-то погибал насильственной или загадочной смертью; некоторые кончали с собой и так далее…

Да фиг с ними! Одним словом, в средние века чужие монастыри бесцеремонно захватывались, буддийские тантрические практики «без индийских корней» ставились вне закона, ну а чтобы физически уцелеть в этой мясорубке, представителям Ньингма и Кагью нужно было очень и очень сильно постараться. В оптимальном варианте — мимикрировать под новую религиозную доктрину под названием Кадампа… Беспредел, брат, настоящий тибетский беспредел!

Чтобы ты лучше проникся ситуацией, царившей тогда в «Стране Снегов», вот тебе еще один факт! Кто-то из средневековых регентов Тибета в ходе очередных политических интриг официально запретил — да-да, по слогам: «за-пре-тил»! — перерождение Шамарпы, второго лица в линии Карма Кагью; человека, ответственного за поиск новых инкарнаций Кармапы! И этот запрет действовал практически до двадцатого века! Именно таким своеобразным образом официальная Лхаса пыталась разрушить линию преемственности Карма Кагью.

Кстати, если ты не в курсе: в тринадцатом или четырнадцатом веке Третий Кармапа даровал своему ближайшему ученику рубиново-красную корону и титул «Шамарпа». Так началась вторая линия тулку в тибетском буддизме; ну а первой была линия самих Кармап. Подобным образом исполнилось предсказание Второго Кармапы Карма Пакши: «Будущие Кармапы будут проявляться в двух формах». Когда Четвертый Кармапа Ригпе Дордже вернул красную корону последующему воплощению Шамарпы, он заверил: «Ты есть одно проявление, я — другое. Поэтому ответственность за непрерывность поучений линии Кагью лежит на нас обоих». Вот почему Шамарпу еще частенько называют «Кармапа в Красной Короне», особенно в ранних текстах.

Лёня перевел дух и предложил: «Давай что ли за Кагью, а?!» Я с готовностью поддержал его тост.

— Но, брат, как ни странно, при длительном правлении Пятого Далай-ламы нежданную передышку получили представители Бона; наверное потому, что сам Далай-лама был тайным практиком Дзогчена. Об этом косвенно свидетельствует его маленький потайной храм под названием Дзонгданг Луканг, расписанный изображениями различных поз «трулкор» — янтра-йоги и видениями высшего ровня Дзогчена — тогел, который Далай-лама несомненно практиковал.

— Почему все-таки «потайной храм»? Судя по твоим россказням, он же был неограниченным правителем: творил, что хотел и прочее…

— Есть у меня такое предположение: прознай кто-либо из окружения, мягко говоря, о нетрадиционных духовных интересах высшего гелугпинского иерарха, даже могущественного «Царя Тибета» вскорости удавили бы где-нибудь в недостроенном темном коридорчике огромного дворца Потала. Примерно такая же судьба постигла Шестого Далай-ламу, Цангьянга Гьяцо. Последний слыл крайне интересной личностью: несмотря на монашеский сан, от которого он имел мужество публично отказаться, был любителем выпить и втихаря погулять по лхасским девчонкам. К тому же, Цангьянг Гьяцо считался великим поэтом, по значимости равным Миларепе, и оставил большое стихотворное наследие, в основном посвященное любовницам. Судя по всему, он тоже практиковал Дзогчен, вот почему и совершал столь дикие для добропорядочного монаха поступки, равно как и тяготился самим саном Далай-ламы.

Это жутко раздражало «добродетельных» гелугпинцев: вначале на него было совершено покушение, потом в страну вновь вторглись свирепые монгольские орды, имевшие приказ — захватить и препроводить его ко двору царя Лобсанга Гьямцо, мечтавшего усадить на трон своего ставленника — фальшивого Далай-ламу. Чтобы не подогревать смуту и народные волнения, Цангьянг Гьяцо добровольно отдал себя в руки захватчиков и погиб в своем последнем путешествии. Кстати, совсем молодым — в двадцать три года. Скорее всего, его отравили!

Лёня полузакрыл глаза и пробормотал вполголоса: «Облака цветом роз закрыли небеса и град…» И задумчиво выпил.

— С обязательными «индийскими корнями», которые должна была иметь, по мнению кадампинцев, любая линия передачи, выходит вообще абсурдная ситуация. Им казалось, что достаточно было доказать: «данная практика пришла из Индии от такого-то великого махасиддхи», — чтобы она сразу же приобрела штамп религиозной кошерности. Или, как вариант: «вот текст этой тантры на санскрите»… Однако «обновленцы» абсолютно не задумывались над фактом (а может и благополучно «запамятовали» за давностью лет), что сами-то индийские махасиддхи частенько отправлялись за тантрическими передачами в дальние путешествия сразу в три знаменитые древние страны: Уддияну, Шанг-Шунг и Труша; получали их там, а потом приносили на родину — в Индию. В терма, сокрытом Еше Цогьял, о распространении Дхармы в Тибете сказано, что Падмасамбхава пришел туда, движимый состраданием к «стране, окутанной тьмой», а Вайрочана из Пагора перевел все учения Дхармы с языка Уддияны на тибетский. Заметь — «с языка Уддияны» и «все учения Дхармы»!

Впрочем, сей факт блюстителей «индийской чистоты передачи» не волновал, ну и особо не смущал! Ситуация как прискорбная, так и комичная одновременно. Скорее, даже второе. Ну посуди сам: может ли вообще быть какое-то «авторство», равно как и «национальная принадлежность» у буддийских тантр, передаваемых, как правило, от просветленных существ уровня Самбхогакайи?! Зато подобный подход позволял с легкостью расправляться с неугодными линиями передачи. Смехота, но сами тибетцы и по сей день делают некоторые вещи, считая их «правильными» и «буддийскими», не подозревая, что те перекочевали к ним из Бона. Например, вывешивание в огромных количествах флажков-лунгта, возжигание санга, подношение светильников, тормá из муки и масла и прочее… И, раз уж я заговорил о Боне, попутно упомяну еще один парадокс: в средневековой тибетской истории по меньшей мере двое из гелугпинских панчен-лам происходили из сугубо бонских семей…

Подводим общий итог: к началу двадцатого века Тибет был страной, в которой существовали десятки огромных и тысячи более скромных монастырей, сотни превосходных библиотек, под миллион монахов, лам, йогинов-практиков. Можно (с некоторой натяжкой) утверждать, что Дхарма там процветала, хотя ламы пичкали темный народ всякими примитивными представлениями на уровне «буддийских адов» и конечно же не спешили делиться с ним практиками высокого уровня. Да и зачем, правда? Высшие воззрения неизменно освобождают людей, а любому государству нужны лишь послушные рабы и благодарная паства.

С другой стороны — тот же самый Тибет был невероятно отсталым теократическим государством, полностью закрытым от иностранцев. Отсутствовали какие-либо зачатки цивилизации, достижения науки и современной медицины. Повсеместно применялись пытки, варварские телесные наказания — и я почему-то верю, что это не одни лишь голословные утверждения китайской коммунистической пропаганды. Низшие слои населения находились в полукрепостном состоянии, народ был донельзя задавлен самыми разнообразными налогами, включая, к примеру такую экзотику, как «налог на уши и нос»… Да-да, не вру: каждый, кто имел уши и нос, был обязан выплачивать государству денежку! Ну а кто имел длинный нос — раскошеливался вдвойне! А как ты думаешь — на что же еще жил тот самый миллион монахов? Которым, кстати, принадлежало почти сорок процентов всех земель…

Глава 109. БЕГСТВО ИЗ «СТРАНЫ СНЕГОВ»

— И что же дальше?

— А дальше, — сказал Лёня, незаметно откупоривая вторую бутылку, — наступил двадцатый век. А вместе с ним подкрался полный… конец! В результате революции и последующей гражданской войны в клочья разлетелась китайская империя. В 1913-м году Тибет заявил о своей независимости. Тринадцатый Далай-лама сделал слабую попытку модернизировать как страну, так и армию, но его инициативы наткнулись на дикие религиозные суеверия, противодействие духовенства и были быстренько свернуты. Дошло до того, что в Лхасе прикрыли единственную светскую школу и распустили недавно образованную полицию.

Ограниченные правители Тибета не собирались — вследствие общей закрытости и изолированности государства — вступать в Лигу Наций, прообраз ООН. Лига Наций решила: «И черт с ним! Тогда и мы не признаем вашу независимость!» И это сильно аукнулось Тибету впоследствии.

Теперь прикинь: в тридцатые годы в СССР уже вовсю строили коммунизм, в Америке, как грибы после дождя, росли небоскребы, а в Тибете тогдашний Тринадцатый Далай-лама (кстати, для того времени — вполне прогрессивный человек) умудрился вдрызг разругаться со своим «заместителем», Девятым Панчен-ламой. Между прочим, в период временного изгнания Тринадцатого Далай-ламы из страны (шла очередная военная заварушка с Китаем), его наперсник весьма успешно сотрудничал с китайскими амбанями! Говоря кратко: лизал им зад. Даже мирные лхасские горожане были настолько возмущены его предательством, что как-то забросали иерарха, прогуливавшегося с амбанем, придорожной грязью и прочим дерьмом.

Так вот, из своего «домашнего» монастыря Ташилунгпо Панчен-лама послал куда подальше представителей «Царя Тибета», которые требовали от него уплаты очередных налогов на армию. Банальное «выбивание бабок» возмутило второго человека в иерархии Гелуг настолько, что он, хлопнув дверью, бежал сначала в такую же теократическую буддийскую Монголию, управляемую Богдо-гегеном (Богдо-ханом). Именно последний, замечу, когда-то провел тантрический ритуал «выпроваживания», или изгнания Далай-ламы из своей столицы, города Урга. Судя по отдельным историческим свидетельствам, Богдо-геген и Тринадцатый Далай-лама, мягко говоря, не ладили. Поговаривают, что в какой-то момент они попросту не поделили пожертвования… А потом Панчен-лама направил свои лотосные стопы, — тут Лёня ухмыльнулся, — прямиком в Китай, где сразу же получил должность «уполномоченного на западных границах». И впоследствии собирался вторгнуться в родную страну при помощи китайских солдат.

У Тринадцатого Далай-ламы тоже была весьма непростая судьба. Когда-то «грозную» тибетскую армию разгромили всего четыре с половиной тысячи крепких британских солдат: английский экспедиционный отряд под командованием полковника Янгхазбенда весьма быстро добрался до Лхасы, и иерарху пришлось срочно утекать к монголам. И уже оттуда, будучи в относительной безопасности, Далай-лама вел переговоры с русскими о своем предполагаемом переселении в Российскую империю. Но оно не состоялось. Потом, когда возникли проблемы уже с китайцами, — так же стремительно бежал под крыло англичан.

Впрочем, вскоре все три вздорных монаха оставили этот мир; но сам внутренний конфликт отнюдь не угас.

А потом в Китае к власти пришли коммунисты во главе с товарищем Мао. Наступали пятидесятые годы двадцатого века… И через некоторое время китайцы внезапно вспомнили: «ба! да это ж наша исконная территория!» Образно говоря, они «начинали мытьем» (окольными политическими путями, подкупами тибетских лам и чиновников), но «закончили кáтанием» — стягиванием войск к границам «Страны Снегов» и последующей военной агрессией.

Теперешний Далай-лама (его порядковый номер — четырнадцать) был совсем еще мальчишкой. Его опознал регент Ретинг Ринпоче, заправлявший страною после ухода Тринадцатого Далай-ламы. Он распорядился доставить четырехлетнего пацана в Лхасу и поселил его в этом огромном, великолепном и одновременно страшном дворце под названием Потала. Чтобы ты понимал, брат, какие нравы царили в Тибете в середине двадцатого века, скажу, что чуть позже Ретинга Ринпоче (к тому времени уже изгнанного с поста) обвинили в заговоре, штурмом взяли его дацан и монастырь, попутно убив с пару сотен монахов, и, по слухам, втихую прикончили в тюрьме. Вполне возможно — в подвалах самогó дворца Потала. Поговаривали, что это месть одного из могущественных родов: несколько лет назад Ретинг распорядился выдавить глаза кому-то из его представителей. Ближайший же политический сторонник регента, пребывая в страхе перед неизбежными пытками, покончил жизнь самоубийством.

Еще один печальный пример — история выдающегося ученого Гендюна Чопела, ньингмапинца по происхождению. Еще в молодости, во время учебы, его воззрения были столь высоки, что он начисто разгромил труды самого Джамьянга Шепы, по которым преподавали в монастыре… Кто это такой? Скажу лишь, что при одном упоминании его имени гелугпинцы восторженно закатывают глазки и благоговейно восклицают: «О-о, Джамьянг Шепа»… Шло время, и интеллектуальные способности Чопела росли: как-то, переодевшись неграмотным монашком-охранником, он вызвал на диспут будущего настоятеля монастыря Дрепунг и практически изничтожил своего оппонента. Буду справедлив — у Чопела не имелось личной неприязни: точно так же он обошелся и с ведущим ученым монастыря Лоселинг, соперничавшего с Дрепунгом. Такое возмутительное поведение (даже сам наставник Чопела прозвал его «сумасбродом») мало кому могло понравиться, и после одной из дискуссий, в которой молодой лама смело утверждал, что не существует даже состояния будды (об этом, кстати, прямо говорится в «Праджняпарамита-хридайя-сутре»), гелугпинские монахи жестоко избили его. И метелили богохульника ровно до тех пор, пока он не признал, что состояние будды все же «существует»… Вот что значит «правильное перевоспитание» и «сила коллектива»! — грустно усмехнулся Лёня.

— Как я понимаю, закончил он тоже плохо?

— Угу. Со временем «сумасброд», превратившийся в невероятного специалиста в различных областях знаний, принялся опровергать «святое» — то есть «непоколебимые» воззрения самого Цонгкапы. Чтобы стало ясно, насколько Чопел был сосредоточен и поглощен изысканиями и научными работами, отмечу, что при обыске его скромного жилища нашли резиновую куклу — лама спал с нею, чтобы не терять время на обычных женщин. Хотя очень стеснялся этого факта! К тому же, бунтарский дух заставил его примкнуть к одному из политических движений, ратующих за демократические изменения в Тибете, введение конституции и ограничение власти религиозной аристократии. И последнее полностью переполнило чашу терпения «добродетельных» желтошапочников!

Гендюна Чопела выманили в Лхасу и арестовали. Судил его специальный комитет под руководством Сурканга, своего рода «особое совещание» при правительстве. Его обвинили в подделке, «подрывной деятельности», коммунизме и прочих грехах. Много (и с особым удовольствием!) избивали при допросах, так как не нашли в его бумагах ни единого доказательства «вины». Ну и, как результат, кинули в тюрьму. Тибетские правительственные тюрьмы — отнюдь не курорт в Гоа: камера была удушливой, сырой, заросшей паутиной, а в вещах заключенного и на его теле кишели черви.

Поэтому всего два года отсидки полностью раздавили и уничтожили этого блестящего поэта, художника, лингвиста (он владел тринадцатью языками и знал еще пять): из камеры он вышел в лохмотьях, обросший по пояс, и впоследствии почти три месяца отказывался помыться и скинуть отрепья. Кроме того, лама превратился в законченного алкоголика и наркомана. Исчезло и самое главное — конфискованный металлический сундук, в котором он хранил свои многочисленные труды, исследования и заметки. Так что видишь, брат, тоталитарные режимы всегда стремятся полностью уничтожить как саму личность, так и ее идеи! … Впрочем, осталась одна примечательная рукопись — «Камашастра» («Книга о страсти»), в которой лама излагал мельчайшие детали сексуальных союзов: поз, приемов и любовных игр. Занимательная, кстати, книжица! Покусывание, облизывание и прочее…

— Ты что, читал?

— Угу.

— А где достать?

— У Ильзы целая полка на складе: прикупишь по случаю. Ты ж наверняка снова к ней решил наведаться?  — усмехнулся он. — Что, понравилась?

— Возможно-возможно… — неопределенно ответил я.

— Так и думал! —  хихикнул он. —  Она как раз сейчас свободна… Ну так вот: после отсидки Гендюн Чопел поселился с неграмотной кочевницей, с которой познакомился в тюрьме. Он окончательно опустился, но его поразительные интеллектуальные способности никуда не делись. Как-то бывшего узника навестили пятеро важных ученых из Дрепунга, и лама привычно разгромил их в диспуте — да так, что они буквально онемели! К их суеверному страху, во время беседы Чопел непринужденно стряхнул сигаретный пепел на статуэтку Будды. Поговаривают, что на одного из посетителей неопровержимые доводы ламы оказали такое воздействие, что он впал в глубочайшую депрессию по поводу своей невежественности.

Перед смертью (а это случилось в сорок шесть лет), «Амдосский нищий» — так он называл сам себя, ибо еще до ареста имел в собственности лишь постель, котелок и переносную печку, — сказал: «Безумец повидал все захватывающие зрелища этого света, но прослышал, что имеется еще и знаменитый нижний мир. И вскоре ему будет любопытно посетить его лично»…

— Грустная история.

— Ага! И она еще раз подчеркивает: «хомячье племя» терпеть не может одиночек, «выскочек» и бунтарей. Словом, всех, кто превосходит их талантами и знаниями. Но слушай дальше…

Итак, молодого Далай-ламу в добровольно-принудительном порядке пару раз возили в Пекин — к Мао Дзе-дуну, а китайские войска уже стояли на пороге. Что имелось у тибетской армии? Старые кремниевые ружья, замученные оголодавшие лошаденки и заржавевшие дедовские мечи. И все это — против авиации, бронетехники, артиллерии и современного огнестрельного оружия, разработанных тогдашним другом Китая — СССР. «Русский с китайцем — братья навек!» … Не забывай также, что вся бравая тибетская армия составляла аж целых восемь с половиной тысяч человек; впрочем, вскорости из нее дезертировало больше трех тысяч солдат, ополченцев и монахов. И вот это грозное сборище вояк должно было противостоять миллионным ордам коммунистов!

Правительство в Лхасе, как я полагаю, впало в тихий ступор и панику от возникшей угрозы, хотя официально бодро рапортовало, что могущественные защитники и охранители Тибета непременно спасут страну. Вот почему всем тибетцам нужно было срочно начитывать миллиарды мантр, а не готовиться к войне! Дело дошло до того, что подкупленный китайцами губернатор Нгабё распорядился взорвать единственный крупный арсенал в провинции Чамдо. Сам чиновник потом предательски подписал от лица правительства — Кашага — выдвинутый Китаем ультиматум, заверив его поддельной печатью. Нгабё верой и правдой прислуживал оккупантам на самых высоких армейских постах НоАК. Карьера его продвигалась стремительно, и впоследствии он стал первым главой Тибетского автономного района в составе Китая.

В результате ожесточенных боев в Чамдо тибетская армия была почти что разгромлена. После отъезда под усиленной охраной Далай-ламы, знать и богачи в панике разбегались из Лхасы. Несмотря на спешно принятый китайский ультиматум — «Соглашение из семнадцати пунктов» («Соглашение по мирному освобождению Тибета»), который подтвердил китайские средневековые права на владение Тибетом, чужая армия вторглась в столицу в 1951-м году.

Далай-лама фактически оказался пленником. И он, и его правительство проявили беспрецедентную политическую недальновидность. И если от пятнадцатилетнего подростка трудно было ожидать решительных политических действий, то Кашаг и высоких лам явно кто-то прикармливал и спонсировал. Это не мои домыслы, а факты изложенные в автобиографии великого ламы Ургьена Рингпоче. Вот почему вместо того, чтобы поднять собственный народ на борьбу с оккупантами, они призывали его молиться. Они ж, блин, миролюбивые буддисты! — Лёня цинично ухмыльнулся. — Тулку Ургьен вспоминал: «Подавляющее большинство правительственных чиновников соблазнилось серебряными монетами, которые щедро раздавали китайцы».

Так что верхушке жилось неплохо! Но, как результат, начались народные волнения. Те продолжались несколько лет подряд и жесточайшим образом подавлялись оккупантами.

После нескольких антикитайских восстаний захватчики перешли к активным действиям. Далай-лама и маленькая кучка его слуг и приближенных под покровом ночи спешно бежали из страны. Для этого последнему правителю Тибета пришлось даже снять монашеские одежды и переодеться в солдата. Оккупантам были оставлены величайшие сокровища и реликвии буддизма, тексты и ритуальные предметы, в огромном количестве хранившиеся в Потале и других храмах, — настолько молниеносным и паническим было это бегство. Маленький отряд Далай-ламы долго блуждал по горным тропам Тибета, подвергаясь опасностям и страдая от изменчивой погоды. Их охраняли только добровольцы-кхампы — представители Кхама, отдаленной провинции, где проживали наиболее активные и боеспособные воины… Что показательно, брат, — это были те люди, которых бросило без какого-либо оружия или поддержки тибетское правительство, предварительно обозвав их «бандитами». Интересно заметить также, что именно их предков так долго преследовали и уничтожали лхасские власти: кхампы слыли лихими горными разбойниками, и среди них были сильны позиции школы Кагью и лично — Кармапы. Однако эти самые «дикари, бандиты и мятежники», по свидетельству Далай-ламы, были однозначно готовы отдать свои жизни за его свободу. Большинство этих двадцатилетних героев впоследствии мужественно сражалось с оккупантами и погибло, не имея никакой поддержки извне.

Непосредственное участие в охране и эвакуации Далай-ламы в Индию приняли агенты ЦРУ — его личный повар и радист группы. Это не моя выдумка, брат: об этом он сам рассказывает в мемуарах. Через пару суток после бегства китайцы принялись обстреливать Лхасу, дворец Потала и резиденцию Далай-ламы — Норбулингку, полагая, что он еще находится внутри. Норбулингка была разрушена, как и огромный монастырь Сера. От артиллерии сильно пострадало западное крыло Поталы. Многочисленные храмы поменьше и строения города — разнесены в клочья. Оккупанты внимательно разглядывали лица тысяч трупов, валявшихся на улицах, разыскивая среди них Далай-ламу.

Одним словом, теократическое государство рухнуло, и от былой славы его правителей остался один пшик!

— А Кармапа? — внезапно вырвалось у меня…

— А-а, вон ты о ком! Он ушел (не бежал, а именно удалился) с достоинством и совсем другими путями: выведя свой двор, сохранив практически все реликвии, в том числе — знаменитую Черную корону. Да еще и по дороге насвистывал песенку, которую сочинил за несколько лет до того как покинуть родину: в ней точнейшим образом был предсказан путь, который и пришлось преодолеть.

— И сколько народу положили в Тибете?

— По некоторым данным, только с марта по октябрь 1959-го года, во время мощного антикитайского восстания — больше восьмидесяти тысяч. В заключении Конгресса США о нарушении прав человека в Тибете утверждается, что за последующие двадцать лет погибло более миллиона. Монахов перед смертью заставляли отрекаться от Прибежища и совокупляться с монашками. За годы оккупации разрушено более шести тысяч монастырей и храмов. Уничтожены непревзойденные библиотеки, множественные реликвии всех четырех школ; взорваны огромные статуи будд и других просветленных существ. Собственно, Дхарма в Тибете угасла. Примерно такая же судьба настигла буддизм и буддистов чуть ранее — в Советском Союзе, ведь методика борьбы коммунистов с «религиозным дурманом» везде была одной и той же.

Остатки недобитых и недорезанных лам бежали в Непал и Индию. Их приняли как беженцев, «гостей страны». Организованные воины-кхампы за один только критический 1959-й год вывели из Тибета где-то восемьдесят пять тысяч человек. Жителям центрального и западного Тибета пришлось хуже. В первое время, из-за жутких условий проживания в Индии: бедности, тропических болезней, скученности, чуждого жаркого климата и непривычного питания погибла куча народу.

И вообще, сейчас бывший «святой Тибет» — это дыра, принудительно заселяемая китайцами. Те монастыри, которые худо-бедно восстановили после эпохи хунвейбинов и китайской Культурной революции, заселены скорее ряжеными, чем настоящими монахами или ламами — в угоду туристам. Или, как я сильно подозреваю, — китайскими стукачами… Ибо спустя несколько десятков лет коммунисты внезапно осознали, что на Дхарме можно неплохо подзаработать, одновременно демонстрируя западным туристам «коммунизм с человеческим лицом»… «Вот видите: никто их здесь не притесняет!» К тому же, компартии позарез нужны мировые рынки сбыта, особливо Европа и Америка, поэтому теперь она старается блюсти реноме Поднебесной.

Знаешь, какое предсказание дал когда-то Кармапа своим ламам?

— Ну?

— «Кто-то из вас полагает, что мы пробудем здесь беженцами несколько лет, затем в Китае и Тибете поменяется ситуация: все окажется, как раньше, и мы сможем вернуться. Но я заверяю: как раньше — не будет никогда! Дхарма в Тибете кончилась. Другие надеются, что сейчас, когда мы прибыли в Индию, буддизм расцветет на этом месте, словно пару тысяч лет назад. Но этого тоже не будет. Буддизму никогда не обрести силу здесь, в Индии. Вместо этого он станет большим на Западе». Конец цитаты.

Я молчал, переваривая информацию. Лёня сосредоточенно подрезáл сыр. Наконец я собрался с мыслями и спросил:

— Ну ладно… Дикое средневековье было у всех стран. Что там еще? «Налог на уши, нос и член», гьялпо, ЦРУ… Не могу поверить, чтоб на тебя все это так подействовало! Ты не производишь впечатление человека, способного развернуться на сто восемьдесят градусов, прочитав лишь какую-то стародавнюю историческую хронику, пусть и достоверную. Кроме того: ведь имеются же пока вменяемые учителя, так? Насколько наблюдал сам — с ними-то все вполне нормально! А с учениками (будем говорить прямо) — почти все нормально… Или я не прав? В чем фишка-то? Что случилось?

— В том-то и дело, брат! Считай, что фишка — во всем вышеперечисленном…

Глава 110. «ЕСЛИ У ВАС ЕСТЬ ОВЦА…»

— Когда в начале-конце шестидесятых годов высокие ламы, в одночасье ставшие беженцами, потерявшими все: монастыри, источники дохода, богатеньких купцов-спонсоров, мирян-учеников (крестьян, скотоводов и прочих), ринулись «осваивать Запад», то они, как ты знаешь, встретили самый теплый и доброжелательный прием. Чему во многом способствовала эпоха хиппи, раскрепощения, искреннего интереса к Востоку и прочая сладенькая мутотень, типа лозунгов «Люби, а не воюй» и «Все люди братья». Но для большинства тибетских учителей задача закрепления в Европе и Америке стала вопросом собственного выживания. Потому что так называемый «личный Дхарма-центр» — это всегда гарантированные подношения, толпы услужливых и восторженных учеников, непрестанное почитание, щедрое спонсирование, бесплатные еда и кров, ну и прочие преференции. В принципе — это нормальная ситуация! И я тут абсолютно не против: почему бы радушным западным людям не оказать подобный прием и не обеспечить качественные условия проживания вполне достойным учителям, так ведь?

Тем более, состояние, в котором знаменитые когда-то ламы находились после поспешного и, зачастую, панического бегства, явно нельзя было назвать благополучным. «Сегодня — мясо и сливки, ну а завтра — навоз!» — с присущей прямотой охарактеризовал их ситуацию неполиткорректный Шестнадцатый Кармапа.

Но дело в том, что далее экспансия на Запад развивалась по принципам, которые эти ламы притащили за плечами прямиком из средневекового Тибета. Как только появляется очередной «Дхарма-центр» (ашрам, линг, гар и прочее; впрочем «ашрам» я приплел зря — это термин уже из другой оперы, индуистской), которым руководит кто-то из учителей или его помощников, сразу возникают и другие, менее достойные вещи… «Близость к телу», «любимые», «первые» ученики — в противовес «не самым близким» и «не самым первым». Тут же появляются разные категории, группки, группы. Как результат, растут конкуренция, наушничание, сплетни, зависть, интриги и прочее. Стоит, даже в отсутствие «ламы-резидента», пригласить туда кого-то из учеников-монахов, пусть и западного происхождения, как становится неизбежным деление на «руководство» и «остальных». Почему-то белые, то есть западные люди устроены так, что бордовую монашескую рясу или любую другую этническо-«духовную» одежонку, накинутую на чужие плечи, почитают больше, чем реальные заслуги обычных учеников — своих же друзей и соотечественников. Прикинь: кто-то, к примеру, зарабатывает деньги и спонсирует возведение новой гомпы, другой строит ее собственными руками, третий обслуживает народ, собравшийся на ретрит, в качестве повара или уборщика; четвертый добровольно организует трансфер гостей и доставку продуктов, пятый планирует мероприятие — то есть тянет весь воз! И, тем не менее, монашеский сан, «духовные» облачения или смуглая кожа и восточный разрез глаз почему-то априорно выдаются многими за высший авторитет или синонимы святости и непогрешимости… Своего рода «расизм наоборот»!

Но время шло, и ситуация развивалась. Чтобы утвердить, упрочить личные «сферы влияния», недостаточно основать только один центр. Как и в любом бизнесе, надо непрестанно двигаться дальше! И что мы видим? Регионы, области и целые страны делятся между разными учителями; вспыхивают затаенные и замалчиваемые конфликты между школами и направлениями… Дхарма-центры растут, словно грибы после дождя, причем — не вполне мотивированно. Давай, брат, рассмотрим такой пример: представим, что ты занимаешься услугами по установке и эксплуатации кофейных автоматов. И ты окажешься очень хреновым бизнесменом, если поставишь дорогостоящий кофейный аппарат где-нибудь в отдаленном месте — скажем, на Чукотке, где, во-первых, вообще мало людей, во-вторых (что главное!) — они совсем не пьют кофе. И потом, провернув такую дорогостоящую операцию, ты ожидаешь и даже требуешь, чтобы потребители кофе из других стран поддерживали и спонсировали твой провальный проект, а в лучшем случае — тратили бешеные деньги, чтобы раз в год слетать на недельку на Чукотку и прослушать важную лекцию об употреблении и пользе кофе, дополнительно отстегнув тебе нехилые бабульки за просветительские услуги…

Почему я привел такой пример? Вот так же, с точки зрения обычной человеческой логики, я отношусь к постройкам гаров и центров где попало, да еще и в самых отдаленных местах! Например, в какой-нибудь восхитительной, но редкостной жопе на островах в Атлантике — рае для миллионеров. Или на курортике в бананово-латиномериканской республике, где уровень преступности, коррупции и наркомафии зашкаливает за двести процентов. Причем я даже не утрирую: так оно и есть! Может, с точки зрения «высшего буддийского замысла» сеть таких центров и призвана покрыть какие-нибудь там «энергетические места силы» на планете (буддисты, кстати, в подобную чепуху не верят), но, исходя из абсолютно приземленного взгляда, ничего, кроме проблем, такие прожекты не принесут!

Напомню: изначальный смысл слова «гар» — временный кочевой лагерь, а не ламские хоромы с джакузи! И зачастую населяли его даже не йогины-нгáкпы, больше сидевшие по уединенным пещерам, а так называемые «чатрáлы» — практики-кочевники. Так вот — последним вообще было запрещено задерживаться на одном месте больше нескольких дней; а список их нехитрого скарба был регламентирован до минимума.

Отсюда возникает система «пожертвований» и регулярных взносов, ну а откуда еще брать бабки-то? Казалось бы, она рассчитана на разные категории граждан: богатых, имущих, не совсем имущих и попросту бедных, поэтому вполне демократична. Однако любая система моментально делит людей на «чистых» и «нечистых». Отвалил кучу «зеленых» — получи членский билет «персонального спонсора»… Тебя с почетом усадят в удобное кресло на первом ряду, и лама будет здороваться за ручку и сладко улыбаться при общении, втайне рассчитывая на дальнейшие финансовые поступления. В одном из гаров не постеснялись как-то даже протянуть веревку между первыми и задними рядами, чтобы отделить «членов» от «нечленов».

— И так везде?

— Нет конечно! Я описываю отдельные случаи. Ты извини, что так завожусь, просто накипело и достало! Но буду справедлив: есть много порядочных и достойных учителей, которые заявляют: «Мне не нужны ваши деньги!» … «Дхарма — она для всех!»

К примеру, коренной лама Кармапы, йогин Тулку Ургьен, строил по его поручению большой монастырь в Непале. И такое распоряжение — подготовить «запасный аэродром» в нейтральном государстве — Кармапа, в силу своей невероятной ясности и предвидения, отдал задолго до того, как «Страна Снегов» накрылась большой тибетской лоханью!

Ургьену Ринпоче (замечу: он тихо-мирно просидел в уединенных ретритах аж двадцать лет и вовсе не мечтал возложить на себя хлопотные администраторские функции) приходилось непрерывно мотаться по делам туда-сюда. Вдобавок, на его плечах висела большая семья. Расстояния там приличные, учитывая сплошные горы и разбитые дороги, но великий лама ни разу, хотя был уже в возрасте, не позволил себе с комфортом прокатиться на такси (и потратить тем самым чужие деньги), а тихонько трясся в толчее и давке убогого рейсового автобусика. Или просто ходил пешком. Ну и поселился он отнюдь не в пятизвездочном отеле, не в роскошном монастыре со всеми удобствами, а в семье самой низшей касты, что-то типа местных «неприкасаемых». Между прочим, обычным людям в таких семьях не дозволялось даже выпить стакан воды! … Краткий итог: выполняя волю Кармапы, Тулку Ургьен воздвиг в Непале не один, а целых пять больших монастырей Кагью.

Его ровесник, престарелый индус Куну Лама, был выдающимся наставником и тайным мастером Дзогчена, кладезем разнообразных знаний; среди его учеников числился даже последний Далай-лама. Однажды после ретрита монахи решили сделать ему щедрое подношение, но он ответил им настолько достойно, что я запомнил это навсегда… Перескажу своими словами, а ты, Серег, мотай на ус! И у тебя еще появится возможность сравнить его ответ с тем, что творится в наше время на ретритах некоторых лам:

«Не делайте мне подношений. Мне хватает еды и питья, а больше ничего и не нужно. Я дал это учение не с целью что-то заполучить, а чтобы вы правильно занимались практикой. Я не воздвигаю монастыри, не делаю подношения статуям, поэтому попросту не нуждаюсь в деньгах. Я принимаю подношения тогда, когда у меня чего-то нет. Но когда у меня все есть, то я не могу их взять, тем более — от монахов. У меня иные представления о богатстве. Если же учить Дхарме и брать за нее деньги, то это начинает походить на бизнес. Я просто хочу, чтобы вы занимались практикой. Если же мне придется худо, и станет совсем нечего есть и пить, тогда я, возможно, действительно соглашусь что-нибудь взять».

Лицо Лени стало серьезным.

— Что интересно, Куну Лама, покинувший предыдущее тело в 1977-м году, предпочел переродиться не где-нибудь в Тибете, Индии или Непале, то есть среди сородичей, а в маленькой и уютной Дании! Внезапные роды случились заснеженной зимой, во время поездки по соседней Баварии, и маме-датчанке помогал тот самый скандинавский лама, бывший боксер… Да-да, не вру: новое перерождение признал как Далай-лама, так и глава школы Сакья.

Ну ладно, давай все же вернемся из Дании к нашим баранам! Заметь: я не подсчитываю деньги в чужом кармане, но имею полное право обсуждать все это, потому что сам несколько лет был участником подобной системы. И меня она касалась лично!

Помимо прямой оплаты ретритов, ежегодных членских взносов, существует, кстати, куча других добровольных сборов — на текущие хозяйственные задачи, на сопутствующие благотворительные проекты. К примеру, несколько лет назад всем миром искали бабки на новую крышу в одном из центров; старая, мол, то ли протекает, то ли еще что. Дотошные европейцы рассчитали площадь, необходимые материалы и обозначили общую сметную стоимость. И, знаешь, брат, я с карандашиком в руке прикинул: чтобы оправдать и оприходовать такую сумму, каждый метр крыши должны были покрыть каким-нибудь сусальным золотом, аки на церквях! Не иначе!

А когда решили купить новое компьютерное «железо» для поддержки веб-трансляций, то, узнав цену вопроса, я вообще схватился за голову! Поскольку сам имею некоторое отношение к этим технологиям и могу представить — сколько реально нужно потратить на приобретение сервера, чтобы дней пять в месяц на два часа обеспечить раздачу видеоконтента в режиме онлайн, плюс — бесперебойную работу хиленького сайта… Кстати, ранее техподдержка трансляций держалась на голом энтузиазме практически единственного человека, старого «линуксоида». И ведь все работало! Правда энтузиаста-технаря Мишу, великолепного и порядочного парня, да еще и талантливого переводчика, со временем сожрали конкуренты.

Короче говоря, великий мастер Патрул Ринпоче еще в девятнадцатом веке чудесно высказался по данному поводу, и я частенько люблю его цитировать! Звучит это примерно так: «Если все, что у тебя есть, это мера чая, твое беспокойство размером с эту меру чая. Если имеется овца — то проблема уже величиною с овцу. Если есть лошадь, то…» (сам понимаешь, тему накопительства здесь можно развивать до бесконечности). Но я всегда вставляю свои пять копеек: «А если за вами числится с десяток гаров, значит вы — счастливый обладатель недвижимости!» И потом гадко хихикаю — но исключительно над тем, как современные ламы следуют мудрым советам старого нищего кочевника Патрула.

— А что за «благотворительные проекты?»

— А-а, — пренебрежительно отмахнулся Леонид. — Допустим, кидают клич: «Народ, надо срочно скинуться на поддержку начальной школы в Амдо — провести туда электричество! Ведь в ней учился наш коренной гуру!» И сердобольные дамочки-буддистки озабоченно и в унисон всплескивают холеными ручками: «Ой, детишки страдают!» … Знаешь, брат, я не против помощи как таковой; тем более, в богатенькой Европе практика благотворительности не является чем-то необычным. И даже не у самых преуспевающих людей имеются дополнительные финансовые возможности для участия в каком-нибудь необременительном проекте.

Однако я отлично знаю местные реалии: многие обожают «спасать» кого-то на другом краю планеты, ибо «это Тибет, это духовно!» Но вот только «бодхичитта» у них какая-то однобокая… К примеру, отечественный «практег», однозначно гордящийся собственной щедростью по отношению к тибетским детишечкам, хрен даст старенькой и больной бабушке-соседке лишнюю десятку на хлеб! … Понял мою мысль? «Буддисты» очень любят творить добро «где-то далеко», оперируя категориями полномасштабных «международных проектов». Но, когда возникает потребность помочь ближнему (и тому, замечу, имеется гораздо больше предпосылок, чем переводить баксы и евро незнамо кому в Тибете), тихо линяют!

Еще один из вариантов благотворительных проектов — спонсирование обучения или питания-проживания тибетских монахов. Кстати, их модные «коллеги» (наши с тобой соотечественники) тоже не отстают от современной жизни и зачастую, как рождественская елка, с ног до головы обвешаны всякими «электронными кошельками», банковскими счетами и картами, номера которых не стесняются публиковать в интернете, неназойливо напоминая мирянам о спонсорской помощи… Вот так-то!

Короче говоря, брат, всюду мы упираемся в ключевое слово — «бабки»! Допустим, почти постоянно разъезжает по миру развеселая команда монахов из одного знаменитого монастыря — куда там нашему Академическому ансамблю песни и пляски! Впрочем, их гастрольная деятельность числится по категории «ритуальные тантрические танцы»… Есть и другой вариант; лично я придумал для него офигительный термин — «летний чёс»! Помнишь еще советских полуподпольных музыкантов восьмидесятых-девяностых? Летний чёс — это гастроли какого-нибудь учителя по всем европам. Если внимательно полистать программку отдельно взятого ламы — можно долбануться: только в одной Москве на каждый божий день у него запланировано новое глобальное тантрическое посвящение! За которое, между прочим, благодарная публика отстегивает вполне реальные денежки. И неплохие!

Даже Миларепа бы такой плотный график не потянул; да и не давал тот посвящений в принципе! Сам знаешь: он больше личной практикой в пещере занимался. Короче говоря, это уже настоящая профанация! Дело в том, что каждое такое посвящение — очень ответственная штука; надо детально объяснить ученикам: что, как и почему происходит, дать соответствующие комментарии и наставления. А самое главное — ознакомить их во время посвящения с природой собственного ума. А тут с абсолютно благостным видом на арендованных стадионах или в концертных залах восседают орды донельзя счастливых чудаков (десять тысяч — только на одном стандартном выездном мероприятии с Далай-ламой), не понимающих в принципе — что творится вокруг! А потом они возвращаются в родной офис и с гордостью хвастаются коллегам: «Я тут такое немыслимое посвящение Калачакры получил — а-фи-геть! Вон у меня теперь защитная веревочка имеется!» … Глупо, да?

— Однозначно! И зачем тогда получать подобные посвящения? Какая мотивация? И какой профит?

— Существует такая хитрая фишка. Подобные учителя заявляют, что «даруют посвящения в качестве благословения»… Типа «это вы сейчас ничего не понимаете, но оно обязательно накопит вам благую карму и непременно пригодится в дальнейшем».

— А зачем вообще что-то получать, если ты не собираешься потом применять эту практику? И еще: насколько я понимаю, каждое посвящение влечет за собою определенные «нерушимые обязательства», так ведь? Ну накопишь ты эти посвящения, так ведь потом и самайи исполнять надо?

— Во-во, и я об этом же! Зачем периодически за бешеные бабки покупать импортное мыло, если ты всю жизнь бесцельно таскаешь эти дорогостоящие упаковки в кармане? Идиотизм, да?! Ведь само по себе мыло не в состоянии «отчистить неблагую карму», хоть ты усрись! Для этого надо мыться. И потому мое омраченное предположение здесь таково: подобные «посвящения ради благословения» — давняя тибетская традиция. Они давались, в первую очередь, чтобы собрать побольше пожертвований с неграмотных селян, плюс — пожизненно привязать их к тому или иному ламе. Получил посвящение — значит в нагрузку заполучи обязательства перед гуру и его «домашней» линией передачи! И теперь ты автоматически «считаешься учеником» такого-то важного ринпоче. По-моему, все гениальное — крайне просто!

Глава 111. «ДАР», АНТОНИМ СЛОВА «ДАРОМ»

— Ну так вот: помимо европейских и американских центров, у большинства высоких лам существуют еще и личные монастыри, которые нужно содержать. И не только их, но и кучу монахов и свиту, которые там проживают. А последнее время — и я сам в этом превосходно убедился — уровень «духовности» среди местного населения упал ниже нуля. Нафига азиатам этот замшелый буддизм, в который верили их бабки и прадеды, если вокруг так много западных соблазнов?! Купил себе подержанный мотороллер — значит жизнь уже состоялась! Так что восточные местные спонсоры сейчас весьма ненадежны (кроме, конечно, преуспевающих китайцев-бизнесменов где-нибудь на Тайване); вот почему доить приходится доверчивых и «духовных» бледнолицых обезьян.

Доить, впрочем, надо деликатно. Некоторые ламы, намертво обосновавшиеся на загнивающем Западе, любят кокетливо заверять свою паству: мол они здесь лишь по той причине, что посланы нести «свет Дхармы» лично Его Святейшеством или главой линии. А не случись такого распоряжения, «я бы уединенно медитировал высоко в горах»… То есть гуру ненавязчиво подталкивают своих ученичков лишний раз оценить их духовный подвиг и самоотверженность: «отказался от всего и послушно помчался на край света исполнять божественную волю Далай-ламы»! … Ха-ха! Да предложи кому вернуться обратно, я уверен — ни один не сдвинется с насиженного места, разве что под угрозой насильственной депортации… Ведь дома, в Индии и Непале, не будет ни подношений, ни привычного почитания, ни удобного фарфорового биде с автоподогревом; там даже душ — и тот на улице! И тухлую воду дают раз в день и на полчаса! К тому же, многие ламы получили престижное гражданство, обзавелись европейско-американскими женами (из числа обезумевших фанаток), детишками и прочей родней. Ну и куда прикажешь их тащить?!

Итак, вот тебе хороший пример, как происходит процесс доения. Я человек не жадный — мамой клянусь! — и, помимо полновесной оплаты ретрита, всегда подношу ламе отдельный конвертик; иногда и каждый день! Ну или просто, в зависимости от ситуации, без особой огласки кидаю денежки в специальный ящичек. Мне не жалко! Но, заметь, делаю это по собственной доброй воле… А тут недавно присутствовал на ретрите весьма уважаемого ламы, так с этим «добровольно-принудительным» сбором пожертвований вышел целый цирк!

Короче, наступил последний день. Лама внезапно прерывает свои наставления: «А сейчас слово предоставляется организаторам ретрита». У трона возникает дама бальзаковского возраста с большим микрофоном в руках. И начинает толкать целую речь, типа «как нам несказанно повезло, что мы собрались все здесь; что мастер снизошел до наших нужд, откликнулся на приглашение… И теперь у нас есть уникальная возможность получить бесценный дар Дхармы»… «Ага, — кумекаю про себя, — спасибо, дорогая, что напомнила! Кстати, вообще-то "дар", это синоним слов "даром", "подарок". Ну да ладно, валяй дальше!»

Дама чешет на диком новорусском новоязе, будто она всю жизнь пропахала где-нибудь в финансовой пирамиде или отделе по продажам. Когда я в третий раз услышал про «уникальную возможность» помочь голодающим монахам (обрати, кстати, внимание — какие гладкие и упитанные монахи сюда обычно приезжают!) или пострадавшим от наводнения-землетрясения селянам, или бедным детишкам Тибета-Непала… (короче, уже запамятовал — о чем шла речь, настолько у нее был плотный поток слов; это, кстати, один из принципов психологического воздействия на неокрепшие мозги), то сразу врубился: сейчас будут собирать бабло!

Но они этот сбор решили обставить красиво и с буддийским шиком, поэтому дама объявила: «Мы вам сейчас покажем уникальный профессиональный фильм про то, как они страдают». И крутит нам на проекторе какую-то десятиминутную лабуду, снятую трясущимися руками на дешевую «мыльницу».

«Ладно, — думаю, — дети это святое! Отстегну я вам немножко. Где тут проход к кассе?» … Но организаторша все не успокаивается! Теперь она решила поднять в зале всех создателей этого «уникального фильма» и заставила каждого публично отчитаться — как не спали днями и ночами, как отказывались от всего личного, когда ваяли видеоролик — чтобы только успеть донести до всех присутствующих эту горькую правду о страдающем народе… И лишь потом по залу врассыпную двинулись красивые молодые тёлки — раздавать пустые конвертики. Сам понимаешь, не вложить что-то туда было неудобно — все ж сидим рядом, все на виду…

Попутчики прервались на алкоголь и очередной перекур. Дымили мы молча; Лёня явно что-то припоминал. Вернувшись в купе, он продолжил:

— Брат, и ты думаешь, это все? Хрен ты угадал! Бабульки собрали, и тут опять возникла дамочка. Теперь она стала талдычить про «новую уникальную возможность», которая у нас появилась: лично отблагодарить мастера щедрым подношением «за бесценный дар Дхармы»! Это при том, что все собравшиеся очень нехило «отблагодарили» его еще до начала ретрита — по заранее объявленному прайсу! … И, веришь, девчонки опять понесли по залу пустые конвертики! Да напомнили: кто хочет сделать дополнительное подношение, то для их услуг прямо у входа имеется опечатанный ящичек с прорезью… Который, кстати, был установлен там с первого дня. И я сам видел, что многие добровольно и охотно ламу уже «благодарили»… Круто, да?

— Мда-а. Хороший бизнес. И, как я полагаю, невероятно прибыльный?

— Вот и думаю: может и нам с тобой замутить подобное? — шуткой ушел от ответа Леонид. — Я переоденусь в экзотические одежонки, отпущу бороду и косичку, типа «крутой ёгин», и буду втирать пастве шизотерическую лабуду. Особенно хорошо на нее покупаются девки! Ты же будешь сидеть на мешке с пожертвованиями. А пользовать прихожанок станем по очереди! Или вместе! Идет?

— Класс! Но, боюсь, быстро прогорим. Бизнесмен из меня не ахти какой…

— Хм… Да и из меня не особый, иначе летел бы сейчас на самолете, а не трясся в поезде…

Он вздохнул.

— Эх, допустил я как-то еще одну слабину! Аж вспоминать стыдно! Хреновый все же из меня коммерсант — не умею разбираться в людях.

— Ну поделись…

— Ладно, так и быть. Хоть груз с себя скину. Короче, все тот же день ретрита. В зале объявляют: следует срочно помочь молоденькой парочке наших соотечественников, личным ученикам ламы. Парень типа сидит в уединенном длительном ретрите, а девица преданно дожидается его в окрестностях Катмандеевки, где имеет удовольствие получать буддийское образование. Но общий смысл прежний: надо забашлять!

Все загудели: «У-у, люди занимаются Дхармой! Конечно пособим!» — и полезли за бумажниками. И я, дурачок, — тоже… Но прошла пара лет, и я узнал: у «нуждающихся» мальчика и девочки — настолько отлаженный и доходный международный эзотерический бизнес (крутой замес из индуистской йоги и разнообразных «духовных практик»), что он способен недурственно содержать обоих даже без их непосредственного участия. И наша спонсорская помощь… это им, образно говоря, лишь на конфетки и мороженое.

Вообще-то, брат, я не бездельник — вкалываю и вкалываю! И деньги даются достаточно тяжело. Ибо таскать рюкзаки на высоте в четыре-пять километров над уровнем моря — то еще удовольствие! Вот и спроси: кто б меня хоть раз в жизни профинансировал, а?!

Одним словом, чего-то я сильно впоследствии пожалел, что раскошелился… Было б на кого! И посему, когда меня не так давно начали бомбардировать письмами с настойчивыми просьбами спонсировать еще одного симпатичного русскоязычного «личного ученика ринпоче», неистово грызущего гранит науки — не-не, не в жаркой Индии и не в обледеневшей гималайской пещере, а в дорогущей центральноевропейской стране, — то не выдержал и послал местное руководство на три буквы. Самый мягкий перевод моего ответа: «это его личный выбор!»

— Да хрен с ними, брат! Отдал деньги — и забудь! Не обеднеем.

— Ладно, извини! А то подумаешь, что я тебе плачусь. Ну так вот: эти примеры — всего лишь частное дело отдельных лам, монастырей и линий передач, которые за ними стоят. Гуляет, кстати, по миру такая шутка, причем сочинили ее сами тибетцы. «В Дхарамсале ты — обычный монашек, но стоит прилететь в Европу, как тебя начинают почитать словно настоящего тулку или ринпоче. А если добраться до Америки, там ты — уже целый дхармараджа!»

«Дхармараджа», между прочим, брат, переводится как «Царь Дхармы». Уловил?!

— Уловил. Смешно!

— Слушай дальше… Это же самый лама однажды не то чтобы удивил, а прям поразил меня в самое сердце! Прикинь, неожиданно объявил как-то всему честнóму народу на ретрите: «Вы не мои ученики!» Причем, прозвучало это так, типа «есть у меня пара-тройка настоящих, доверенных» (речь, кстати, шла о европейцах), а остальные — фиг поймешь!

У меня аж челюсть отвисла! Я сразу подумал: «А кто ж мы? Все четыреста с лишним человек! Богатенькие, но глупые спонсоры, которые сдуру приехали со щедрыми подношениями, чтобы отстегнуть на твои поездки, самолеты-отели, монастырь и монахов? Плюс — на твоих личных ученичков!»

Понимаешь, какое хитрое дело: действительно, если исходить из традиционных средневековых критериев, не все современные последователи того или иного ламы могут считаться его непосредственными учениками. Некоторые такого звания точно не достойны… Но, черт возьми, не все ж они — полные негодяи, раздолбаи и идиоты! Во-всяком случае, многие искренне стараются следовать любым наставлениям человека, которого почитают за своего коренного гуру и чей светлый лик держат на алтаре. Они радостно и безропотно мчатся выполнять его просьбы и пожелания, традиционным образом получают от него посвящения, принимают обеты; потом усердно делают практики и каждый день читают специальные благопожелания за его здравие. Целый год собирают по рублику, чтобы за тысячу верст смотаться на ретрит, заплатить за него, поднести ламе щедрый подарок… А еще — безвозмездно вкалывают на стройках, воздвигая очередной гар, линг, ступу или благоустраивая территорию. Или ты думаешь, что они возникают каким-то волшебным образом, за одну ночь? Не-ет, дорогой: туда вложена уйма труда учеников… ну и их средств!

Наконец — и это охрененно важно, брат! — все мы получали от этого ламы буддийское Прибежище. А в ответ… почему-то наблюдаем такой вот «чисто буддийский» кукиш. «Не ученики!» — и все тут!

Но тогда ситуация становится еще интереснее, потому что ты, как буддийский лама, вообще не имеешь ни малейшего права передавать этим сотням «посторонних людей» какие-то сокровенные учения Ваджраяны, ибо это будет диким нарушением твоих же собственных самай! Тем более — за большие деньги! И точка.

Глава 112. FREE TIBET

— Понятно… Знаешь, а вот я сегодня столкнулся с совсем иным отношением: «Вы все — мои ученики. И я за вас отвечаю!»

— Ага. Значит, кому-то с ламой повезло больше. Но я сейчас опять толкую про отдельных персон. А теперь прикинь: с начала шестидесятых Далай-ламе удалось перетащить, вернее — восстановить в гостеприимной Индии добрую часть своего прежнего двора. Индусы, кстати, оказались молодцами и спасли от смерти многие десятки тысяч тибетских беженцев, хотя и относились к ним, как к низшей расе (возможно, они оказали такое благодеяние лишь в пику своим извечным соперникам-китайцам)… И до сих пор несчастные люди с риском для жизни прорываются к ним через заснеженные перевалы и границу.

Ну так вот, «Царю Тибета» выделили для проживания городок на севере Индии, Дхарамсалу. Там и открыли его резиденцию. И дальше случилась парадоксальная вещь: нашими деятельными ламами было с ходу организовано так называемое «Тибетское правительство в изгнании»… Все, как положено: с министрами, чиновниками, секретарями и прочими. То есть родная страна была просрана напрочь, потому что все предпочли молиться, а не защищать ее с оружием в руках, но новое «правительство», состоящее сейчас аж из семи департаментов, функционирует как швейцарские часики: издает какие-то указы, кропает распоряжения, осуществляет представительские функции. Полвека подряд!

Причем так счастливо сложилось (в голосе Лени зазвучала ирония), что в эту мертворожденную структуру, как ты сам понимаешь, почему-то вошли преимущественно гелугпинцы. А кто ж добровольно расстанется с властью? Кроме Кашага, существует «парламент» — Ассамблея тибетских народных депутатов, «суд» — Верховная судебная комиссия Тибета, двенадцать международных представительств и прочее.

Теперь прикинь: сколько бабок нужно для их содержания?! Плюс (и это отдельная тема) — необходимо финансирование личного двора бывшего «царя Тибета». Тут тебе и важные ламы, и обслуга, и сразу парочка «государственных оракулов», то и дело впадающих в транс, — а куда ж без предсказателей-то! Еще секьюрити для поездок — с непременными кейсами, которые мгновенно разворачиваются в бронещиты, ну и охрана, предоставляемая индийским правительством… Как думаешь: сколько здесь требуется непрерывных денежных вливаний?

— Достаточное количество, — ответил я цитатой из Гоголя.

— Вот именно! При этом Далай-лама не устает уверять, что «он простой тибетский монах», и ему от этой сансарной жизни ничего не нужно! Но я искренне побаиваюсь, что сии структуры тратят на свое содержание столько, сколько хватило бы, к примеру, на кормежку-проживание и обучение тысяч простых тибетцев где-нибудь в приличных колледжах. Впрочем, могу ошибаться; в подробности не вникал! Но сам понимаешь — не святым же духом они подпитываются!

— А средства-то откуда?

— А-а, это интересный вопрос, — оживился Лёня. — Тут надо умело доить «самку яка»! Знаешь, брат, я сейчас выскажу кощунственную мысль, за которую меня изгнали бы из любой буддийской общины или центра. За прошедшие годы (считаем на пальцах — получается более полувека) некоторые тибетцы превратились в профессиональных попрошаек, типа цыган, впрочем, последние, чтобы не нести напраслину, будут поскромнее и подостойнее, ибо наши друзья действуют совсем на других уровнях.

Прикинь: ни одна страна не хочет ссориться и портить отношения с могущественной сверхдержавой, коей является Китай, вот почему «тибетский вопрос» и независимость «Страны Снегов» практически никогда не муссируются на высоких политических уровнях. Да и, положа руку на сердце, признаемся: кому сдалась свобода этого отсталого и отдаленного региона, правда?

Но за пятьдесят лет выяснилось, что в цивилизованных странах образовалась масса мягкотелых западных сердобольцев, которых повсеместно беспокоят права человека где-нибудь в отдаленных странах. Всех этих «гражданских активистов»: леваков, социалистов, пацифистов, «гринписовцев» и прочих феминисток медом не корми — дай побороться за чьи-нибудь ущемленные свободы! Не столь важно, за чьи именно: хоть за права макак и кашалотов, хоть за «свободу угнетенных тибетцев»… И со временем кто-то придумал и запустил в массы всемирный лозунг, который звучит как «Free Tibet», «Свободный Тибет»… Ясненько?

— Да. К феминисткам, кстати, у меня особое отношение…

— Угу. У меня тоже! … Так вот — западные люди чудесно покупались и покупаются на «духовность», «восточные практики» и прочую экзотику. Иначе на что бы вообще существовали «правительство в изгнании» и свита Далай-ламы? Доказательств на руках у меня нет (Восток — дело тонкое, особенно в области финансовых потоков), но я полагаю, что в общей совокупности белолицые адепты отстегивают «на солидарность с Тибетом» неплохие суммы. Только на официальном уровне сбором средств занимается проект под названием «Синяя книга». Ну а лично тибетцев, проживающих в изгнании, а также людей, чьи родители были уроженцами «Страны Снегов», окучивает второй проект — «Зеленая книга». Перечислять туда денежку предлагают даже тибетским детишкам от шести и до семнадцати лет, проживающим за границей: по доллару в месяц. Причем замечу, что раньше рекомендуемая такса составляла целых три бакса… «Птичка по зернышку клюет»! … Сколько же денег перекочевывает из кармана в карман напрямую, сугубо неофициально, — подсчитать затрудняюсь. Да и побаиваюсь!

Кроме того, в благотворительность чертовски любят поиграть современные мультимиллиардеры, ибо все равно бабки девать некуда! Так что надеюсь, — от них тоже что-нибудь перепадает… Вон, слыхал, наверное, что Стив Джоббс — типа у нас тоже как «буддист»? Еще очень любят считать себя буддистами всякие голливудские знаменитости: Орландо Блум, Тина Тернер, Шарон Стоун и прочие.

И если б дело ограничивалось только модой на буддизм, вернее, «на Восток»… Считается Ричард Гир буддистом — ну и чудненько, мне это особо не мешает! Но, если верить желтой прессе, то якобы Киану Ривз на полном серьезе утверждает, что в какой-то из прошлых жизней был танцовщицей в храме Бангкока, а Мадонна не сомневается, что обитала аж в запретном императорском дворце в Пекине! Крутизна!

— Я не знаю двух третей этих достойных имен, но общий смысл все же улавливаю: «звезды» с легкостью могут припомнить, что в одном из давних воплощении были самим Александром Македонским, но почему-то не его лошадью или уборщицей портовых нужников во Владивостоке. Хотя последних, по идее, история насчитывает гораздо больше! Так?

— В точку! Был как-то интересный случай: ты видел, наверное, такого киношного супермена Стивена Сигала? Да-да, того самого, который почти в каждом фильме занимается только одним: с невозмутимым видом разделывает в кровавые ошметки всех негодяев! И, по слухам, успешно творит некоторые нелицеприятные вещи уже вне кино — в семейной жизни. Ну так вот, прикинь: великовозрастного внука добропорядочных еврейских бабушки и дедушки официально признали целым тулку, инкарнацией буддийского учителя-тертона! Правда какой-то знаменитый тибетский лама распознал его воплощенцем не сразу же — по факту рождения, а подзадержался лет так на сорок пять. Что, конечно же, наводит меня на определенные и сугубо благочестивые мысли о его прозорливости и дальновидности!

Лёня криво ухмыльнулся и потянулся за стопкой.

— По поводу перерожденцев есть у меня одно личное сомнение. Понимаешь, накопление заслуг и накопление мудрости должны, по идее, приводить все к новым и новым уровням духовного развития. Но вот смотри: существовали ранее и существуют сейчас тулку, которых величают «излучениями Миларепы», «воплощениями Гампопы» и даже самого всеведущего Лонгченпы. Однако почему-то они не демонстрируют нам хотя бы такие же уровни реализации, как много веков назад! Странно, правда?

А парадокс здесь таков: многие буддисты считают, что накопления заслуг и мудрости ведут к личному прогрессу, однако это противоречит буддийскому постулату, что на самом-то деле общая ситуация стремится к истощению и прекращению. Наша эпоха так и называется — «периодом упадка». И его признаки весьма точно описаны в классических буддийских текстах: Дхарма выродится и будет практиковаться лишь на обрядовом уровне, а ламы-прохиндеи примутся сбывать ее за деньги. Стóит вспомнить последовательный расцвет буддизма в Индии, Тибете, Китае и его трагический закат, а потом сравнить со средневековыми предсказаниями Гуру Ринпоче, вряд ли потребуются иные доказательства… Одним словом, современные воплощения Миларепы почему-то не летают по воздуху, хоть ты тресни! То ли тулку ищут не там, где надо, то ли что-то еще…

— Я перебью: ну не все же денежки перенаправляются только на нужды официальных структур или отдельных святых персон?

— Очень надеюсь, брат, что часть этих финансовых ручейков и целых подземных рек действительно перепадает на строительство новых школ, больниц или обучение тибетских детишек… Пойми, все это спонсорство особо не афишируется, чтобы не портить отношения с Китаем. Но когда какой-нибудь сугубо демократический президент или премьер-министр хочет продемонстрировать, что он не хрен собачий и не кланяется в ноги КПК, то обязательно зазывает к себе Далай-ламу. Однако каждый раз в пресс-релизах усиленно подчеркивается, что «была проведена частная встреча», а отнюдь не мероприятие на государственном уровне. Что один фиг дико выводит из себя китайских коммунистов, МИД и официальный рупор — газету «Жэньминь жибао»… «Волк в овечьей шкуре», «сепаратист» — это, уж поверь, самые нейтральные из витиеватых восточных эпитетов, которыми они любят обкладывать Далай-ламу.

— Так что, про «свободу Тибета» можно забыть?

— Пока не развалится Китай (а он преспокойно существует где-то так четыре тысячи лет) — однозначно! Ты разве не врубился, что сказал об этом Шестнадцатый Кармапа? А у него предвидения и ясности имелось поболе, чем у ста бодхисаттв вместе взятых. Просто пойми: какая-то часть тибетцев по-прежнему абсолютно не хочет жить современными реалиями и политической ситуацией. Для них «Free Tibet» — как слоган, «торговая марка», бренд, позволяющий худо-бедно существовать по-старому. Ну и манипулировать более темными соотечественниками, имеющими несчастье и дальше прозябать на оккупированной родине.

Прикинь — уже пара-тройка поколений коренных жителей «Страны Снегов» никогда не видела Далай-ламу, но для них он по-прежнему «живой бог». И периодически, как только в Лхасе или окрестностях начинается новая заварушка или восстание — с погромами и убийствами — однозначно жестоко подавляемые войсками и полицией, в мировой прессе проскальзывают факты об очередном самосожжении, которое устраивают такие вот «патриотически настроенные» тибетские юноши. Которых, если быть честным, окружающая обстановка и в самом деле довела до ручки!

— Самосожжения?

— Ну да. Почему-то полюбили они это дело. Во всяком случае, в средневековом Тибете о самосожжениях и не слыхивали; наверное, научились у своих отдаленных собратьев — в ходе конфликта между Северным и Южным Вьетнамом… Поэтому когда очередной тибетец обливает себя китайским бензинчиком, чиркает дешевой китайской зажигалкой и кричит: «За родной Тибет», — то этот вопль отчаяния можно при некотором желании истолковать еще и как «За Далай-ламу!» Может, я циничен, но действительно так думаю.

— А он сам? Что говорит по этому поводу?

— Знаешь, брат, крайне невнятно… Типа «не приветствую, но вы ж не знаете их ситуацию и насколько они доведены до отчаяния». Вообще, странное дело, очень странное. Если ты, допустим, любишь свою страну, так иди и борись за ее свободу! Канистру бензина в руки — и вперед, как Зоя Космодемьянская! А зачем себя сжигать-то? Тем более, в буддизме самоубийство считается верхом кретинизма и не приветствуется в принципе.

— Во дебилы!

— Однозначно. Причем, брат, наиболее открыто и честно по этому поводу недавно высказался молодой Семнадцатый Кармапа Тхайе Дордже. Цитату привести не могу, но общий смысл таков: «Немедленно прекратите это делать!» Кроме всего прочего, намеренное разрушение (алкоголем, наркотиками) или уничтожение собственного тела в Ваджраяне приравнивается к «разрушению тела идама», то есть просветленного образа, который ты практикуешь.

— Ну хоть один умный человек нашелся…

— Так вот же… Потому он и Кармапа!

Глава 113. МАРИОНЕТКИ

— А вообще, брат, тибетцы — дико плохие политики! Ламы-беженцы прибыли на Запад в качестве отдаленных сельских родственников — бедных и полуграмотных. Но единственное, чему они обучились досконально — искусству важно надувать щеки, твердя: «Наша культура и религия уникальны!» Однако в области политики они продолжают привычно действовать по замшело-средневековым подковерным канонам. Много улыбок, высокопарных заявлений, но мало мужественных поступков и реальных действий! А ушлые прагматичные китайцы, которые отлично осознают и просчитывают все политические, а главное — экономические реалии, однозначно движутся в ногу со временем и цивилизацией. Вот почему они всегда будут оставлять своих «братьев меньших» в дураках. Тут я ими просто восхищаюсь! Китайцы замечательно умеют разделять и властвовать, а между тибетцами, даже среди «своих», никогда нет согласия. Помнишь, я рассказывал про конфликт между предыдущими Далай-ламой и Панчен-ламой, где был задействован еще и монгольский Богдо-геген, тоже гелугпинец?

— Ну да…

— Во-о-от! С новыми воплощениями тоже вышла политическая конфузия. Для начала кандидатов на пост панчен-ламы оказалось двое. Естественно, одержал победу тот, кого поддержали китайцы. Лхасское правительство и Далай-лама долгое время не признавали сомнительного «воплощенца», но в пятидесятых отношения все же наладились.

Новый Панчен-лама был на несколько лет младше Далай-ламы, но, как и свой предшественник, тоже проявил строптивость и самостоятельность. Еще в раннем возрасте поддерживал антикоммунистическую национальную партию Китая — Гоминьдан и требовал, чтобы те ввели войска в Тибет для восстановления прав Панчен-ламы на «домашние» территории. Когда гоминьдановцев вымели уличной метлой, и уже начиналась серьезная заварушка в Тибете — внезапно переметнулся к коммунистам и изъявил желание подзадержаться в красном Китае: то ли назло своему «шефу», то ли были какие-то лично-финансовые мотивы, либо настолько ему задурила голову тамошняя пропаганда. История об этом умалчивает.

И он остался! Правда, все равно попал в мясорубку и провел около десяти лет в китайских тюрьмах. Насколько помню, его даже прилично пытали. Потом сидел под домашним арестом, был ограничен в гражданских правах… Внезапно Панчен-лама женился на китаянке (а это — сразу двойной нонсенс), причем — на девушке-военнослужащей… Повсеместно публично рассказывал, как неплохо живется народу в «освобожденном Тибете». Вполне естественно, что его свадьбу и высказывания китайцы вовсю использовали в коммунистической пропаганде, вот почему в восьмидесятых он был полностью реабилитирован и вновь пополз по иерархической лестнице; в частности — был аж заместителем главы парламента Китая.

Но потом (ему, если не ошибаюсь, было чуть за пятьдесят) единственный раз Панчен-лама позволил себе высказаться открыто — и против своих хозяев. Наверное, решил, что времена стали посвободнее. И зря решил! Потому что ровно через пять дней он скоропостижно и загадочно скончался; как полагают некоторые — от отравления. Кстати, за его наследство размером в двадцать миллионов (не хило, брат?) шесть лет с монастырем Ташилунгпо сражались дочка и жена… Вот так-то!

— Двадцать миллионов? Недурственно!

— Ага. Но слушай дальше! Далай-лама и «правительство в изгнании», ловя момент, сразу же кинулись искать нового перерожденца, то есть кандидатуру на пост панчен-ламы. И нашли маленького пацаненка, который подпадал под их критерии поиска — уж не знаю, чем они там руководствовались. Его семья жила на территории Китая; коммунисты быстренько сориентировались и упекли мальца за решетку или в какое-то другое уединенное место. Там он, похоже, и пропал — еще в далеком 1995-м году. Ребенка даже считали «самым юным политзаключенным в мире». Китайцы тут же выдвинули и официально утвердили своего собственного кандидата; так что в мире сейчас преспокойно существует уже второй по счету фальшивый Панчен-лама — ставленник Поднебесной. Одним словом, тибетцы вновь оказались в дураках… Давай-ка долбанем, и я продолжу!

Я молча разлил коньяк по стопкам и закинул в рот приличный кусок сыра. Мне было хорошо — и от качественной выпивки, и от увлекательных рассказов, и от равномерного покачивания вагона.

— И это — не единичный случай. Аналогичная ситуация возникла, когда из своего тела ушел Шестнадцатый Кармапа. Спустя несколько лет на территории оккупированного Тибета якобы обнаружилось его новое перерождение. Ты не поверишь, но это произошло исключительно благодаря активной деятельности «ручных» и весьма важных лам-беженцев из линии Кагью! Далее кандидатуру на пост «живого Будды» официально утвердила Компартия Китая: я сам видел копию бумажки с печатью. И ты снова не поверишь — словно исполняя волю КПК, «китайского Кармапу» одобрил сам Далай-лама, что внесло серьезный раскол в линию передачи Карма Кагью. Одним словом, вслед за фальшивым Панчен-ламой появился «китайский» Кармапа! И сейчас, после своего побега из Поднебесной, который произошел при весьма странных обстоятельствах, последний живет душа в душу со своим покровителем — Далай-ламой.

… Вообще, я поражаюсь самой ситуации! Прикинь, школа Гелуг является самой младшей из четырех основных тибетских линий: она на семьсот лет моложе Ньингма и почти на четыреста — Кагью. Тем не менее, опираясь на чужие копья и иностранную поддержку, в средние века далай-ламы присвоили себе право «утверждать» глав других линий и прочих тулку. И не расстались с этим правом даже тогда, когда успешно просрали не только власть, но и потеряли саму страну! Мне временами прям становится любопытно: как же «старые» школы умудрялись успешно справляться с поиском, опознанием и официальным признанием своих глав и иных воплощенцев, когда и самой-то Гелуг еще не было в проекте, а о далай-ламах никто и не слыхивал?!

А вот тебе история как «выбирали» «китайского Кармапу». Вначале младшие регенты Кагью, не поставив в известность главного человека, отвечающего за опознание Кармапы — Его Святейшество Шамара Ринпоче, — подсунули Четырнадцатому Далай-ламе «на утверждение» свою кандидатуру, попутно убедив шефа, что «разногласия в Карма Кагью преодолены». При этом младшие регенты ссылались на весьма сомнительное письмо «самого Кармапы» с предсказанием, где искать его следующее перерождение, «случайно найденное» спустя несколько лет после смерти. Якобы это послание носил у себя на шее в качестве ладанки Тай Ситу Ринпоче, не подозревая о ее драгоценном содержании. Кстати, настойчивое предложение передать письмо на современную криминалистическую экспертизу так никогда и не было удовлетворено.

Далай-лама в это время по счастливому совпадению находился очень далеко: на всемирном конгрессе «зеленых» в Бразилии. Несмотря на важность ситуации, регенты почему-то сильно торопились, и копии  бумажек с их решением были отправлены по факсу. Чудеса современной техники вскорости доставили и ответ одного из чиновников:  растроганный счастливыми известиями Далай-лама всецело признавал новое перерождение главы Карма Кагью.

Заполучив такую мощную поддержку и вооружившись распечаткой, регенты принялись обходить других высоких лам, вынуждая их ставить подписи, «подтверждающие» подлинность китайского кандидата. И тем ничего не оставалось делать: ведь ни один не мог пойти против «Царя Тибета»! Смельчаков не нашлось, и в этом постыдном списке числится аж двадцать три известнейших имени! … Но какое вообще отношение эти люди имели к «легитимизации» Кармапы, традиционно проявляющего и опознающего себя самостоятельно — сказать трудно!

Впоследствии Шамар Ринпоче весьма четко охарактеризовал эту позорнейшую страницу в истории Кагью, приведя старую тибетскую сказку. В ней описывалось, как звери выбирали себе царя. Вне всяких сомнений, на эту должность больше всего подходили слон и лев. И зверям потребовался посредник — своего рода авторитет или судья. Они позвали тигра, и тот сказал, что лев — лучшая кандидатура. Но его словам потребовалось подтверждение. Пришлось позвать быка; за ним — свинью, которая поддержала бы уже мнение быка… И так — далее и далее, пока звери не дошли до самого маленького существа — блохи. Одним словом, окончательное решение, что лев является царем зверей, вынесла блоха!

Итак, в случае с «китайским Кармапой» тибетцы вновь оказались в дураках! И потихонечку назрела такая вот любопытная политическая ситуация… Кстати, отдельные прозорливые западные буддисты давно ее уже отследили, и теперь имеют смелость заявлять престарелому Далай-ламе: «Ваше Святейшество, не проявляйте недальновидность! Китайцы избрали своего Панчен-ламу, который не устраивал вас; затем — нашли и официально, указом Компартии, утвердили Кармапу. И вы согласились с их выбором, признав его настоящим! … Неужели вы не осознаете, что следующий на очереди — сам Далай-лама?! Потому что после вашей смерти "китайский" Панчен-лама, частично отвечающий за ваш дальнейший поиск и опознание, непременно найдет такого же насквозь марионеточного и несостоятельного "живого Будду", который целиком устроит китайцев. А попутно его выбор подтвердит "китайский" Кармапа. И тогда независимым институтам тибетской Дхармы наступит реальный, но закономерный конец!»

— И как парируются все эти наезды? Какова реакция лам?

— Как об стенку горох! — Лёня досадливо отмахнулся. — Пропускают мимо ушей, стараясь не задумываться о будущем. А если и понимают всю критичность ситуации, то не реагируют: опасно ведь идти против мнения большинства или оспаривать решения самого «Царя Тибета»! В крайних случаях, когда припекает, — начинают клеймить оппонентов, обвиняя их в «нападках» и «сектанстве». Интересно, наверное «сектантство», на их взгляд, заключается в попытках иных буддийских школ не позволять гелугпинцам руками и ногами влезать в процесс опознания чужих тулку?! Так что ли выходит? И не только в него, но и в любую сферу деятельности сторонних линий передачи, лам и центров.

Чтобы не быть голословным, расскажу тебе об изумительной идее, которая посетила одного из приближенных Далай-ламы, американского профессора Берзина — «суперзвезды» западной буддологии в ее гелугпинском варианте. Она была настолько проста по гениальности, что он не преминул поделиться ею, выступая как-то перед монахами гелугпинских монастырей Ганден, Дрепунг и Сера.

«Было бы очень хорошо, — во благе вещал наш еврейский дедушка, лет девять верой и правдой отслуживший Далай-ламе переводчиком и секретарем, — если бы отправка учителей в зарубежные страны лучше контролировалась, это же касается любых путешествий учителей и лам. Возможно, было бы хорошо ввести необходимость получать разрешение на отъезд у своих настоятелей и установить наблюдение со стороны Совета по религиозным и культурным связям. Одной из возможных мер для установления контроля за ситуацией было бы издание Советом сертификатов, которые бы подтверждали, что такой-то центр является официальным буддийском центром, а такой-то учитель является официальным учителем тибетского буддизма».

Но наш «знатный буддолог» сразу же делает важную оговорку: «Однако такие сертификаты не должны подразумевать правовую или моральную ответственность со стороны Совета»… Ясно? То есть речь здесь идет именно о том, чтобы прибрать к рукам «контрольно-разрешительную систему». Но отнюдь не о реальном беспокойстве за «качество» или «моральный облик» лам-гастролеров, а уж тем более — не об ответственности за их действия… Бумажка, солидная печать, витиеватая подпись — и вперед: трудись на благо Дхармы и собирай бабки с паствы!

Попутно, кстати, бравый доктор философии Гарвардского университета щедро раздавал монахам советы: как правильно испрашивать спонсорскую помощь, исходя из западного менталитета и психологии, и о многом другом. А в конце позволил себе немножко помечтать о результатах воплощения этих сокровенных идей: «Все учителя были бы преданы только Его Святейшеству Далай-ламе, и каждый старался бы служить Его Святейшеству любым уместным в его ситуации способом»…

— Во как прогнулся перед патроном!

— Еще бы! Между тем, Далай-лама не является ни «главой Тибета», ни главой отдельной школы (как Кармапа в Карма Кагью или Сакья Тридзин в Сакья), ведь Гелуг руководит аж сто второй по счету Ганден Трипа Ринпоче, и у последнего — сугубо выборная должность. Кроме того, Далай-лама официально отказался и от светской власти еще в 2011-м году. И сейчас, по сути, его титул — средневековый анахронизм, присвоенный в 1578-м году Третьему Далай-ламе жестоким убийцей и грабителем — монгольским Алтан-ханом, трижды огнем и мечом уничтожавшим древний Китай.

Леонид удобно вытянулся на диванчике и вытер вспотевший лоб.

— Но какова формулировочка, согласись: «были бы преданы только…»! Одним словом, если какой-то буддийский центр, принадлежащий другой тибетской школе, мягко говоря, «не дружит» с экс-«Царем Тибета», то фиг вам, друзья, а не сертификат! Так что иногда, брат, западная паства лихо бежит впереди паровоза и на милю опережает скрытые желания своих гуру!

— И чем дело-то закончилось?

— Понятия не имею! Не хочу вникать в их политические заморочки. Но вообще, система там командная… И, рассуждая здраво, если к монахам трех огромных монастырей обращается целый секретарь Его Святейшества, волей-неволей будешь воспринимать чье-то частное мнение как глас небес…

— А сам Далай-лама?

— А наш святой старец, когда уж очень достают, в сердцах бормочет что-то типа «это мое последнее воплощение», «больше не буду перерождаться» или «я появлюсь на свет не в Тибете», — и тогда миллионы сородичей и западных последователей падают ниц и со слезами умоляют его не покидать сансару…

Вот почему, брат, нам надо собственную голову иметь на плечах, а не слепо ориентироваться на «выбор» или «мнение» всех этих тибетских политиканов! И думать самостоятельно! Ясно?

— Так точно! Но и не только. Я бы чуть расширил мысль… дай только пример подберу посочнее. Ага, вот! Знаешь, грудастая актриса Анжелина Джоли, этот «посол Доброй воли ООН», она же — гордая мать сорока вьетнамских детей, наверняка много чего имеет поведать нам по поводу мировой политики и экономики. Однако это не повод, чтобы мы прислушивались к ее гласу, так ведь, Лёнь? Увы, но ее компетенция почему-то вызывает у меня смутные подозрения. И это еще мягко сказано! А ведь на свете — тысячи таких советчиков. Ибо каждой убогой «звезде» пятой величины мало сделать очередную подтяжку кожи на лице и жопе — и она обязательно хочет донести до плебса что-то сокровенное и априорное. Например, свою заботу о защите атмосферы Земли или тушках невинно убиенных кроликов. Поэтому давай-ка лучше выпьем за то, чтобы каждый из нас имел свое личное мнение, а не ориентировался на чужое!

— Идет, — охотно согласился Лёня и потянулся за бутылкой. Она была уже полупустой. Или, если судить «буддийско-позитивными» мерками, — «полуполной»!

Глава 114. ЛАМЫ В РОЗОВЫХ ОЧКАХ

— Кстати, про самостоятельность… С этим псевдобуддийским лозунгом «мир, дружба, жвачка» вообще полные чудеса творятся. Самое главное, брат, люди, похоже, абсолютно разучились думать! Ведь стоит какому-нибудь учителю завести нескончаемую песнь про «бодхичитту», как ее  подхватывают все ученички… Еще бы: ведь их лама — царь, бог и пророк одновременно, как же возможно ему не верить?! А на любую критику отвечают организованно и хором. Попробуй, к примеру, вкинь куда-нибудь на околобуддийско-шизотерический форум сообщеньице о том, что их любимый гуру может ошибаться — и сам потом увидишь реакцию. В лучшем случае — загрызут. Стая!

— Но как соотносятся самостоятельность мышления и бодхичитта? Последняя, насколько я понимаю, вполне благая штука. В чем проблема?

— А-а, — Леонид снова разочарованно махнул рукою. — Масса примеров. Вот смотри, пишет Далай-лама (что-то я сегодня к нему особо неравнодушен) очередную книжку про любовь ко всем живым существам. А таких им наштамповано, если не ошибаюсь, уже штук двадцать… Что поделаешь: нравится ему эта тема про сострадание и так далее — он ведь традиционно считается воплощением самого Авалокитешвары. Ну или, к примеру, за него ее пишут… «Бодхичитта, бодхичитта», «все живые существа — наши матери» и прочее. Я как-то взял пару-тройку изданий и хорошенько вчитался. Что ж ты думаешь? Там излагаются вещи, которые вообще выходят за грани логического понимания; впрочем, равно как и общечеловеческого… Слыхал что-нибудь про теракт над Локерби?

— Краем уха. Где-то в восьмидесятых арабы взорвали лайнер над Великобританией. Погибла уйма народу. Человек двести с чем-то угрохали.

— Во-о-т! Именно. И знаешь, что изрек Далай-лама по этому поводу?

— Без понятия! Пожалел страдальцев? Поплакал?

— Сча! Как же! … Чтобы быть точным, покопаюсь в интернете. — Лёня достал смартфон и принялся жать на кнопки. — Слушай:

«Я навсегда запомнил, как министр юстиции Шотландии объяснял принятие трудного решения освободить человека, организовавшего взрыв самолета в Локерби. Он сказал, что в его стране люди "желают справедливости и хотят, чтобы справедливость носила характер сострадания и милосердия". Я знаю, что его решение привело к множественным спорам и гневу в некоторых семьях жертв. Тем не менее, я думаю, что само по себе заявление министра было очень сильным. Когда речь идет о справедливости, сострадание и милосердие не должны отметаться в сторону».

— То есть убийцу освободили? По распоряжению министра юстиции? И добросердечному и мягкому Далай-ламе это нравится настолько, что он приводит этот случай в качестве примера «справедливости, сострадания и милосердия». Но где прикол-то?

— А прикол в том, что террористический акт над Локерби, осуществленный по благословению ливийского диктатора Каддафи в 1988-м году, забрал на небеса аж двести семьдесят душ, в том числе — местных жителей, погибших при падении обломков фюзеляжа. И террорист аль-Меграхи, освобожденный «по медицинским показаниям», был встречен на родине как национальный герой! Он и впоследствии служил идейным примером многих зверских акций, а откинул копыта лишь в 2012-м году.

— А чем они — жопой думали, когда его освобождали?

— Ну так гуманисты же! Свихнувшиеся европейцы в розовых очках! Семьи погибших, мягко говоря, стояли на ушах, но всем, как водится, пофиг! Типа «негуманно» содержать его в тюрьме; гораздо добросердечнее извиниться за «издевательства» и «лишения», которые он там претерпел, и отпустить в фатерлянд! И чтоб он и дальше убивал и подстрекал!

А Далай-лама, как видишь, приводит это как пример охренительнейшей «бодхичитты», то есть сострадания. Хотя нужно было просто подумать головой — к какому посылу это приведет… «Чуваки, вы тут убивайте-убивайте побольше людей: мы вас сначала немного негуманно подержим в комфортных евротюрьмах, а потом с почестями препроводим нах хауз!» … Понял?

— Да что там Европа, Лёнь! Взгляни на Ближний Восток. Помнишь, как говорится в Торе? «Око за око»! … Справедливо? Однозначно! Но сейчас почему-то эта «кровавая израильская военщина» содержит самых жутких террористов-убийц в таких теплично-тюремных условиях — и на сытной халяльной пище, что они во время отсидки умудряются с блеском защитить кандидатскую, а то и целую докторскую диссертацию! А не позволишь, тут же взвоют сотни левацких «правозащитных организаций»: «Унижения и издевательства над борцами за свободу в израильских застенках!»

Ну вот… проходит лет так пять, и убийц женщин и детей… виноват — «борцов за свободу» — под белы ручки отправляют домой: разве что не извиняются за причиненные моральные страдания и не вылизывают им гениталии и анус. Даже трупы террористов-самоубийц, взлетевших на воздух, специальные израильские команды терпеливо собирают по кусочкам и передают родным и близким. Которые, кстати, устраивают целые праздники-гулянки по поводу того, что их сыночек «исполнил свой долг»! И которые получают за его «подвиг» нехилую компенсацию, если не полный пенсион…  Маленькая интимная подробность: отправляясь на теракт, очередной юный шахид заботливо обматывает свое причинное место изолентой — чтобы оно прибыло в рай к любвеобильным гуриям в неповрежденном состоянии.

Мне кажется, Лёнь, тут проблема более глубокая. И слова Далай-ламы просто попадают на благодатно унавоженную почву… Сейчас постараюсь тебе объяснить…

— Давай! Не одному ж мне трепаться!

— Понимаешь, в современной Западной Европе выросли уже два-три благополучных поколения, не заставших войн, голода, разрухи. И подавляющее большинство просто-напросто расслабилось в таких тепличных условиях. Люди позабыли об агрессии, не готовы с кем-то воевать, а уж тем более — на кого-то нападать. И преимущественно заняты не тем, чтобы насрать соседу или постараться сделать так, чтобы «нас заметили», «уважали и боялись»… Они трудятся, творят, пытаются развиваться, реализовываться… А еще — общаются, влюбляются, дружат, короче говоря — радуются жизни! На худой конец (и в этом нет ничего предосудительного) — просто стремятся жить лучше и получать удовольствие от такого существования. Самые продвинутые — еще и принимаются искать какие-то вневременные ценности, которые нельзя пересчитать на евро! Они с рождения привыкли обладать определенным базовым набором прав и свобод, плюс — признают аналогичные за окружающими. «Живи и дай жить другим!» … Но эта хорошая идея со временем развилась и мимикрировала в самую гадкую «политкорректность». И теперь, когда за последние лет сорок к ним в страны (замечу — по их же доброй воле!) перекочевало, закрепилось и незаметно оккупировало города все это «добро» — попросту не знают, что с ним делать!

Это боязливое поведение — обычный шок порядочных и интеллигентных людей от вторжения в их привычный мирок агрессивного и чуждого порядка (язык не поворачивается назвать его «иной цивилизацией»). Еще — ступор от непонимания истинных причин ситуации — своих же недальновидных действий! От неуверенности в собственных силах! Ну и от идиотической боязни как-то «обидеть» своих «гостей»… Впрочем, в подавляющем большинстве эти «гости» давным-давно превратились в полноценных граждан, благополучно перетащили вслед целые семьи и кланы и теперь успешно доят щедрые европейские бюджеты на предмет пособий и социальных выплат — работать-то один фиг никто не собирается!

Ты ж наверняка читал, что во многих городах Западной Европы существуют целые кварталы, куда не рискуют заходить местные жители и правоохранительные органы? Что на улочках европейских городов вовсю шныряет и наводит порядки самозваная «полиция», а некоторые европейские светские суды уже потихоньку стали выносить решения, принимая во внимание чуждые им средневековые традиции! Типа «у них так принято!»

— Ну почему «читал»? Видел!

— Ага. Но и это еще не все! Наверняка ты слышал о так называемом «стокгольмском синдроме»? Его механизм густо замешан на трусливых ожиданиях, что террористы проявят снисхождение, если все их требования будут безоговорочно выполняться. Жертвы стараются заискивать перед преступниками, заручаться их одобрением и покровительством и даже оправдать их действия! Одним словом, под влиянием «стокгольмского синдрома» политкорректность нашего мира дошла до такой извращенной степени, что когда случается очередной громкий теракт, то официальные лица, да и трусливая пресса уже боятся назвать национальность и вероисповедание преступников, отделываясь лишь эвфемизмами…

Страх — жуткая вещь, и в первую очередь он отключает способность мыслить критически и самостоятельно. Заискивая перед криминалом, оккупировавшими Европу, ее коренные жители дошли до абсурда. Веришь, «стокгольмский синдром» взрастил многотысячный, агрессивный и громкоголосый выводок так называемых «левых активистов», жутко сострадающих «борцам с сионистским оккупационным режимом». И теперь каждая вторая французская школьница считает своим либеральным долгом чуть ли не раз в неделю выйти на «демонстрацию в защиту наших братьев». Там она тоненьким голоском будет вопить «Израиль — террористическое государство» и, пока ее сверстники, трусливо обмотав рожи черно-белыми арабскими платками, геройски бьют витрины в соседнем кафе, хиленькой ручкой обязательно попытается неумело кинуть камень или бутылку в полицейского. Попала — значит день удался! А если при этом доведется прилюдно спалить самодельный израильский флаг и тут же отправить «селфи» в соцсеть — это просто верх счастья!

Малолетка при этом абсолютно не осознает (или не желает признать своим скудным умишком), что прямо сейчас и буквально в соседнем квартале кто-то из заезжих «борцов с израильскими оккупантами» насилует ее подругу, второй, угнав грузовик, норовит размазать по асфальту как можно больше ее друзей или родственников, а третий — уже закладывает бомбу в какой-нибудь вокзал. А их собратья практически ежедневно устраивают кровавые бойни в Израиле, то есть «борются за свободу». Зато сами евреи, которые — заметь, брат! — не сделали народам Западной Европы ничего плохого, а наоборот — сами настрадались-натерпелись от них за несколько веков, априорно считаются подобными ссыкухами «террористами».

— Съехала крыша, — меланхолично произнес Леонид, — причем массово. Не кипятись! Бывает…

— Не могу, братик! Вот тебе показательный пример… Когда совсем недавно в той же Франции произошел очередной теракт с захватом и убийствами заложников, подполковник Арно Бельтрам совершил действительно геройский поступок: добровольно отдал себя в руки негодяев, обменяв жизнь на жизнь беззащитной женщины. При этом он числился большим начальником, командиром спецподразделения, а его карьера и репутация были столь блестящи, что ему прочили чуть ли не место министра внутренних дел… — то есть молодой парень однозначно мог отсидеться в каком-нибудь бронеавтомобильчике. Но не смог. Не так был воспитан мамой! При штурме ему достались сразу несколько пуль, а через день тяжело раненного уродами Арно не стало. Мерзкие журналюги тут же стали осаждать его мать. Старушка спокойно и с достоинством ответила: «Когда по радио сообщили, что какой-то подполковник заменил собой заложницу, то была уверена, что это мой сын!»

Ну так вот! А на следующий день во Франции такие же нелюди зверски убили и сожгли в квартире древнюю еврейскую бабушку, чудом пережившую Шоа (то есть «Катастрофу», Холокост). Причем убийца отлично знал ее чуть ли не с пеленок. Так что ты думаешь? Эти левые мрази — уж извини, у меня просто нет иных слов! — как воды в рот набрали. Подполковник — герой Франции — был похоронен с воинскими почестями, но для всей этой мелколиберальной вшивоты он — однозначный враг, ибо являлся представителем ненавистной власти, да еще и жандармом! Ну а уж по поводу несчастной старушки точно никто из «активистов» слова доброго не вымолвил!

— Не всех одинаково хорошо воспитывали мамы, — так же скупо прокомментировал Лёня.

— Ага, вот-вот, — ухватился я за последнее слово. — Как раз о мамах! Слыхал о нашумевшем теракте на Лондонском мосту?

— Да разве все запомнишь, — вздохнул Леонид. — Они ж через день!

— Ну ты даешь, — возмутился я. — И о «льве Лондонского моста» ничего не знаешь?

— Увы. Наверное, торчал в своем Непале. Там связь отвратная. А плохие новости я стараюсь не читать.

— И зря! Потому что я сейчас расскажу тебе о настоящем герое! И даже не о полицейском, а об обычном гражданине.

Короче, представь: оживленное место, десять вечера. На тротуар на полной скорости врывается фургон, который начинает вовсю давить толпу. Всего в тот вечер погибло восемь человек, среди них — четверо безоружных полицейских. Человек пятьдесят получили травмы, ранения и увечья… Ну и вот: из фургона выскакивают три бугая с «поясами шахидов» (повезло: они оказались фальшивыми) и огромными мачете. И начинают кромсать людей в барах и ресторанах!

В это время в кафешке сидел один неприметный человек, на пару лет моложе меня. Он мирно допивал пятую пинту пива, когда в переполненный зал с воплями «Акбар!» ворвались террористы. Однако им не повезло: этот посетитель был болельщиком британского клуба «Миллуолл» — команды, традиционно болтающейся где-то в нижних дивизионах, но обладающей самыми организованными, отвязными, жестокими и безбашенными болельщиками во всей стране. Чтоб ты побыстрее врубился, упомяну, что их лозунг звучит примерно так: «Нас никто не любит, а нам плевать!»

Как я уже сказал, нашему герою было под пятьдесят. Плюс пять пинт доброго и крепкого английского пива. Плюс поздний вечер. Фаната «Миллуолла» звали Рой Лернер. Прикол в том, что и по фамилии и по лицу можно догадаться, что в нем бродило не только пиво, но еще и много еврейской крови. Однако чувак, надо заверить, сухой, жилистый, моторный и агрессивный — из таких зачастую получаются отличные спортсмены, полицейские… или преступники. Одним словом — настоящий уличный боец!

— … И как ты все эти имена в памяти удерживаешь?

— Да запросто! Служебная необходимость, переросшая в привычку.

— Ты у нас что-то вроде журналиста? — осведомился въедливый Лёня.

— Примерно, — уклонился я от прямого ответа. — Кроме того, признаюсь, что вынужден копить в голове кучу преотвратного дерьма… но мечтаю-то о другом: чтобы помнить лишь героев — таких вот простых белых парней! Ладно, не мешайся…

Итак, двери распахиваются, в паб влетают громилы с жуткими лезвиями, которые мерзко завывают и намереваются прикончить всех подряд! Что же сделал наш герой? Он заорал в ответ: «А я — из "Миллуолла"! И видел вас всех на одном месте!» И даже сформулировал: на каком именно! После чего мужественно вступил в битву сразу со всеми тремя подонками. Голыми руками! Сам он потом признался: «Со мной сидел старик; а как еще я мог поступить!»

Фанат получил массу тяжелейших ранений: у него были изрезаны руки, лицо, раскромсана голова, он истекал кровью. Но при этом — слышь, брат! — ему удалось добиться главного: дать выбраться через запасный ход всем посетителям, женщинам и детям. Террористы зассали от такой атаки (а все они, надо сказать, отъявленные трусы и могут доблестно убивать лишь беззащитных и безоружных). И Рой с позором выгнал их из бар, причем выгнал — это еще мягко сказано. Ретировавшись, твари тут же угодили под пули подоспевшей полиции… Итог: три вонючих трупа! И никакой «акбар» их не спас!

— Круто! В самом деле круто! Лев!

— Погоди, я про маму… Когда она узнала о геройстве сына, то лишь скромно констатировала: «Он резкий, наглый, бесстрашный и не отступит от борьбы. Ему пофиг, кто напротив, и есть ли у него нож или пистолет!»

Вот и прикинь, что было, если б на месте Роя оказались все эти «левые активисты»?

— Куча дерьма в штанах… Однозначно!

— Угу. Но история, Лёнь, еще не завершилась. Эти левацкие шавки все же отомстили «льву Лондонского моста». Отомстили по-своему, то есть самым подлейшим образом. Рой подлечился, вышел из больницы… Кстати, пока он там валялся, простые британские граждане собрали для него несколько тысяч фунтов и запустили петицию о награждении орденом или медалью. Закончилось последнее, правда, ожидаемым пшиком: либеральные государства, увы, не нуждаются в таких вот героях! … Короче, вышел он как-то на улицу — выгулять своих собачек (Рой любит животных). И наткнулся на свору «активистов». Причем даже идиоту понятно, что они были отлично подготовлены к провокациям: там тусовались фотографы и операторы; на видео я насчитал где-то шесть камер, причем одна из них — стационарная.

И вот эта визжащая толпа преградила ему дорогу. Так угадай, что они вопили? «Мы будем сражаться с расистскими атаками!» За Роем бегали с плакатами, фотограф совал ему объектив практически в лицо, а провокаторы со школьными рюкзачками за спиной всячески оскорбляли героя… Полное впечатление, будто лев был атакован шакалами и гиенами!

Вот скажи, как бы ты поступил на его месте?

— Однозначно спустил бы собак! Ну и ввалил кому следует! Потом добавил бы уму-разума, но уже ногами…

— Вот! А он — всего лишь плюнул в рожу негру-фотографу, да отмахнулся от еще одного. Ну и послал во все места и всех сразу!

Левые шавки ссыкливо поджали хвосты. Но конечно успели все запечатлеть и тут же понеслись в суд — защищать свое оскорбленное достоинство.

— И что же?

— Восемь недель заключения, плюс штраф — за расистские высказывания! Вот и будь героем! В подобной ситуации какая-нибудь убогая «звезда», давшая в морду назойливому папарацци, благополучно откупилась бы парой сотен тысяч фунтов. Но Рой — обычный уличный парень, да еще и воспитывает пятнадцатилетнюю дочь и содержит почти восьмидесятилетнюю маму…

Знаешь, вся подлость и низость «евроактивистов» в том, что буквально рядышком, в английском Ротерхеме, на протяжении шестнадцати лет банды темнокожих мигрантов безнаказанно совращали, крали, продавали в притоны и насиловали белых девчонок в возрасте от десяти-двенадцати лет (своих соплеменниц они почему-то не трогали). Всего — и здесь я опираюсь на данные официального расследования — пострадали около полутора тысяч подростков. Потом это дело, а также аналогичные случаи в Лондоне и других городах, вскрылись, как бы тому не препятствовали. Разразился дикий скандал. А на суде один из преступников прямо заявил: «Белые женщины — это мусор, отбросы. И они существуют только для того, чтобы удовлетворять меня!»

Ну так вот: ни один «активист» не вякнул ни слова по этому поводу! Свои языки в задницы заткнули и многочисленные феминистки, которым сам боженька велел оборонять «угнетаемых женщин». Но им выгоднее (под прицелом телекамер) атаковать различных белокожих «сексистов»-знаменитостей, чем защищать права простых соотечественниц, живущих по соседству. И ведь и ходить далеко не надо: кое-где по Европе, включая Великобританию, успешно прижилась варварская средневековая традиция вырезать клиторы у девочек, дабы «не взращивать похоть». То же самое творится в Африке и прочих средневосточных и азиатских странах, разве что там, по бедности, клиторы режут не ножичком, а заточенным обломком ржавой консервной банки!

Зато недавно одна «звезда» средней величины отважно опубликовала в интернете «селфи»… с гигиенической прокладкой, которую она тыкала прямо в нос своим подписчикам и фанатам. И гордо заявила что-то типа: да-да, вы не ошиблись! Это прокладка: естественная часть жизни любой женщины… «Давайте поговорим об этом!»

— А прокладка была того… использованной? Или свежей?

— Не в курсе, не принюхивался. Короче, сам видишь, какие жизненно насущные проблемы сейчас в приоритете! И это отнюдь не массовые изнасилования тинейджерок или членовредительство у детей. Кстати, некоторые особо благодарные подписчики в популярных выражениях объяснили «звезде», что во многих странах у женщин существуют более серьезные заботы: насилие в семьях, мизерная зарплата, отсутствие детских садов и прочее. И не то что прокладок или туалетной бумаги, но и сортиров в домах нет! Ну а иные просто предположили, что она малость того… И получили в ответ порцию отборной гнуси от преданных поклонниц «звезды».

— А полиция в этом твоем… Ротерхеме, да? — куда смотрела?

— Отличный вопрос! А полиция боялась возбуждать уголовные дела по причине встречных обвинений в «расизме». Которые тут же бы поддержали миллионы активистских гиен… Более того, она игнорировала заявления и даже преследовала родителей, которые стремились спасти своих детей. А что поделать: по случайности заместитель мэра городка тоже был пакистанцем. И мэр Лондона — пакистанец. Вот так-то!

На самом деле, ничего плохого в последнем факте нет. Понимаешь, я — за демократию… Ой, черт, совсем не то хотел сказать! Термин «европейская демократия» выродился сейчас в какую-то несусветную сладенькую чушь, которую каждый идиот трактует, как ему вздумается! Выражусь более точно: я — за нормальные, человеческие, добрые отношения между людьми, культурами и нациями. Я даже могу понять и принять чужие национальные традиции, как бы архаично и смешно они не выглядели. И не против их сохранения. Хочет, к примеру, кто-то ходить в лаптях или куфии, а питаться исключительно квасом или цампой — да черт с ними! Главное, чтобы в эту «национальную одежку» не пытались обрядить всех подряд. Но меня активно не устраивает, когда нежданный гость, которого я, исходя из обычного гостеприимства, приютил (предоставив ему кров, жратву, постель и средства), принимается ссать в гостиной и портить ножичком мебель… А потом, обустроившись и обнаглев, — начинает трахать мою несовершеннолетнюю дочь и угрожать жене убийством!

Чтобы ты понимал меня правильно: фашизм — однозначно омерзителен! Нацизм, национализм, ксенофобия и религиозная нетерпимость — тоже! Но не менее гадки и их противоположности — «толерантность» и «политкорректность»!

Искреннее добросердечие не имеет ничего общего с мягкотелостью, когда хозяину срут на голову, а он, улыбаясь, лишь смахивает чужое дерьмо с ресниц и бормочет мантру «Все люди — братья!» или: «У всех имеется природа Будды!» … И мое стойкое мнение: умиляться или оправдывать поведение преступных мразей могут лишь законченные дебилы! Кстати, не обязательно европейские, и не обязательно буддийские: дебилов в этом мире хватает!

Я регулярно изучаю криминальную статистику: даже не по работе, но интереса ради. И вот: около сорока лет назад шведский Риксдаг единогласно принял решение о превращении страны в «общество мультикультурализма». С той давней поры общее количество преступлений с применением насилия увеличилось на 300 процентов. Но и это еще не все — по данным ООН сердобольная Швеция, взращивающая «социализм с человеческим лицом», превратилась в общеевропейскую «столицу изнасилований»: в 1975-м году полиция зафиксировала 421 преступление за год (на всю страну, поверь, это ничтожно мало), а спустя четыре десятка лет — аж 6 620, то есть общий прирост составил целых 1 570 процентов! Второе место в этом примечательном списке занимает маленький островок Ямайка. Даже полицейские чины откровенно признаются: «мы ничего не можем поделать с общим разгулом преступности!» И это — стыд и позор!

Выводов делать не буду: пусть этим неблагодарным занятием обеспокоятся сами «толерантные» шведы. Но лишь скажу: я видел криминальные фото молоденькой блондиночки, зверски забитой одним из ее любовников, здоровенным темнокожим бугаем. Между прочим, это не было случаем сексуального насилия! И девка ему вовсе не отказала: наоборот, она любила таких вот темпераментных иностранных мачо. Но чувак самоутверждался и изощрялся как мог: швырял ей булыжники меж ног и так далее… Так вот, это был реальный кусок окровавленного мяса, выглядывающий из замшелых валунов на фоне идиллической скандинавской природы!

— Подожди! Но Швеция не единственная страна, принимающая мигрантов, верно? Почему ж в Германии не творится подобный беспредел?

— Ты неверно употребляешь времена; правильнее выражаться так: «не творился». Но почитай свежие новости — и они впечатляют! К тому же, ты не сможешь поймать своего собутыльника на несоответствиях: криминолог из меня не ахти какой, но я предметно разбирался с данным вопросом и сделал следующий вывод… В третьей четверти прошлого века прагматичная Германия принимала, в основном, рабочих мигрантов — людей, ехавших за «длинным рублем», то есть за высокими заработками. Сердобольная же Швеция больше специализировалась на «политических беженцах», пострадавших от «израильской агрессии», «чилийской хунты» и прочих мнимых и реальных преследований.

Югославы, турки, греки, испанцы и итальянцы валили в Германию преимущественно с единственной целью — поработать на какой-нибудь «Мерседес» или иную корпорацию и вернуться домой «кум королю», то есть с набитым бумажником и на купленном с рук подержанном «седане». А все эти «беженцы», сидящие на полном гособеспечении, особо и не мечтали трудиться! … Лёнь, трезво сравни: одно дело, когда ты сутками впахиваешь у конвейера, причем реально опасаешься, что тебя могут быстренько выгнать с работы и выставить из страны за криминальное поведение, а потом — приходишь в ночлежку и валишься с ног от усталости. И совсем другой коленкор, когда живешь на всем готовеньком, социальные службы кормят тебя с ложечки, молоденькие сотрудницы патронажа заботливо подтирают твою волосатую попку влажными гигиеническими салфетками с запахом скандинавских лесных фиалок; при этом у тебя куча свободного времени, а вокруг полным полно «капиталистических соблазнов» и полуобнаженных шведок.

— Шведки — это чудесно! Слушай, я сам так хочу! Почему бы им не приютить меня в качестве беженца? Тем более, я люблю и умею работать руками! У меня высшее техническое образование; не нужно кормить-поить: я сам себя обеспечу, да еще и стране пользу принесу…

— Рожей не вышел! Да и цветом кожи! — безжалостно парировал я. — Ну так вот, куча агрессивного и темного народа постоянно испытывает дикое чувство неудовлетворенности, ущемленности, но всегда винит в своих мнимых и реальных бедах: голоде, перенаселенности, преступности, расовых конфликтах исключительно соседей; как вариант — какое-нибудь несчастное национальное меньшинство. Хотя, чтобы осознать истинные причины собственных проблем, иногда достаточно просто трезво взглянуть на себя в зеркало.

И смотри, как интересно получается… Одни обвиняют: «наши предки вкалывали у вас рабами», другие: «вы завоевывали и убивали нас в религиозных войнах», третьи: «вы всегда преследовали секс-меньшинства». И теперь каждый на абсолютно «справедливом» основании: «мы — тоже пострадавшие!» — требует как можно больше исключительных прав и преференций… Но позвольте: лично я никого не завоевывал, не убивал, не продавал в рабство и не преследовал; да и остальные жители Европы — аналогично! Поэтому идите-ка вы в задницу со своими претензиями и «хотелками»!

Я признаю одно: у всех людей по факту рождения имеются абсолютно одинаковые права (вопрос только в том — кто и как их использует и отстаивает). Но я также отдаю себе отчет: мои личные права резко заканчиваются там, где они начинают ущемлять или ограничивать свободу других граждан. И наоборот! Точка.

— Соглашаемся! Кстати, не зря я тебе эту книжку раскопал. Тут таких примеров — море, ибо Далай-лама у нас недаром числится нобелевским лауреатом премии «За мир». И слыть миротворцем ему сам Будда велел. Сча я еще накопаю!

Вот, смотри, даже и искать не надо… Короче, помнишь, как в ЮАР действовала система апартеида, которая сознательно ограничивала «черное большинство»? И, судя по тогдашней советской прессе, жутко притесняла и угнетала мирное население…

— Конечно помню! Все вонючие газетенки только и стенали о бедном заключенном Нельсоне Манделе (кстати, террористе, впоследствии ставшем президентом), епископе Туту и прочей братии… Я даже на политинформации в школе доклад делал, разоблачая происки мирового империализма! Одним словом, еще в юные годы твой собутыльник был изрядной политической проституткой!

— Гы-гы! Самокритично! А потом этот режим рухнул. Вернее, белые сами стали делать законодательные послабления, а затем взяли, да и уравняли всех в правах! Процесс начался, кстати, с массового убийства: черные террористы ворвались прямо на богослужение в церковь Иакова в Кейптауне, расстреляли двенадцать и ранили около пятидесяти человек. И струхнувший прежний белый президент, де Клерк, объявил: «Ладно, будут вам всеобщие выборы!» Ну и заварилась дикая каша! Тут же около двух миллионов обитателей бантустанов, ошалев от привалившего счастья и вседозволенности, ринулись в крупные города и с радостными воплями: «Мы тут будем жить!» — явочным порядком захватили офисные здания и прочие небоскребы. И ведь как шикарно обустроились: на балконах принялись держать живность, в ваннах стали жечь костры, а сбрасывать мусор и гадить — прямиком в шахты лифтов!

Так вот, в стране начала действовать «комиссия по примирению», которую возглавил, по словам Далай-ламы, «его старый друг» — епископ Десмонд Туту: тоже, кстати, «миротворец» — лауреат Нобелевской премии. Вон, взгляни на фото, как они умилительно обнялись, как ласково смотрят друг другу в глаза! … Комиссия принялась скрупулезно отлавливать тех белых, кто всех этих несчастных коренных жителей щемил и обижал. И наш Далай-лама утверждает:

«Многие лица, виновные в серьезных поступках и зверских злодеяниях, публично признали правду и покаялись… что оказало исцеляющее влияние на потерпевших и на самих преступников. Сегодня…  вряд ли можно усомниться, что деятельность этой комиссии успокоила умы и сплотила огромное количество людей, как жертв, так и преступников»…. — Веришь в эту лабуду, нет?

— М-м… скорее сомневаюсь. Опять розовые пузыри из жвачки?

— Именно! Эта комиссия трудилась почти три года. Но, брат, с апартеидом вышла конфузия! Ибо после его отмены катастрофически выросла преступность: ЮАР заняла, если не ошибаюсь, одно из первых мест в мире по ее уровню, — Лёня снова стал водить пальцем по экрану смартфона. — Однозначно — по количеству изнасилований, в том числе детей (начиная с восьмимесячных малышек, ибо существует стойкое африканское поверье: «если трахнуть девственницу, то СПИД пройдет!»), а также убийств и разбойных нападений. Их там примерно на порядок больше, чем в других странах. И второй факт: теперь изрядно поредевшее белое население для своей защиты и самообороны вынуждено жить в «резервациях наоборот», то есть прятаться за колючей проволокой под высоковольтным напряжением в тщательно охраняемых поселениях. Проблему признал даже президент ЮАР; думаю, ему всецело можно доверять: ведь сам он обвинялся в изнасиловании секретарши, больной СПИДом (заметь: без презерватива!), хотя и попутно имел аж восемь законных жен. И чего ему, спрашивается, дома не хватало?

— Надеюсь, подхватил приключений на свой черный конец?

— Не знаю… Во-всяком случае, признался: «Я ж потом помыл его под краном!»

— Б-р-р! Ужас!

— Вот и рассуди: сквозь очки какого цвета рассматривал Далай-лама (и его «старый друг Туту») текущую ситуацию в стране, когда сочинял сей перл?

— Замнем… для ясности.

— ЮАР была цивилизованной страной, достигшей успехов в электронике, ядерных разработках, горной и космической промышленности. А сейчас около миллиона ее лучших граждан уже свалило за границу… Но идем далее, — Лёня неспешно листал книжку на смартфоне. — Я буду цитировать сокращенно:

«В первой половине двадцатого века имелись представления, что любой конфликт должен решаться с применением силы. К счастью, такие взгляды уже не столь распространены. Сегодня повсюду люди перенасытились войной и искренне стремятся к поиску ненасильственных способов разрешения разногласий… Хотя национализм, основанный на сильной привязанности к своей стране, являлся доминирующей силой вплоть до конца двадцатого столетия, сегодня, благодаря растущему взаимопроникновению, обусловленному тесным взаимодействием и массовой миграцией, его призыв значительно ослаб…. Единство и взаимозависимость человечества все чаще принимаются как нечто разумеющееся. Таковы некоторые из оснований для моего оптимизма».

— Ха-ха! — громко произнес я. — «Единство»! «Взаимопроникновение»! … Держи карман шире!

— Отметь, брат, две фразы: «тесное взаимодействие» и «массовая миграция». Ага? И еще: словечки «ненасильственных» и «оптимизм»… А теперь скажи: читал ли за завтраком утренние газеты бывший «Царь Тибета» — перед тем как сочинить эту лабуду? Смотрел ли свой любимый политкорректный канал «Би-Би-Си» — со сводкой терактов, убийств, насилия, погромов, волнений на расовой почве в «интегрированной» Европе или (вернемся к твоему примеру) — в вечно сражающемся с террористами Израиле? Пытался ли он на пальцах или с калькулятором пересчитать количество войн, которые были развязаны (и идут полным ходом) уже в двадцать первом веке?

Вряд ли! Потому что за прошедшие годы удельный вес войн и конфликтов нисколько не уменьшился… То же самое можно сказать об участившихся террористических атаках, ставших почти обыденностью и не вызывающих более такого общественного резонанса, как единичные случаи, происходившие в прошлом столетии. Раньше газетенки все же вопили: «Жуткий теракт, убито два человека!» — а сегодня в день в разных странах, включая саму Европу, происходит по десять терактов, и счет идет уже на сотни погибших. Только всем пофигу — свыклись! Раковая опухоль растеклась по всему миру. И это даже не война. Это очередное столкновение цивилизации и варварства!

Кроме того, брат, с продолжающейся глобализацией и миграцией по экономическим и социальным причинам, градус национализма не стал меньше, а принялся заметно расти. Если не веришь — взгляни на Европу. Или куда поближе!

— Да это и дураку понятно!

— Во-о-т! Это я и называю «выдавать дерьмо тибетского яка за золото», то есть желаемое — за действительное… «Оптимизьм»! «Все люди братья и любят друг друга. Все идет за-ши-бись!» … «Бодхичитта», блин!

Лёня брезгливо перекосился и разлил по стопкам.

— Ладно, ну ее нафиг, политику… Смотри: священную корову под названием «сострадание» можно доить бесконечно! Особо сильно этот процесс воздействует на впечатлительных робких юношей, не умеющих постоять за себя, да на экзальтированных дамочек среднего возраста. То и дело штампуются многочисленные буддийские издания с однотипными названиями — их можно тасовать, как колоду карт… «Сострадание», «доброта», «милосердие», «любовь»… Прикинь, на всем протяжении какой-либо книги, грубо говоря, муссируется одно и то же утверждение: «Вследствие бесконечности перерождений все живые существа были когда-то нашими родителями, нашими драгоценными матерями. Они бесконечно любили и заботились о нас. Вот почему мы должны непременно относиться к ним так же, то есть с любовью и заботой!»

Звучит чудесно, и я с этим посылом не спорю! Но действительность… действительность, брат, несколько иная. Вот тебе хороший жизненный пример. Один весьма раскрученный махаянский лама походя заявляет в своей книжице: я даже не поехал на похороны собственной матери! А зачем? Она ведь все равно уже умерла! … И незримый контекст: «Вот как правильно я осознаю непостоянство сансары!»

И все адепты, как я предполагаю, истово рукоплещут: «Надо же, какой замечательный у нас гуру! Насколько ж он проникнут бодхичиттой ко всем живым существам, что даже особо не выделяет среди них собственную мамочку!»

А я, брат, считаю наоборот: это верх цинизма и самолюбования! Про сильные связи, которые у нас существуют именно с биологическими родителями, а не с надуманными «всеми живыми существами», даже и не упоминаю, ибо это очевидно! Но и относительная бодхичитта отнюдь не заключается в «любви ко всем», когда даже на стульчаке ты сидишь в позе медитации и натужно думаешь: «Все живые существа — мои матери!» А в том, что ты непрестанно действуешь и помогаешь тем, чем можешь, то есть в конкретных случаях, но не «улучшаешь весь мир сразу». Понимаешь, очень удобно «безличностно любить всех», но весьма трудно любить реальных людей — своих родных и близких. Особенно когда они стареют, болеют и умирают!

В частности, если мама выкармливала тебя своим молоком, отдавала последний кусок и не спала ночи, когда ты болел, то вполне возможно (и не так уж трудно!) хотя бы оказать ей посильную помощь перед смертью; а минимально — просто побыть рядом и подержать за холодеющую иссохшую ручку. Если ты буддист — неплохо сделать для нее посмертную практику. Ну или, раз уж опоздал, тихо-мирно похоронить… Знаешь, последнее тоже не лишне. Маме бы точно это понравилось!

— Надо полагать…

— На схожую тему, кстати, есть давняя история. Однажды бродячий монах попросился на постой к бедной тибетской старушке. Та приютила его и гостеприимно поднесла традиционный чай. Но в чашке было очень мало соли и масла: двух ингредиентов, к которым так привыкли местные жители. Монах сделал глоток и недовольно заявил:

«В твоем чае нет даже привкуса масла и соли! Я отвергаю его!» — И он выплеснул содержимое на землю.

«Почтеннейший, — вежливо ответила старушка, — в вашем поступке не чувствуется ни одного из шестнадцати правил мирской учтивости, не говоря уже о бодхичитте и Дхарме. Я тоже отвергаю вас!»

Глава 115. МОЛОКО ОТ КОЗЛА И РОГА ОТ ЗАЙЦА

— А я б еще и вытолкал его взашей, Лёнь! Это честно.

— Да хрен с ним! Это ж байка… Кстати, Серег, другой прикол. Я по-пьяни лучше вот о чем расскажу. Эти наши разлюбезные гуру (ну не все, конечно, но многие) почему-то офигительно полюбили науку! Сейчас очень модная фишка — проведение научных и околонаучных исследований на предмет, насколько постулаты буддизма совпадают со взглядами современных ученых. И тут, брат, просто непаханное поле! Кстати, занятие это весьма прибыльное — и я дальше поясню, почему именно…

Вот смотри: постоянно издаются нехилыми тиражами книжки с буковкой «и» (ну нравится авторам этот знак алфавита, что поделаешь): «Буддизм и нейрофизиология», «Буддизм и квантовая физика», «Буддизм и психология». Можно и в обратном порядке: «Квантовая физика и буддизм»… и так далее; не обязательно именно с такими названиями, но обязательно на схожую тематику. Броско, интригующе, в духе времени! Кстати, в соответствии с его веяниями, лично я рекомендовал бы каждому автору дополнительно включать в заглавие пару-тройку мутных словечек типа «трансперсональный», «парадигма» и «синергетика» — и любая убогая книженция была бы обречена на оглушительный успех!

Что интересно, Серый, ты сам понимаешь: буддийские учителя постарше не имеют за плечами никакого классического европейского образования, акромя своего, кондово-монастырского. А это — десять-двадцать лет унылого заучивания основных средневековых текстов и участия в монашеских дебатах. Те, которые помоложе, и родной Тибет видели только на картинках, в лучшем случае имеют школьный аттестат или окончили, если повезло, какой-нибудь индийский колледж, то есть удосужились получить среднее образование. Потому что колледж — это уровень совковского ПТУ, разве что с новомодным названием! Однако заметь — почему-то наших лам так и разбирает продемонстрировать личное участие в обсуждении самых животрепещущих научных тем.

Как это возможно — знает только сам господь Будда! Потому что современному, критически мыслящему и образованному человеку очень трудно всерьез относиться к тибетскому ламе, в полном соответствии с дубовой средневековой буддийской логикой заявляющему, что «следствие обязано соответствовать и походить на причину»… Но который, однако, стремится (вместе с обязательным соавтором — каким-нибудь «доктором околонаучных дисциплин») раскрыть пред тобою все сокровенные тайны мироздания, плюс — накрепко прибить их гвоздями к учению Будды.

Хотя самой Дхарме такие «доказательства» в принципе побоку: она не на этом держится! И ведь держится — аж две с половиной тысячи лет, на протяжении которых о нейрофизиологии, психологии и квантовой физике отродясь не слышали! Но когда начинаешь приводить простейшие примеры ошибок и ляпсусов ученикам такого любознательного ламы, последние почему-то начинают дико возбуждаться и раздражаться. Типа «покусился на святое»… Ну вот ты, Серег, человек современный; рассмотри навскидку пару случаев, когда в обычном мире следствие не соответствует причине. Или наоборот! Помнишь еще школьные премудрости? Не все мозги алкоголь пропитал?

Я напрягся, ибо чужой монолог, коньяк и мерное постукивание колес начали усыплять мой измотанный организм. Но через минуту ответил:

— К примеру: уголь, сажа и алмаз. А также графит, графен и прочее. Их причина, говоря огрубленно, одна и та же — углерод. Разница лишь в том, что это различные аллотропные модификации. В случае с углем речь идет о разложении и давлении, необходимых, чтобы из остатков растений образовался уголь — относительно твердое, блестящее на сколах и горючее вещество, нерастворимое в воде. Во втором случае, в процессе сгорания образуется нечто мягкое, аморфное, черного цвета. Это вещество не горит, растворимо в жидкостях, может использоваться в качестве пигмента при производстве краски, наполнителя для ваксы и прочего… Еще сажей можно чудесно пририсовать себе усы! В третьем случае, при участии высокой температуры и давления из углерода у нас получится самое твердое вещество в мире, прозрачное и нерастворимое. То есть причина одна, но следствия — самые разнообразные. Углерод, кстати, это вообще уникальнейшее вещество; более того — именно он послужил основой зарождения жизни на Земле.

И смотри, как интересно: к примеру, алмаз — чистейшая неорганика, минерал. Но при этом углерод является строительным элементом любых органических, в том числе и высокоорганизованных, форм жизни, имеющихся на планете… Парадокс? Где тут «следствие схоже с причиной?» На протяжении тысячелетий люди убивали друг дружку за право обладать бриллиантом размером с гулькин хрен, но никто еще не прикончил соседа из-за куска угля или горстки сажи. Хотя их причина — одна и та же!

Так что на мой непросвещенный взгляд, всяким недалеким тибетским ламам в вопросы типа: как это вдруг «неживая» и «немыслящая» причина — разнообразные соединения углерода — внезапно превратилась в «ожившее» последствие, которое, в свою очередь, стало мыслящим и активно принялось производить себе подобных, эволюционировать, запускать ракеты в космос и даже создавать искусственный интеллект на основании опять же «неживой» причины, — лучше вообще не лезть!

— Умный мальчик! — восхищенно произнес Леонид.

 — Так по физике с химией у меня всегда были твердые «пятерки»! Повезло: хорошие учителя попались, особенно физик — мой классный руководитель… Я вообще сначала хотел на криминалиста учиться.

 — А еще? — продолжал экзаменовать Лёня.

— Еще? С легкостью! Ибо примеры располагаются прямо перед нашим носом… Гора песка (сыпучего и непрозрачного вещества) и стакан, сделанный из него с помощью термического процесса: твердый и прозрачный. Кстати, из пары ложек этого песка можно определенным образом выпечь современный компьютерный процессор, и он будет «думать». На что причина (песок) явно не способна… Еще — тонна мягкого и липкого животного жира, который загадит твои руки так, что не отмоешься, и мыло, сваренное из него. Мылом можно отмыть жир…

Я подобрал ноги и задумчиво почесывал лоб.

— Причем и в первом, и во втором случаях причина не соответствует результату даже по критериям веса, объема и плотности: хоть гора песка и является причиной, нам нет необходимости плавить ее всю, чтобы получить один-единственный стакан. И еще: если мы отмерим по объему ровно столько песка, сколько нужно для производства одного стакана, объем полученного стекла будет все равно меньшим. То же самое касается плотности материалов «до» и «после» — ее показатели будут разными.

К тому же, если дополнительной причиной считать еще и процессы нагревания и горения, в которых в качестве топлива используются газ, нефть или обычный уголь, с буддийской точки зрения можно было бы предположить, что эти вещества в «первопричинном» виде также каким-то образом вошли в состав конечного продукта. А их там точно нет — хоть в алмазе, хоть в стакане! И даже если считать дополнительной причиной получения результата — стакана — не само топливо, то есть сырье, а высокую температуру, получаемую при его сгорании, то по предлагаемой логике, стакан обязан быть раскаленным, причем постоянно. А это не так…

Меня почему-то потянуло на рассуждения…

— Еще один простейший пример: горение или взрыв кислород-водородной смеси, называемой «гремучим газом». Причина — два весьма активных и крайне опасных газа. А на выходе — безвредная инертная водичка! Плюс — огромное количество тепла. И общий вывод: эти причины однозначно не аналогичны следствиям.

— Угу! Но смотри, что утверждают эти тибетские «гении от науки»… — Лёня опять уткнулся в смартфон. — Я тут как-то даже специально подобные хохмы собирал, на тему «Гуру о современном мире»! Слушай внимательно:

«Глина — это причина глиняной чашки, руки — условие. Если субстанциональная причина — глина, то и результат тоже должен быть глиной. Когда вы лепите чашку, субстанциональная причина — глина — полностью присутствует в результате — в глиняной чашке. Когда субстанциональная причина, глина, превращается в результат — чашку, то причина перестает существовать как глина и существует только в виде чашки. Причина и результат должны быть подобны. Это выглядит достаточно логично».

— Набор бессмыслиц, — констатировал я. — Тем более, одни утверждения явно противоречат последующим. В первом случае говорится: а) «причина — глина; результат — глина» и б) «причина полностью присутствует в результате». Во втором же — обратное: «причина перестала существовать в виде глины и существует в виде чашки»… Эти несуразицы заметны даже тибетской козе или пятикласснику из Мухосранска! К тому же, гуру путает холодное с большим, а кривое — с кислым.

Вот, смотри сам… Кислород (особенно в смеси с азотом) — основа жизни, но его трехатомная молекула — озон — одно из самых агрессивных соединений в мире. А ведь что там, что там присутствуют лишь атомы кислорода — и ничего более! Субстанциональная причина — одна и та же: атом кислорода. В одном случае их два, в другом — три, причем сами атомы ни во что не превращаются. Однако газы — абсолютно разные! И их свойства — тоже. Словом, твоему гуру-двоечнику неплохо было бы посидеть за обычной школьной партой. Или он сошлется: «Так говорил сам Будда»?

Я лениво потянулся и внезапно нахмурил лоб:

— Постой-постой, тут вот какая средневековая схоластика… Гуру что-то упомянул еще и про «условия», да? «Причина — глина, руки — условия», так? Мне кажется, в этом кроется какая-то надуманная ловушка. Ну хорошо, допустим, я немного ошибся в вашей буддийской терминологии… Пускай процессы нагревания и высокая температура для получения результата (стакана) из причины (песка) будут считаться у нас «условиями». И что же?

Давай-ка выберем пример попроще и ближе к сельскому хозяйству. Вон по пастбищу гуляет та же тибетская коза на привязи. Туда ее вывел хозяин. Вечером козу подоила его жена, и она нацедила полный подойник молока. Где грань между «причиной» и «условиями»? И что вообще считать причиной молока? Саму козу? Сочную траву? Или дождик, который выпал позавчера и был поглощен корнями и листьями растений? Его влага — это и есть причина конечной жидкости — то есть молока? Или все же условие для его получения? И схожа ли причина — хоть коза, хоть трава — со следствием — молоком?

… Ладно, Лёнь, вот тебе история, понятная только нам, алкоголикам! Допустим, пишу шефу очередную объяснительную: «Я отсутствовал на службе по причине того, что вчера нажрался водки в гараже. Прошу меня нижайше извинить. Готов понести любое наказание!» Обрати особое внимание: «не вышел на работу» — это не что-то материальное, типа нашего стакана или бидона молока! Это действие. Или даже наоборот — отсутствие такового, ибо я, весь больной и похмельный, не смог утром вылезти из постели и добраться до конторы. Но что является реальной причиной того, что я не вышел на работу? Вполне материальная «паленая» водка? Говенное качество технического спирта, из которого ее сварганили? Друг, который принес мне ее? (кстати, со вполне добрыми намерениями, ибо лакали-то вместе)… Мое сугубо нематериальное решение хорошенько нажраться? Или утренняя головная боль? А гараж и собутыльники — это обязательное условие или нет? Могу же я нагвоздиться дома и в одно рыло, правда? Так схожи ли причина и следствие?!

Одним словом, братик, эти твои высокоумные и высокочтимые гуру попросту играются высосанными из пальца логическими определениями и философскими терминами! И их совокупность (исхожу из услышанного-прочитанного) — крайне убога и смехотворна.

— Соглашаемся! Но ты смотри, какой интересный и далеко идущий вывод он продвигает дальше: «Между научной и буддийской логикой нет большой разницы, различается только их терминология». Ясно, да?! Этому же гуру, кстати, принадлежат и другие перлы. Быстренько пересказываю:

«Наука до сих пор не знает, есть ли на Марсе человек. Некоторые предполагают, что есть, потому что там есть вода». «Ученые в результате анализа пришли к выводу, что дýхи существуют»… «Ученые говорят, что цвет — это свет, однако это совершенно разные вещи. Не дав точное определение тому, что такое цвет, они его не находят и говорят, что цвета нет, впадая в нигилизм».

— А у гуру имеется образование? — осторожно осведомился я.

— Ну да! Более того, открою тайну — он отнюдь не замшелый пень, а почти что твой ровесник. И почитается некоторыми адептами за целого доктора наук!

— Да ну их всех! Что мы — весь вечер будем благоглупости обсуждать?! Я вот о чем размышлял, пока ты в смартфоне рылся… Насчет причины-следствия! Если хорошенько понаблюдать, то можно прийти к выводу, что именно солнце, то есть раскаленный и неимоверно яркий объект, тем не менее, является главной причиной появления тени. Не будет солнца, света — не будет и теней. Развиваем дальше: не будет «хорошего», не будет и «плохого». Нет «победы», тогда нет и «поражения»… Без грешников не станет и святых, а без мудрецов нет и глупцов. И наоборот! Без «мертвого» не будет «живого». Кстати, только что пришло в голову: даже рождаемся мы исключительно для того, чтобы во благе откинуть концы. И все наше существование — это лишь подготовка к смерти. Или медленный процесс умирания! По формальной логике, если бы мы появлялись на свет, чтобы жить, то никогда бы и не умирали. Согласен?!

— Угу. Лонгченпа что-то на эту тему говорил…

— Не в курсе: я его не допрашивал! … Лёня, все, на мой взгляд, настолько взаимосвязано, что бессмысленно утверждать, будто «следствие схоже с причиной», ибо тут задействованы бесконечные миллиарды разнородных, непохожих, но совпавших причин и сложившихся условий… Мы не выплавим стакан из песка, не валяйся под ногами столько диоксида кремния. Песка никогда не было бы, если на остывшие монолитные лавовые породы не действовали бы разрушительные силы атмосферы: воздух, вода, а также тепло Солнца и холод межпланетного пространства. Согласен? Атмосфера Земли, в свою очередь, не появилась бы, если … — и тут опять следует гигантская куча причин и условий! Не окажись поблизости Солнца, раскаленной звезды, возникшей по таким-то и таким-то причинам, — не было бы как тепла, так и прочих причин и условий для зарождения жизни, приведшей по цепочке эволюции к тому, что ее убогий «венец» — человек — поставил бы себе задачу сделать этот сраный стеклянный стакан! — Я пристукнул стопкой по столу. — Кстати, наливай!

Лёня забулькал коньяком. Через минуту я внезапно хлопнул себя по лбу:

— Черт! Совсем запамятовал: чтобы коза давала молоко, предварительно необходима ее беременность и последующие роды! То есть, самая главная причина появления молока — наличие козленка! А без него, сколько за сиськи не дергай, в подойнике не прибавится! Вот и ответь: сильно ли причина — козленок — схожа со следствием — молоком?!

— Ты не договариваешь до конца! Для этого еще нужно, чтобы нашу козочку поимел какой-нибудь похотливый старый козел. Значит именно он и является основной причиной! Есть даже такая пословица: «от тебя толку, как от козла молока!» — заржал Лёня. — Мне так любимая мама частенько говорила. И грустно вздыхала!

— Нет, категорически не согласен! Козел может быть ленивым или просто обожравшимся и посему самодостаточным. Чтобы он отодрал козочку, нужна главная причина — намерение… Вот! Наконец-то мы размотали этот клубочек… Главная причина молока — это похоть!

Своим дружным хохотом мы, наверное, перебудили весь вагон. Отсмеявшись, я добавил:

— Поэтому мой вывод: мы движемся тут по бесконечной ниточке, сплетенной из причин, условий и следствий. Вернее, не так: это не ниточка, а целая сеть с мириадами гипотетически возможных и взаимосвязанных путей. Если не ошибаюсь, именно такое понимание вложено в термин «тантра»: «сеть» или «непрерывность»; во-всяком случае, так мне недавно объясняли. И вычленение отдельных, «главных» вещей, а особенно — их тщательнейшая классификация — абсолютно бессмысленное занятие! Это настоящий философский онанизм, пусть и облаченный в буддийскую рясу! К тому же, насколько я врубаюсь, к реальной практике Дхармы он не имеет ни малейшего отношения! Правда ведь?

— Тебя б к ним в монастырь, поучаствовать в дебатах, — отметил Лёня. — Они ж там сутки напролет только тем и занимаются, что обсасывают и смакуют подобные вещи.

— Вот за это и выпьем, — скромно отозвался я. — А ты чеши дальше!

— С удовольствием! Ну так вот: современная наука кладет могучий прибор на всю эту средневековую логику. Тем не менее, от этого комичный процесс вязки буддийского шпица с западноевропейской овчаркой не становится менее прибыльным. Существует множество научных и полунаучных фондов, где успешно кормятся сотни таких вот деятелей и прочих грантополучателей; постоянно проводятся какие-то исследования, «встречи ученых», «публичные беседы с ламами».

Допустим, в начале двухтысячных по благословению Далай-ламы (а он у нас — самый первый науковед, ибо жутко любознателен) собрали в лаборатории Вейцмана несколько человек, имеющих отношение к буддизму, и нацепили им на голову и тело множественные датчики. И попросили: «Вы тут взмедитните чуток, ладненько?» Потом исследовали энцефалограммы, прочие показатели и принялись ликовать: «Прорыв в науке! При занятиях буддийской практикой нейронная активность в зоне мозга, отвечающей за счастье, увеличивается аж на семьсот процентов»… «Революционные техники медитации!» «Самые счастливые люди на земле!» — и прочее-прочее-прочее…

Ну и что с того?! «Революционного» в этих практиках однозначного ничего нет, ибо используются они уже пару тысяч лет. Ну и буддийская практика для того и предназначена, чтобы полностью постичь окружающий мир — и себя, как его часть. И от нее гарантированно растет «уровень счастья» (вот же термин-то выдумали!) — осознанность, спокойствие, удовлетворенность…

— Я понимаю, что все это распространялось писаками. А им, Лёнь, надо книжки продавать, то есть кормиться. Но что плохого, если исследования доказали: от медитации есть видимая польза?

— Проблема в том, что западные люди (и ученые мужи — в том числе) исповедуют механистический подход и истово верят в «техники». То есть в некоторую последовательность алгоритмов, жестко регламентированных действий: «Нажми на красную кнопку — получишь результат». А Дхарма — это одновременно тáва, гóмпа и чóдпа: совокупность воззрения, практики и поведения. И если нет правильного воззрения, то есть основы и понимания — для чего именно ты занимаешься медитацией, а также правильной мотивации (основанной на бодхичитте) и четкой конечной цели, любые потуги окажутся тщетными! Но главное, брат, вот в чем: ни одна тибетская практика не сработает, если ты не входишь в линию передачи и не ведешь осмысленно-буддийский образ жизни. Отличный пример: невероятно модное направление — так называемая «программа развития внимательности», «mindfulness», которую много лет подряд в качестве универсальной панацеи от жизненных проблем пропагандирует Джон Кабат-Зинн. Или институт «Ум и жизнь», связанный с покойным Франсиско Варелой и Ричардом Дэвидсоном; сие заведение на протяжении уже четверти века проводит традиционные встречи-конференции между Далай-ламой и учеными. Последнее, что я слышал: финансирование этого института составляет более чем 62 миллиона долларов. Вполне достойная сумма! Тут не только на гранты хватит…

Но чего желают все эти энтузиасты от науки? Они хотят впарить домохозяйкам «волшебную пилюлю». Мы дадим вам уникальную, апробированную тысячелетиями, технику древней медитации. Полчасика в день, три недели подряд потренируете «внимательность» — и все будет о’кей! А я бы еще вдогонку пообещал: «к вам тут же вернется любовник, целлюлит исчезнет, а волосы будут пушистыми и шелковистыми!»

Вернее, здесь я оговорился: не «дадим», а «продадим». И тут же, подкрепленные такой мощной «научно-доказательной базой», возникают сотни «центров медитации». А точнее — центров профанации! И мы с тобой опять пришли к тому, с чего и начинали — то есть к бабкам. К огромному эзотерическому бизнесу!

Но взгляни трезво: во-первых, вся Дхарма основана на помощи окружающим, а не на кормлении собственного эго: «займусь-ка я медитацией — и мне сразу станет лучше!» Таким образом, изначально неправильная мотивация в корне уничтожает результат. Во-вторых, обучать этим практикам, — … ой, да о чем я говорю! им же втирают не практики, а некоторую произвольную выжимку, «экстракт просветления»! — могут лишь буддисты, действительно избавившиеся от своего «я» путем многолетних тренировок, но отнюдь не двадцатипятилетние гламурные барышни-«коучи», забашлявшие за заочные шестимесячные курсы переподготовки «на психолога» и решившие теперь подзаработать на передаче «таинственных буддийских практик» всем страждущим… «Курсы Дзен для менеджеров», «Школа бизнес-медитации» — даже издалека звучит бредово, не правда ли? Но они все же существуют. И процветают!

Короче, ученым — однозначный профит от денежной подпитки на проведение своих «изысканий» на сомнительной грани науки и религии; плюс научные звания, степени, толстенные монографии, кандидатские и докторские диссертации. И последние тоже приносят деньги и известность! А нашим ламам — уважение, почет и возможность лишний раз засветиться на людях и в прессе. Так приобретаются новые ученики, последователи, а главное — спонсоры! Западный человек — существо мягкотелое и легковерное, а при виде цветастых ряс и броских заголовков: «Британские ученые подтвердили, что…» — оно окончательно утрачивает последние критические способности… Понял? «При звуках флейты слон теряет волю».

— Да. Но я все жду, когда ты на себя, любимого, переключишься…

— Сейчас. Чтобы ты не подумал, что я сильно гоню на буддизм в плане его полного несоответствия науке, скажу вот о чем. Сначала — более глобально. Я за свою жизнь повстречал множество действительно высоких и аутентичных буддийских учителей. И чем больше у того или иного ламы имелось сообщить по поводу практики Дхармы, в особенности Ваджраяны и Дзогчена (причем все это основывалось на его личном опыте), — тем меньше он упоминал о науке. А еще точнее — вообще никогда не трепал языком на эту тему! Да и зачем? Есть и другие серьезные и важные вещи, о которых следовало бы поведать ученикам. А с умным видом о монстрообразном Франкенштейне — гибриде сбрендившего Юнга и просветленного Будды — разглагольствуют лишь те, у кого опыта-то — ни на грош!

И второе, уже конкретнее — и в пользу буддизма! Последние исследования и открытия в области квантовой физики, похоже, полностью подтверждают слова Будды о том, что «форма есть пустота, а пустота — есть форма». На Большом адронном коллайдере и в других экспериментах добивались двоякого результата: в одном случае элементарные частицы исчезали в пространстве, во втором — возникали на пустом месте. Это и подтверждает тот факт, что пространство содержит в себе всё, непрерывно проявляет это «всё», равно как с такой же легкостью растворяет его обратно.

Третье, если тебе интересно: есть такое явление, которое называется «квантовая запутанность». Ох, захватывающая же это штука! … Суть в чем? Если мы возьмем, скажем, пару фотонов, элементарных частиц, то есть квантов электромагнитного излучения — «порций» энергии, которые произошли из одного источника, разнесем их на любое мыслимое или немыслимое расстояние (в одном из последних экспериментов оно составило примерно сто пятьдесят километров), то они по-прежнему будут обмениваться информацией о состоянии их «спинов». И это состояние всегда будет синхронно и противоположно. Причем обмен такими данными, еще точнее — информацией о состоянии, происходит (ты не поверишь!) на скорости во сто тысяч раз большей, чем распространение света в вакууме!

Этими экспериментами занимался один дядька — австриец Антон Цайлингер, тучный, бородатый и смешной. Он же первым в мире осуществил квантовую телепортацию. Это дико сложная штука, и она не похожа на телепортацию, описываемую фантастами! Но я все же постараюсь объяснить… В ее процессе не передаются вещество или энергия; но лишь информация о квантовом состоянии одной из двух «запутанных частиц». Состояние разрушается в точке отправления, где проводят измерения, но благополучно воссоздается в точке приема. Именно это подтверждает факт телепортации.

Подобные опыты на практике доказывают другое глобальное положение: «пространство — это информация». О нем косвенно свидетельствуют также эксперименты Руперта Шелдрейка, когда испытываемым предстояло угадать — от кого из четырех человек поступил телефонный звонок. И количество успешных попыток оказалось гораздо больше среднестатистического: вместо двадцати пяти процентов (по теории вероятности) зачастую превышало сорок! … Хотя последнего, если честно, отдельные ученые считают шарлатаном. Но статистика, тем не менее, налицо.

Так что некоторым вещам все же можно доверять! Это — результаты вполне конкретных экспериментов, а не фейк, типа «борьбы с глобальным потеплением».

— Неужели буддисты и здесь отметились?

— Именно! Все в той же книжке Далай-ламы — мне просто лень было цитировать дальше — приводилось утверждение, что ледники Тибета ощутимо тают. При этом заметь, брат: похоже, что «глобальное потепление» — такой же миф, на раздувании которого ученые могут создать себе недурственную научную репутацию, ну и заполучить дальнейшее финансирование. Ну а далее эти сомнительные гипотезы подхватывают всякие оголтелые «зеленые». Вот тебе пример (и я специально этим интересовался): исследователи приводят разные, порою противоречивые, данные о таянии ледников в Тибете. По последним взвешенным оценкам его скорость в двадцать первом веке составляла всего семнадцать миллиметров и была не сравнима с показателями Арктики, Гренландии и Антарктиды. А часть ученых, скептически относящихся к теории глобального потепления, вообще не связывает этот процесс с парниковым эффектом… Третьи же вообще вскорости пророчат нам глобальное похолодание.  А они, увы, цикличны: потепление — похолодание… Вот так-то!

— Угу! Меня всегда, кстати, возмущали безграмотные «научные» страшилки насчет того, что таяние ледников способно уничтожить наводнениями или громадными волнами целые страны. Ибо эти идиоты не учитывают эффект сообщающихся сосудов: вода всегда и повсюду стремится к одному и тому же уровню. Даже если полностью растает Антарктида, это не приведет к катастрофическому повышению уровня мирового океана. И еще надо учитывать постоянное испарение, то есть общий круговорот воды в природе.

— Соглашаемся… Короче говоря, брат, в современной науке практически не осталось области, где мудрые тибетские ламы не удосужились бы даровать свои щедрые советы или комментарии. Даже в медицине! Мол, «у нас испокон веков было самое крутое в мире врачевание!» Поэтому отдельная область охрененно прибыльного и беспроигрышного бизнеса — всякие целебные тибетские порошки, пилюли и процедуры, которые впаривают «белым обезьянам» предприимчивые личности и целые организации. Этим кормится и посему успешно процветает сеть контор от «тибетской медицины»… При этом учти: сами-то ламы с большим удовольствием ложатся на исследования и лечение в современные западные клиники! Бывало, изучаешь очередное расписание гастролей на год, а там указан целый месяц перерыва — осмотр-профилактика в какой-нибудь клевой и дорогущей больничке. Ну а лечиться все почему-то предпочитают в Штатах, а не в Индии или Непале.

То же самое касается и модной сейчас «тибетской астрологии», она ведь якобы тесно связана со здоровьем, благополучием и прочим — то есть всем тем, из-за чего так беспокоятся и даже сходят с ума обыватели. И это — тоже отличный бизнес… Кстати, ты вообще слыхал, что настоящие ученые официально держат астрологию за эталон лженауки?

— Угу. Я бы от себя добавил: «двойной эталон»! Только что в Москве столкнулся с парочкой дивных прохиндеев.

— … которые наверняка втирали что-нибудь о «зловещей планете Нибиру»! Я угадал?

— Ты что, знаком с последней женой Сереги?

— Отнюдь! Я вообще не в курсе, о ком идет речь. А о той, если он и припоминал, то сугубо нецензурно. У тебя б уши завяли! … Одним словом, ты меня понимаешь. Поэтому если мы все же рискнем замутить крутой Дхарма-бизнес, запомни на будущее: эзо-услуги продаются эффективнее, когда все они содержатся в одном большом флаконе, желательно — с броской этикеткой на тибетском. И мы будем обязательно впаривать все сразу! Гы-гы!

А вообще, смотри, какая штука получается! Существует так называемая тибетская степень «геше». Она неизменно сравнивается со статусом современного западного доктора наук. Если посчастливилось ее заполучить, то ты однозначно считаешься крутым ученым и прочее… Но я как-то разбирался, как именно ее присваивают. Учатся монахи действительно долго, тут я не спорю. Они могут просидеть за партой около десятка лет. А могут и целых двадцать, правда тогда голова от прасангики точно станет чугунной! Но за это время, увы, успевают вызубрить наизусть от силы двадцать-тридцать основополагающих текстов, комментарии на них, ну и что-то изучают попутно. Всего существуют «Пять больших наук» (философия, логика, искусство и ремесла, грамматика и медицина) и «Пять малых» (синонимы, театральное искусство, риторика, поэзия, математика и астрология)…

— Что за наука такая — «синонимы»?

— А Будда его знает, — беззаботно ответил Леонид. — Наверное, аналог словоблудия! Но слушай дальше… И, конечно же, венец монастырского обучения — неизменная тренировка для участия в знаменитых дебатах! Последнее для них как выпускной экзамен: собираются несколько сотен таких же «ученых» и прочих студентов, ты стоишь перед ними и отбиваешься от всяких каверзных вопросиков. При этом — раскачиваешься на месте, размахиваешь руками перед лицами оппонентов и завершаешь каждое утверждение сильным ударом кулака по собственной ладони — словно ставишь жирную точку, ну или бьешь по чьей-то откормленной монашеской роже! Выглядит это со стороны очень шумно и комично! А конечная цель диспута — положить всех оппонентов на лопатки и отстоять свою точку зрения. Как шутят в определенных кругах, верх «научной крутости» — переместиться потом на точку зрения оппонентов и так же «неопровержимо» доказать и ее. Допустим, «отсутствие рогов у зайца». Или, наоборот, их существование!

— Рога у зайца? А зачем сие обсасывать? Достаточно поймать живого зайца и…

— Не-не, не смейся, ведь я привел излюбленный пример из прасангической «доказательной базы» — такой же распространенный, как и пресловутые «волосы на панцире черепахи»… Кстати, суровые парни — средневековые учителя Дзен-буддизма — отреагировали на эти извращенно-ментальные экзерсисы весьма ехидной и точной шуткой: «Не ищи волос на панцире у черепахи и рогов на голове зайца! Кривое не заслонит прямое!»

Дело вот в чем: человек, который мог читать-писать, у неграмотных тибетцев уже считался каким-то заоблачным существом. А если десять лет провести в «буддийском вузе» и зазубрить тонну текстов, то для них ты — небожитель! … Ладно, пусть это были темные тибетцы; но сейчас в западном мире титул «геше» упорно пытаются выдать за целого доктора наук. А это, увы, не так, хотя многие белолицые простачки с легкостью покупаются на такую подтасовку.

Вот почему я утверждаю, что с подобными «знаниями об окружающем мире» вообще не следует позориться меж современных людей! А уж тем более — сочинять для них научные книжки… Ибо долбаный стыд!

Глава 116. СЕКС-ГУРУ

— Налить? — участливо предложил я. Леонид кивнул и попросил:

— Только умоляю — не перебивай! Я сегодня в ударе. И меня понесло, теперь не остановишь!

Так вот, еще одна интересная сторона сериала о покорении дикого Запада, причем тщательно и стыдливо замалчиваемая — это секс-скандалы…

— И такое случается?

— А что ж ты думал! Буддисты, с их ореолом «святости» и немирской отстраненности, — такие же люди, как мы с тобой. Даже ламы. Даже монахи.

— Монахи? Ламы? И как часто?

— Между семидесятыми и девяностыми годами в западной прессе то и дело периодически разгорался какой-нибудь нехилый скандальчик, особенно если он касался учителей рангом повыше. Вполне возможно, лишь по той простой причине, что у них реальнее отсудить гораздо бóльшую компенсацию за моральный ущерб.

— И велики ли суммы?

— В карман не заглядывал, но краем уха слышал, что с одного маленького смешливого ламы, автора хорошо продаваемого буддийского бестселлера, требовали аж (боюсь соврать!) около десяти миллионов баксов — именно в такую сумму оценила проникновение в свою дырочку какая-то предприимчивая ученица. Кстати дело, насколько я понимаю, замяли. Искренне надеюсь, что дама заполучила, чего добивалась! Но случай был не единственным: грязный шлейф тянулся за ним до смерти, и ламу покрывали все новые и новые волны скандалов. Дошло уже до того, что против своего гуру публично выступили многие ученики.

Другой старенький, весьма знаменитый, но похотливый лама отделался гадкой оглаской и подмоченной репутацией. В третьем случае был грандиозный кипеш — «правая рука» одного из раскрученных учителей, его американский наместник, перезаражал своих любовников СПИДом! Ну и в конце концов умер. Его гуру тоже покинул это бренное тело не в самом хорошем стиле — от последствий злоупотребления алкоголем. Это, впрочем, грозит и нам с тобою, братик… Печень!

— Но ты упомянул о монахах… Как-то вообще в голове не укладывается!

— Так и у меня тоже, — подтвердил Леонид. — Вернее, у меня не укладывается немного другое: как ты, будучи взрослой половоззрелой девкой, безропотно садишься в присланную машину и сама, то есть по доброй воле, катишь к нему на квартиру?! Будто и не догадываешься, чем закончится дело! … Что интересно, после самого факта «насилия» ты не бежишь снимать следы к медэкспертам и не черкаешь заяву, а обслуживаешь и молишься на этого «гуру» еще много-много лет! А потом, спустя еще десяток годков, начинаешь публично сокрушаться, что дозволила всунуть в святая святых этот сморщенный коричневый тибетский стручок! Да еще и живописать перед благодарной буддийской публикой, охочей до скандалов, что тибетский мачо, этот «герой-любовник», на поверку оказался почти полным импотентом…

Судя по всему, Лёня рассказывал про какой-то хорошо известный ему случай.

— Что, совсем такие дуры?

— Не всегда. Кому-то, допустим, переспать с собственным гуру, «даровать в качестве подношения собственное тело» сойдет за счастье! Если все это происходит по любви и обоюдному согласию, тут вопросов нет, потому что Будда никогда не заглядывал в чужие постели и не отчитывал: «Это грех!» Кстати, слыхал я про случай, когда дама из наших, местных, сподобилась выскочить замуж за сынулю одного из знаменитых учителей. Тут, как говорится, совет им да любовь… Правда это еще и вопрос престижа, причем взаимного, ибо теперь смазливый тибетский полукровка на законных правах обладает белой женщиной, а она обрела высокий статус «невестки гуру».

А вот когда все эти сексуально озабоченные ламы начинают манипулировать ученицами, пудрить мозги про «яб-юм», «практики сексуального союза» и прочее, самый лучший способ показать им свою признательность и благодарность — немедленно унести оттуда жопу и прочие интимные части тела! Ну и, если возможно, накатать бумаженцию в органы. Однако в нашей стране таких прецедентов пока что не было. Труднодоказуемо!

— А я б просто набил морду. Не взирая особо на чины и звания… Кстати, Лёнь, знаешь про такую мутную науку — виктимологию?

— Весьма опосредованно.

— Очень часто жертва своим же поведением провоцирует преступника на совершение противоправных действий. За что потом и расплачивается.

— Воистину, брат! Понимаешь, вокруг многих гуру — и это сильно зависит от «нимба» над их головами, то есть от популярности и «ореола святости» — всегда снует кучка ошалевших дур: юных, не совсем молодых и слегка уже подвявших. Лично мне они напоминают «группиз» рок-н-ролльной эпохи — суматошных девок-фанаток без царя в голове, дающих всем рок-музыкантам подряд. Правда те были оторвами, алкоголичками и наркоманками; а тут, что необычно и поучительно, аналогичные истории случаются с весьма добропорядочными, интеллигентными девами и матронами постарше… Они прям как с цепи срываются! Что еще раз свидетельствует — у буддийских «группиз» напрочь нет главного: ума и способностей к критическому мышлению! … Вот! Мы пришли именно к тому, с чего и начинали.

Поэтому, скорее всего ты прав! Но тибетская среда весьма специфична… Все эти слухи о шалостях замалчиваются и тонут, словно в песке, даже если и доходят со временем до ушей «начальства» рангом повыше. Чтобы быть уж совсем точным, все-таки эти факты единичны. Если взглянуть в другую сторону, на их «братанов» в рясах, то там ситуация гораздо круче и печальнее. Да ты и сам, наверное, кое-что читал в бульварных газетенках о «гомосексуалистах в сутанах» и прочих извращенческих изысках, так? Сейчас, правда, огласки в прессе стало меньше.

Знаешь, брат, слухи и скандалы с ламами всегда растут из одного и того же места. Да-да, ты правильно догадался — из какого именно! Если ты человек честный и прямой, то никогда не скрываешь — кого любишь и с кем спишь. И тогда ни капли грязи к тебе не пристанет! Ведь глупо распространять сплетни о том, что и так у всех на виду, правда? А если ты корчишь из себя эдакого святошу, носишь монашескую рясу, делаешь вид, что мирское тебя не заботит, втираешь пастве о «грязи» обычных половых отношений, но сам тайком трахаешь учениц — будь готов, что рано или поздно твое святое имечко окажется на первых полосах бульварных газет!

Лёня замолк и заметно скис.

Глава 117. О ПРИНЦЕ, СОБАКЕ, ЧЕРВЯХ И ПРОКАЖЕННОМ

Впрочем, после очередной стопки мой попутчик сразу оживился.

— Дай еще пару слов скажу про бодхичитту, ибо это мой любимый конек! Я с него по пьяни не слезаю. Знаешь, есть такая сусальная махаянская история про принца Дибе Кюндо? Слыхал, не? Ну и ладно! Я всю пересказывать не буду, ибо там сплошная тягомотина, но вкратце, думаю, потерпишь. Если честно, псевдоназидательность этой сказочки меня сильно рассмешила и возмутила одновременно, вот почем я обзываю ее «Бодхисаттва за чужой счет»! Суди сам…

Итак, самая обычная индийская действительность: молодой и красивый принц обитает во дворце — на всем готовом и за счет папочки. Как-то в один прекрасный день в голову ему долбанула идея: «стану проявлять бодхичитту!» И чем он занялся? Ну конечно же: начал раздавать направо и налево сокровища и прочие ценности из казны, даже особо не вникая в ситуацию — помогает ли он тем самым или, наоборот, вредит людям. На мой несовершенный взгляд — однозначно вредит! Ибо, брат, как гласит древняя китайская мудрость: «Добро, пришедшее в широкие (центральные) ворота, не является семейным достоянием». Звучит туманно, но общий смысл таков: «То, чего не добился сам, тебе особо не поможет»… Одним словом, выпьем за уважение к родителям!

Мы чокнулись. Лёня явно воодушевился своим повествованием.

— Но чьи именно сокровища он принялся раздавать? Молодец, угадал — не свои, а папочкины! Царь-государь (еще один не очень умный «бодхисаттва»), отлично видя, что у сына ум немного заходит за разум, безропотно разрешает эту вакханалию щедрости — вместо того чтобы твердо заявить: «Послушай, сынок! Мне не жалко, но сначала заработай, а уж потом — одаривай!» Но добренький государь обращается к отпрыску с единственной просьбой: «Бери, что пожелаешь, но, умоляю, не отдавай никому драгоценность, осуществляющую любые желания!»

Чем же отвечает на такую нижайшую просьбу «послушный сынок»? Говоря прямо и откровенно, плюет на ее! Вот он — настоящий бодхисаттва! Вот она — истинная сыновья почтительность и уважение к просьбам родителей! Наш принц тут же отдает эту дивную и могущественную драгоценность забредшему во дворец старику-побирушке. Кстати, в ином варианте сказки конкретно указывалось, что это был не просто нищий, а агент сопредельного враждебного государства, который задумал хитрым способом погубить соседей-конкурентов… Да ты поразмысли сам: каково заполучить в руки такую волшебную штуковину, исполняющую любые желания! Таким образом наш «true-бодхисаттва» еще и невольно посотрудничал с врагами родины и своих родителей… Чудненько! Просто офигительно, брат!

Несколько раздосадованный (мягко говоря!) поступком сына-«бодхисаттвы», царь изгоняет его из дворца. Казалось бы, если наш отрок исповедует Дхарму, то он просто-таки обязан свято верить в закон причины и следствия: «Что я сделал — то и получил». Однако он не унимается: «Вы обо мне еще услышите! Вы поймете, что я был прав! … I’ll be back!» И с этими словами — покидает отчий дом, прихватив с собой семью: жену, дочку и сына. Как убедимся чуть ниже — с далеко идущими целями.

По пути следования в изгнание принц безропотно раздает в услужение (читай — в рабство, а скорее всего — даже в сексуальное рабство, ибо времена тогда были непростые и суровые) своих несовершеннолетних отпрысков… «Я же твердо встал на путь бодхисаттвы. Все мое — ваше! Пользуйтесь — мне не жалко! Все это: жены, дети, драгоценности — тлен и пыль по сравнению с моей невероятной щедростью. Воистину так!»

Общий смысл, брат: несовершеннолетних сына и дочку живехонько и охотно разобрали случайные прохожие… И тут у меня, да и у тебя, как у человека современного, временами трезвого и здравомыслящего, возникает очередное вполне закономерное замечание: «Хочешь быть бодхисаттвой — пожалуйста! Но запомни: ни один человек (например по факту рождения в семье рабов, нищих или вследствие определенного социального статуса) не является твоей собственностью! Даже жена или дети!» Кстати, меня реально коробит, когда современная молодежь говорит: «моя девушка», «мой парень». Так и хочется спросить: «Ты что, их присвоил, купил? Или тебе их подарили?»

Бодхисаттва? Отлично! Но тогда, будь добр, живи своей жизнью, а не за счет других! То есть исключительно по собственному разумению: хочешь — кошелек отдай, хочешь — жопу подставь! Какое вообще право имел принц так щедро делиться с окружающими тем, что ему не принадлежит априорно: чужим добром, человеческой жизнью, свободой и прочим?

— Дикое средневековье! Чушь! — прокомментировал я.

— Соглашаемся! А далее принц дарует индуистскому богу Индре, прикинувшемуся нищим селянином, еще и жену. Правда Индра быстренько отказывается от такого презента под удобоваримым предлогом, признавшись: «Я просто хотел проверить твою щедрость», — но лично мне кажется, что эта рабски покорная и, выражаясь прямо, не очень умная женщина пришлась божеству, мягко говоря, не по вкусу!

— Никогда не любил забитых дурочек! Как и «синих чулков»… Наверное, потому так тащусь от стерв!

— Вот-вот! Но ты слушай дальше. Окончательно обезумевший от этого бесконечного «аттракциона неслыханной щедрости», принц дарует первому попавшемуся встречному еще и свои светлые очи, вырвав их прямо из глазниц. Заметим, отдает, абсолютно не вникая в ситуацию просящего: понадобятся ли они ему? И, как выяснилось позже, — конечно же нет!

… Ну и так далее; я просто устал пересказывать. Общий смысл истории, ее резюме: сынок отсидел в ссылке лет так десять-двадцать. Все это время он растолковывал Дхарму свирепым и кровожадным животным, которые собирались вокруг «бодхисаттвы», аки агнцы в стойлище. Понимали они его или нет — отдельный вопрос! А потом Дибе Кюндо с триумфом возвращается домой! Родители, естественно, униженно валятся ниц, прямиком в придорожную пыль, и нижайше просят простить их, старых дураков, не осознававших всю грандиозность воззрений и поступков просветленного отпрыска. Все несказанно рады! К принцу тут же вернулись дочка и сын. К тому же, вместо двух обычных глаз у него вырос «глаз мудрости». Наступил счастливый конец! … Бред?

— Дивный бред!

Я заметил, что Лёня начал материться сильнее, чем обычно.

— Вот такие-то сказочки на полном серьезе подсовывают в Махаяне своим последователям отдельные ламы! Соображаешь, да? Так и хочется посоветовать какому-нибудь гуру, благополучно осевшему у нас или на Западе: «Дражайший, начни-ка ты, пожалуй, с самого себя и на личном примере продемонстрируй собственную бодхичитту. Если не слабó — подари кому-нибудь из нуждающихся квартирку, которую прикупили на свои кровные бабки преданные ученички; затем щедро раздай деньги случайным прохожим! Ну и в завершение — поднеси свою жену! А еще лучше — и дочку в придачу. А потом уж оценим: смахиваешь ли ты сам на бодхисаттву… или не очень!» Лично я за то, чтобы поступки соответствовали словам. Иначе ты не учитель, а натуральный… балабол!

— И что же? Были случаи?

— Хрен, брат! Большой тибетский хрен! Ни один лама, я уверен, на это не подпишется. Тем не менее, на словах они усердно продолжают втирать последователям знаменитый труд средневекового индийского ученого Шантидэвы под названием «Бодхисаттвачарья-аватара», «Путь бодхисаттвы»… Эта поэма, состоящая аж из десяти глав, неизменно вышибает слезу из контингента, о котором я уже упоминал: впечатлительных дамочек и «комнатных» юношей. Большинство же психически устойчивых современных людей этот труд в состоянии привести если не в ступор, то вогнать в глубочайшую тоску…

— Ну перескажи, если не лень!

— Лениво! Тем более, там одно и то же: «Все живые существа — наши возлюбленные матери!» «Надо всех любить, даже врагов»… «Ударят по одной щеке — подставь вторую»… Нет, извини, последнее уже из другого источника! Но похоже, прям до боли!

Я всегда в таких случаях вспоминаю Конфуция. «Правильно ли утверждают, что за зло надо платить добром?» — спросили у него. Тот удивился: «А чем же тогда платить за добро? И как тогда мы различим их?» … И добавил: «За зло надо платить по справедливости, а за добро — добром!»

— Звучит разумно!

— Еще бы! Кстати, на самом-то деле, для своего времени, тысячу триста лет назад «Бодхисаттвачарья-аватара» была вполне действенным средством, ибо помогала буддийским учителям слегка благообразить какой-нибудь дикий народец, горцев или кочевников. Говоря более цинично, позволяла держать паству в узде. Такие наставления однозначно рассчитаны на людей, верящих в древнюю буддийскую концепцию «низших миров». И последние весьма схожи с представителями авраамистических религий, потому что дисциплинируют себя именно страхами «падения в ады».

— И что там про ады? Интересуюсь как сугубо возможный кандидат на длительный отпуск в этих достославных местах!

— Да полная несуразица! И все опять упирается в закон причины и следствия, который некоторые учителя, похоже, трактуют, как им удобно. Вот смотри! Шантидэва утверждает: «За мгновение зла я могу провести кальпу в аду Авичи». А это, замечу, самый страшный ад! И еще: «Какие бы благодеяния не накопили мы за тысячи кальп, будь то поклонение сугатам или даяния, их может уничтожить мгновенная вспышка гнева».

Но это утверждение Шантидевы определенно не соответствует закону причины и следствия, который он же и проповедует. Тем более, что совсем рядом он заявляет абсолютно о другом: «Лишь одно благое намерение превосходит поклонение буддам!» Или: «Человек, пожелавший избавить существ от такой малости, как головная боль, обретает безмерную заслугу».

Вот и задумайся: как с точки зрения закона причины и следствия всего одно мгновение гнева может уничтожить все заслуги — хоть мирские, хоть так называемые «великие», «безмерные», а уж тем более — «неколебимые»?! Если Шантидэва утверждает: лишь от одного возникшего у тебя благого намерения наступают последствия, превосходящие «поклонение буддам», то как могут наши сансарные (а значит — относительные) эмоции аннулировать подобные накопления? … Парадокс? Ошибка? Подтасовка в угоду желаемому? Проверить-то сказанное все равно нельзя!

Я считаю такой хитрый фокус возможным только в одном случае: если накопление заслуг не является чем-то «абсолютным», а приносит лишь относительные плоды и результаты. Именно такая точка зрения присутствует, кстати, в Дзогчене, где считают, что накопление заслуг и мудрости не может привести к полной реализации. Если принимать точку зрения Дзогчена: все вокруг отнюдь не «омрачено» сансарой, а чисто и совершенно, ибо является проявлением Дхармакайи, тогда никаких противоречий нет. Но тогда и секундное «проявление гнева» не упрячет тебя в ады на целую кальпу, а это, напомню, миллиарды лет! Значит, что-то у старика Шантидэвы явно не сходится в восторженных умопостроениях. Или он малость того… увлекся!

Ладно, идем далее… «И поэтому, как сокровищнице, должен я радоваться недругу, ибо он содействует мне в деяниях бодхисаттвы». И еще: «Вместе с ним мы обретем плоды терпения. И сначала их следует поднести ему, ибо он — причина терпения!» … «Неразумно гневаться на того, кто препятствует мне в обретении заслуги, ибо нет подвижничества равного терпению». «Не позволяй себе гневаться на тех, кто причиняет зло учителям, близким и друзьям». — Лёня цитировал намеренно заунывно и нараспев.

— Во завел песнопения!

— Звучит благостно? Однозначно! Но дальше следует абсолютно противоположное грозное заверение: «Если другие даже на одно-единственное мгновение воспрепятствуют благим деяниям бодхисаттвы, не будет конца их перерождениям в низших мирах!» У тебя, Серег, не возникает закономерного вопроса: а почему? На «одно мгновение» помешал бодхисаттве — и тебе тут же гарантируют «бесконечное перерождение» в «низших мирах»!

Не слишком ли крута средневековая адская кара, обещанная «бодхисаттвой» Шантидэвой? Особенно если принимать во внимание его прежние заявления насчет того, что он «должен радоваться недругу», тем более — невольно содействующему на пути? Так? В каком месте он врет?

— Лёнь, мне трудно судить! Я привык хотя бы держать исходный текст перед глазами. А еще лучше, если это будет уголовное дело: со свидетельскими показаниями, результатами экспертиз и прочим…

Я запнулся, ибо понял, что сболтнул лишнее, и чуть не шлепнул себя по губам. Но «торговец Дхармой» пропустил мои слова мимо ушей.

— А ты, Лёнь, сейчас шпаришь, как по-писаному, я аж не успеваю следить! По-моему, это обычная манипуляция учениками, тесно замешанная на методе кнута и пряника… Будешь послушным и благонравным — ждут тебя свежая морковка и райские кущи! Ну а на секундочку провинился — угодишь на сковородку, с олифой вместо рафинированного пальмового масла!

— Угу! Но там практически на каждой странице встречается какое-нибудь выдающееся высказывание, и их можно цитировать до бесконечности… «Видя, как недруг или благожелатель совершают неправедное деяние, я сохраню безмятежность, думая: это следствие условий». Если ты помнишь, именно под такие сладкие песнопения и был просран «Святой Тибет»! Народ тупо следовал этим сомнительным нравоучениям, поэтому чистое буддийское воззрение выродилось в фатализм. А последний — всегда трусость!

Попутно Шантидэва в изящной поэтической форме учит закапывать плевки в землю, не ссать при посторонних, не чавкать, не вытягивать ноги. Кроме этого, предупреждает: нельзя излагать Дхарму женщинам, если их не сопровождает мужчина! Окружение женщин вообще сравнивается им с обществом «недобрых людей», ну и так далее. Для сравнения, в Ваджраяне женщины ставятся не ниже, а выше мужчин! В Дзогчене же вообще заявляют, что  реализованных женщин будет больше, чем мужчин.

Но есть и более занятные и основополагающие места. «Среди врагов ум — это величайший враг. Нет врага страшнее, чем он!» … Сравни это с подходом Ваджраяны, где утверждается: «Этот обычный и обыденный ум и есть величайшая драгоценность, ум Будды». Для Шантидэвы тело — «грязный механизм, наполненный нечистотами». А для йогинов-тантриков — «драгоценная лодка» либо проявленная мандала идама!

Я протестующе поднял руку:

— Ладно, притормози малость и побереги мой рассудок! Я уже все понял! Мое мнение: этот текст предназначен для зазубривания монахами — им он в самый раз! Но нефиг втирать его обычным ученикам… И посему я предлагаю сойти со средневековых рельсов, дернуть по малой и потихоньку переключиться на современность.

Леонид с энтузиазмом ухватился за длинное горлышко коньячной бутылки.

— «Современность?» Отлично! Проскальзывала как-то одна вполне реальная история, слышал ее краем уха. На ретрит, проводившийся в солнечной и радостной Калифорнии, прибыл какой-то суровый тибетский лама «традиционной закалки». Прилетел, замечу, не из Тибета, Непала или Индии, а почему-то прямиком из благополучной Северной Европы, где  имел счастье проживать. Оседлав любимый конек бодхичитты, он принялся за нравоучения о древнем учителе Асанге. Надо отметить, что это один из основных буддийско-философских столпов, почитаемый за святого. Тому как-то довелось повстречать больную собаку; черви изъели ее до такой степени, что половина бока была сплошным гниющим мясом. Асанга, движимый состраданием, принялся вначале выковыривать червей то ли щепочкой, то ли пальцем, но это доставляло животному невыносимые страдания. И тогда он опустился на колени, прильнул благочестивыми устами к ране и стал вылизывать-высасывать их губами и языком…

— Я сча сблюю! Прекрати!

— Именно так и случилось! — воскликнул сияющий Леонид. — Половину беззаботных калифорнийцев — как расслабленных «торчков»-хиппи, так и собранных преуспевающих бизнесменов-яппи — стошнило на месте, вторая — тут же слиняла с лекции! И больше они никогда не появлялись на буддийских мероприятиях! Но есть и плюс — они приобрели отличный иммунитет от всего этого сказочно дикого средневековья, рассчитанного на темных бестолковых шудр… А ведь заметь: тот лама еще не успел добраться до подробной классификации многочисленных буддийских «адов»!

— И каков конец этой благоуханной байки?

— Хрен его знает! По-моему, Асанга учуял дивный аромат, и вместо собаки пред ним предстал Будда Майтрейя или кто-то другой. Забыл. А вот тебе еще обалденный случай, — продолжал безжалостный Лёня…

— Ну стошнит же! Остановись!

— Нет. Тебе полезно послушать, ибо это тоже способствует развитию иммунитета. И надеюсь, что никакая подобная зараза к тебе в дальнейшем не пристанет!

Байка… ой, виноват — правдивая история! — снова исходит от гелугпинских нравоучителей. Один монах — естественно, в чине геше; имя его, признаться, я запамятовал, да и не столь важно: в разных источниках приводились разные варианты, что, сам понимаешь, позволяет нам судить о достоверности таких повествований, — жил на высокой горе в полном одиночестве. И, как любят говорить в Гелуг, «медитировал на бодхичитту». Как они умудряются это делать — я до сих пор не пойму, ибо относительную бодхичитту можно взращивать, развивать, практиковать, но вот как «медитировать на нее» — это выходит за рамки здравого смысла! Разве что поставить ее на стол перед собой?!

Ну да ладно… Так счастливо совпало, что в гости к геше забрел больной проказой! Монах, сам понимаешь, радушно уложил его в свою скромную постель и принялся ухаживать: поить-кормить и прочее. На двоих, кстати, у них имелась всего одна посудина: оттуда они и ели. Геше сначала кормил прокаженного, потом доедал остатки. Но шли дни, и больному становилось все хуже и хуже. Вскорости он уже не мог ходить в ближайшие кусты. И тогда геше безропотно начал использовать плошку еще и в качестве больничного судна! Прокаженный ссал-срал туда, потом геше выносил и мыл посудину, затем кормил из нее дорогого гостя, потом ел сам!

— Похоже, ты почти добился своего! — воскликнул я, прикрывая рот руками. — Во-всяком случае, клянусь, что теперь в твой Гелуг я точно ни ногой!

Но мой инквизитор и не повел ухом:

— Не наговаривай: это вовсе не «мой Гелуг»! … И так продолжалось довольно долго, пока нищий мало-помалу отживел. Кстати, в этой истории подчеркивалось, что он конечно же (а как иначе!) был «необычным существом», типа реализованного учителя, а то и рангом повыше. На прощание прокаженный поблагодарил своего хозяина и сказал: «Ты, похоже, и в самом деле реализовал бодхичитту! Теперь тебе нужно развивать другие качества!»

— Ага! Например — изучить правила гостеприимства и не подавать гостям обед в ночном горшке! Ну и самому из него не жрать! … А реализованный учитель ему, часом, не советовал голову подлечить?

— Об этом тибетская легенда умалчивает! Но, что интересно, если начать публично анализировать подобные истории, тебя заклюют с воплями: «Вам, недостойным низшим существам, не дано понять всю грандиозность замыслов и мотиваций настоящего бодхисаттвы!» А я в ответ советую своим критиканам быстренько разыскать больную гниющую собаку и попытаться проделать то же самое! Или сожрать что-нибудь пахучее из горшка прокаженного!

Глава 118. ВАДЖРНАЯ БРАТВА

— Фу, какая гадость! И, похоже, с говном у них серьезные проблемы: слишком часто заостряют на нем внимание, — поморщился я и разлил по двойной дозе. — Ну что, решился наконец-таки рассказать о себе?

— Ага. И о западных буддистах в целом, раз уже речь зашла. А это надо обязательно делать под стопочку с лимончиком! И сыром!

Веришь: я почти полгода размышлял-размышлял и пришел к грустному выводу… Все, ты понимаешь, брат, почти все люди, с которыми я так или иначе варился в этой духовной тусовке за последние пятнадцать лет (а я много кого повидал), абсолютно не отличаются от тех, с кем мы с тобой ежедневно сталкиваемся на улицах. Даже наоборот: среди обычных, «сансарных» людей зачастую попадается гораздо больше достойных личностей… Ну а сильных и целеустремленных — однозначно!

— И что — все так плохо?

Лёня уныло кивнул, поморщился, выдыхая спиритуозные пары, и покачал в руках пустую рюмку:

— Видишь, в чем дело: я признаю, что любые буддисты — в первую очередь такие же обычные живые существа со своими недостатками. Они не обязаны сплошь вещать какие-то благостные вещи, мочиться исключительно фруктовым соком, а питаться лепестками лотоса. Но вроде бы как — по идее! — буддийская практика должна потихоньку вести к тому, что ты мало-помалу воспринимаешь мир спокойнее, легче, а зачастую и радостнее. И у тебя со временем исчезают и отпадают напряжения в общении с окружающими. Например, растет желание спонтанно и бескорыстно помогать им; ты становишься добрее, перестаешь привязываться к вещам и прочее. То есть — взрослеешь! И для такого роста вовсе не нужно проходить дорогостоящие «супертренинги десятого уровня», сдавать буддийские экзамены; тем более — обретать какие-то магические сиддхи, типа умения предсказывать будущее, заглядывать в прошлое или мгновенно переноситься из страны в страну… А тут наоборот: как на подбор, как на параде выстраиваются не самые хорошие человеческие качества — и я это четко отслеживаю, причем и за собою тоже!

— Молодец, самокритично! — подбодрил я. — И какие?

— Во-первых — непередаваемое чувство собственной «илитарности» — именно так, через «и», от ёрнического «илитá»: симбиоза слов «элита» и «лимитá». Во-вторых — стайность и стадность. В-третьих — зависть, сплетни, интриги. В-четвертых — охрененная нетерпимость, даже по отношению к исторически дружественным буддийским школам! … Ну и так далее.

И не знаю, право: то ли «этой стране» так сугубо «повезло» с новообращенными, то ли ментальный климат здесь для практики Дхармы неподходящий, то ли историческое наследие давит на мозжечок… Вот почему со временем я ощутил, что просто не желаю во всем этом участвовать! Не хочу в принципе общаться с «ваджрными родственниками», многочисленными «братьями и сестрами в Дхарме»; например, подавать им руку, иметь какие-то близкие отношения, а уж тем более — примыкать к группировкам, считаться «учеником такого-то ламы» и прочее…

Лёня вяло и протестующе взмахнул ладонью: «Пожалуй, пропущу», — но послушно взял стопку, выпил залпом и продолжил:

— Заметь, братик, я не утверждаю, что лучше всех остальных. Просто моя степень внутренней чистоплотности или брезгливости не позволяет как-то контактировать с ними.

Имелась у меня такая забавная игра. Публикуется, к примеру, в новостях на сайте или в почтовой рассылке очередное сообщение о ретрите такого-то достойного-уважаемого буддийского учителя. И я всегда, любопытства ради, вбивал телефон или электронный адрес организаторов в поисковую строку браузера, а потом наблюдал — куда ведут концы. И, знаешь, ни разу не промахнулся! Потому что практически во всех случаях эти контакты были сто раз засвечены в интернете по абсолютно иным небуддийским поводам! Навскидку: «школы йоги», «коучинги», «курсы личностного роста», «духовные семинары» — любые, на выбор: индуистские, óшевские, гурджиевские, шаманские и другие. Ну или попадаются, разнообразия ради, всякие там «мастера холотропного дыхания», «ребёфинга», «трансперсональной психологии», «кастанедовцы» и прочие «ищущие». Это я, кстати, сам такой термин придумал: «ищущие»! Хорошо звучит, правда?

Леонид отменно выругался. Похоже, ему тут же полегчало.

— Одним словом, для многих организаторов это выгоднейший эзотерический бизнес, сбыт набора «духовных услуг» под брендом буддизма. Причем завтра они с таким же успехом будут продавать йогу, послезавтра — шаманские танцы с бубном и прочее… Согласись — ламе весьма трудно с ходу разобраться, что представляет собой принимающая сторона; во-всяком случае, выглядят-то они как самые добропорядочные буддисты. Да и прибыль от ретритов имеется: чего ж не приезжать! С другой стороны, он может знать организаторов и десять лет подряд, но видеть всего раз в год. Встречают лам всегда отменно — с почетом и комфортом, но в голову-то, как сам понимаешь, к людям не залезешь, пускай ты хоть трижды ясновидящий! … Зато я лицезрел как-то официальный списочек аж из сорока «коучей», жадно присосавшихся к одному вполне добропорядочному буддийскому центру. И знаю многих лично. Братик, ты не поверишь, насколько широк выбор: тут тебе и «визионеры», и «мастера сновидений», и «бизнес-тренеры», и «соматические терапевты» и иные трижды «международно сертифицированные инструкторы» по «открытию кундалини» и прочих йогических непотребств!

А вот касательно остальных (условно назовем их «потребителями», еще точнее — «покупателями») — даже подумать боязно! Вернее, почему только «подумать»? Я ж знаком со многими такими «обычными буддистами» и могу заверить: как правило, в голове у них редкостная каша! Такие потребители абсолютно всеядны, даже если и не переключаются на небуддийские воззрения и практики. Вот смотри: утром они способны проглотить те благостные наставления, которыми накормил их заезжий монах-хинаянец; потом пустить слезу от умиления при вдохновенных рассказах о сострадании и бодхичитте — на дневной лекции очередного кадампинского геше; ну а вечером — лихо отплясывать какие-нибудь ритуальные «ваджрные танцы», тщетно пытаясь вообразить себя грозным многоруким и многоглазым тантрическим идамом.

А теперь рассуди сам: Хинаяна и Махаяна — основаны на отречении, Ваджраяна — колесница преображения, а Дзогчен — вообще путь самоосвобождения. И все три движутся в разных плоскостях, применяя абсолютно противоположные методы… Там, где хинаянский монах настаивает: «запрети», «откажись», «прими обет», — учитель Ваджраяны на собственном примере показывает: «вот как легко трансформируется все негативное»… Ну а в Ати-йоге — совсем иная ситуация. Там, скорее, ненавязчиво советуют: «отпусти» или «расслабься»…

— О! «Расслабься»… Ну точно — мой путь!

— Если потянешь! — огорчил меня «торговец Дхармой». — И еще. Лично я всегда утверждал, что сладкоголосые заявления отдельных лам, будто между колесницами нет противоречий — политкорректнейшая ложь! И это в состоянии понять любой буддист-практик, удосужившийся изучить их воззрения и осознать различия в основе, пути и плоде.

Буддисты-потребители, кстати, очень любят приводить высказывание одного современного учителя Дзогчена, заявившего: «настоящие практики на своем пути используют любые вещи». Но врубись, какая хитрая закавыка здесь получается! Смысл в том, что мы используем именно нужные вещи, но отнюдь не подбираем на дороге всякую бессмысленную хрень, которая зачастую и к буддизму-то никакого отношения не имеет. Или наоборот — в корне ему противоречит! По словам другого известного ламы, при таком невзыскательном подходе мы попросту превратимся в урну, в уличную мусорку, куда каждый кидает все, что ему заблагорассудится.

Именно так многие люди — по личному же выбору, ведь их не принуждают, правда? — и утрачивают способности к самостоятельному мышлению и адекватному выбору средств для развития. Ибо в их ментальную урну ссыпают любой духовный хлам… А правильные буддийские средства, кстати, и искать особо не надо: достаточно лишь критически проанализировать, оценить, а затем последовать наставлениям собственного ламы — и плыть по давно размеченному безопасному фарватеру в русле выбранной традиции. Главное — выбрать это глубокое русло! А начнешь метаться туда-сюда на мелководье — обязательно сядешь килем на мель.

Но, будучи всеядным, применяя все методы сразу, вполне можно съехать с катушек. Что интересно — такие случаи уже бывали. Я, правда, знаю еще один столь же качественный тантрический способ стать пациентом «желтого дома»…

— Какой же?

— О-о, брат, это очень поучительно! Как ты знаешь, учения Ваджраяны содержатся в тайне. Если ты, мягко говоря, «позаимствовал» их без спросу, то есть нашел какую-то книжку с наставлениями, прочитал ее и принялся «практиковать», то это однозначно приведет к самым фиговым последствиям — как для организма, так и для головы. Но имеется у некоторых модная фишка, которая называется «самопосвящения». На русский язык это можно перевести так: «Если дебилам запрещено, но очень хочется, то можно!»

— А подробнее?

— Короче говоря, отдельные чуваки берут какой-то «закрытый» текст садханы и, хотя уполномачивающее разрешение-лунг на практику вполне можно (и нужно!) получить у кого-нибудь из квалифицированных лам, начинают воображать, будто «передают» его сами себе… Бред, да? Я встречал таких самопосвященцев и не осмелился бы утверждать, что они производили впечатление здоровых людей.

Впрочем, каждый сходит с ума по-своему. Зато и последствия самые разнообразные. Понимаешь, в чем дело: у тибетской тантры есть одно замечательное свойство: она как бы самоотбраковывает непригодных людей. «Алмазная колесница» однозначно защищает сама себя! Одним словом, если ты не подходишь для ее практики или открыто плюешь на некоторые серьезные вещи и предостережения, то обязательно зачудишь такое непотребство, которое откинет тебя черт знает куда! Причем сам ты это вовсе не заметишь, но отныне будешь практиковать уже не Ваджраяну, а какую-то дикую шаманскую кашу.

И не подумай, что я сочиняю! У меня имеется куча жизненных примеров. Один мой ровесник, вдумчивый и сосредоточенный мужик, ходил к нам на практики целый год, очень ревностно все исполнял, что-то постоянно читал-изучал, но потом спросил как-то: «Чё-то не понимаю: вот мы трансформируемся в идамов. А зачем? Кто это вообще такие?»

… Периодически возникала сильно располневшая благостная тетечка, в очках с толстыми линзами и «трудной духовной судьбою», что-то типа учительницы музыки или рисования. Та аж слезу пускала перед портретом Гуру Ринпоче: «Он мне так нравится! Я к нему такое доверие чувствую!» А потом как-то исчезла. И дошли весточки, что она собрала в охапку тексты «закрытых» тантрических практик… да и отдала какому-то попу! Наверное, чтобы тот избавил ее от греха и сатанинских идамов — право, я особо не вникал в чужую мотивацию… Потом опять возникла, каялась и била себя пяткой в грудь, затем снова дематериализовалась в пространстве.

Еще один бородатый местечковый юноша, покорив «нерезиновую» столицу, долго болтался меж течениями, как дерьмо в проруби. Сначала отбивал восторженные поклоны Кармапе, потом примкнул к кому-то еще. Чуть раньше — закрутил роман со старообрядцами, ну и в конце концов — следы его растворились среди адептов неокаббалы! … И так далее: тут можно сутки напролет рассказывать! Но мне противно.

Почему у «ваджрной братвы» так происходит, почему все так печально складывается в ее мозгах — для меня загадка. Большая загадка! Но точно знаю только одно — это и есть шизотерия, причем во всей ее красе. То есть мода на «духовность», «интеллектуальная мода» в определенных «творческих кругах» — среди людей, которые тяжелее члена и компьютерной мыши ничего в руках-то и не держали! И если ты какой-нибудь задрипанный «пиар-менеджер»… или, к примеру, банковский работник, сразу растет чувство собственной важности — и можно свысока поглядывать на остальной офисный планктон! «Заниматься буддизмом», брат, и «медитировать» сегодня стало круто. Очень круто! Чтобы оправдать свою ничтожность и несостоятельность, раньше невзначай хвастались поддельным брелком с якобы ключом от «Хаммера». А сейчас — четками на запястье.

Ну и вот, повторюсь: завел я одно хорошее и полезное правило — не общаться со всем этим контингентом! Давно завел. И сейчас мои контакты — только по бизнесу. Правда, увы, когда езжу на ретриты, то правило это зачастую летит ко всем чертям! … Конечно же знакомлюсь с людьми, завязываю дружбу, иногда влюбляюсь в девок, но в итоге — натыкаюсь на те же самые грабли! Честно! Даже казалось бы близкие друзья, с которыми мы побывали на многих мероприятиях, иногда пишут или несут такую хрень, что я попросту грустно умолкаю и стараюсь не откликаться.

Поэтому самый правильный вариант, брат, — тихонько сидеть на жопе, аки Миларепа, и заниматься практиками. Но не высовываться! Прибежище, передачи и посвящения у нас имеются, комментарии тоже, так что большего и не нужно. Раз в год — полезно выбираться на встречи со своими учителями. Ну и еще — периодически изучать хорошие книжки, только не обзорные, на тему «как примерному буддисту осчастливить высшим состраданием весь этот сраный мир», а коренные тексты. Согласись, зачем читать чьи-то пересказы, если можно заглянуть в первоисточник? … И главное — не вариться в этой каше постоянно!

— И что? Везде так плохо? Или одному тебе везет словно утопленнику? Я вот побывал на двух тусовках подряд: большинство оказалось вполне нормальными и порядочными людьми — на мой-то предвзятый взгляд.

— Сказать честно? На самом деле, если где-то плохо, то, по идее, для равновесия где-то должно быть хорошо. Я в этом не уверен до конца, но хотя бы надеюсь! Ибо хочу все же прослыть оптимистом… Даже в том месте, куда мы с тобою направляемся, нам встретятся достойные люди. И я с ними знаком. Ты просто пойми, брат, что хорошие парни в нашем жутком мире всегда обитают поодиночке и в меньшинстве, точно серые волки. И вскоре, увы, вымрут. А говно имеет тенденцию молниеносно сбиваться в кучу и плавать на поверхности, издавая соответствующие ароматы. И еще — его попросту много! … Вот здесь я неисправимый пессимист.

Произнеся эти заключительные слова, Лёня начал мрачно собирать в пустой пакет остатки нашей затянувшейся трапезы. Мы выкинули мусор, по очереди поплескались под рукомойником, перекурили на сон грядущий и молча растянулись на диванчиках.

В вагоне было тихо, кондиционер трудился исправно, и Леонид быстро задремал. Я же спохватился, принял сидячее положение и занялся практикой Гаруды.

࿇࿇࿇

Полковник проснулся от резкого толчка, будто состав сначала затормозил, а потом сразу набрал скорость. За окном уже серело. Лёня сидел напротив и о чем-то размышлял.

Он наклонился в мою сторону:

— Братик, знаешь, я тут поразмыслил… Что-то не похож ты на «обычного буддиста». Даже вопросики у тебя такие…

— Какие?

— Ну-у… трудно сказать. Ты как бы в ситуацию хочешь вникнуть, проанализировать, но что-то в них… меня настораживает.

— Ладно. Почти угадал! Извини, Лёнь, спать хочу. Не обижайся. Завтра все расскажу; времени еще навалом… Завтра.

Глава 119. «КУРАТОРЫ»

Я окончательно сбросил с себя сон. Лёня расположился у окна с книжкой — свежевыбритый, подтянутый и полностью одетый.

— Выспался наконец-то? Что-то я разболтался. На общение потянуло, на откровенность… Или ты специально подпаивал?

— Ничего страшного. Дальше меня все равно никуда не пойдет.

Он недоверчиво заглянул в мои глаза:

— Так что со вчерашним вопросом?

Я помедлил, поднялся, провел рукою по коротким волосам и взял полотенце.

— Сейчас, приведу себя в порядок, тогда и расскажу.

Перекурив, умывшись, выпив залпом бутылку холодной минералки, которую принесла услужливая проводница, я почувствовал себя гораздо лучше. Затем, усевшись на диванчике, без излишних обиняков пересказал Лене краткую фабулу своих поисков и похождений. В особые подробности я не вдавался, но постарался сделать так, чтобы он мне поверил.

— А-а, вот оно что, — его лицо слегка оттаяло. — А я-то под утро подумал, что ты не иначе как наш новый «куратор»…

— Что за кураторы?

— Ты разве не в курсе? Честно? А еще служишь в такой конторе!

— Не, серьезно не знаю. Про своих «кураторов» наслышан, а вот про «буддийских» — нет!

— Отдельная история. Немного замешана на моих домыслах, но думаю, что я прав.

— Так расскажи…

— Ладно. Короче, когда первые буддийские учителя начали ездить сюда (а было это еще в середине-конце восьмидесятых), за ними, естественно, стали присматривать те, кому «присматривать» нужно было по долгу службы. Ну и не только за ними, а еще и за учениками.

— Тогда понял. Дальше можешь не распространяться. Так это повсеместно было, да и есть сейчас. И будет! Только дураки не стали бы этим заниматься… Внедрение агентуры и активная работа с ней — основы оперативной работы и сыска! Ибо всегда нужно держать руку на пульсе.

— Верно, брат. Но у меня мысль идет гораздо глубже. Как думаешь, с какого именно места удобнее держать ситуацию под контролем и одновременно быть в курсе всех событий… ну и того, что предпочитают не афишировать перед широкой публикой?

— Образно выражаясь, однозначно не с галерки. Удобнее всего с комфортом сидеть в партере, прямо перед сценой.

— Во-о-от! Правильно мыслишь. А еще предположения имеются?

— Хм… Ты намекаешь, что…

— Ага! Прямо со сцены!

— Ну-у, это точно не про меня… Убедился?

— Теперь да. А идея заключается в том, что лучше всего держать руку на пульсе, находясь на самом-самом верху, где-нибудь среди организаторов-учредителей-основателей. Безопасно и продуктивно! И вся информация как на ладони: списки учеников, их связи, личные данные, движение финансовых потоков и подковерные игрища. Одним словом, логичнее отслеживать и выявлять не мелочи, а глобальные тенденции. Более того, находясь на вершине горы, можно также незаметно влиять на ситуацию и направлять ее в нужное русло; причем так, что обычная «паства» этого и не заметит. Я не могу это все доказать, но я так реально ду-ма-ю!

— Логично. И так тоже случается. Хотя, с другой стороны, может у тебя паранойя разыгралась, вот ты и строишь теории заговора?

— Да черт его знает!

— Все же переспрошу — я показался тебе именно таким человеком? Хотя ведь ты сам понял, что я не особо владею ситуацией. Не тяну на куратора, особенно с самых верхов!

— Угу. Соглашаемся. Но что-то в вопросиках все равно было «не то», — Леонид явно гордился своей проницательностью. — Вот я и вывел тебя на чистую воду, братик!

— Хорошо! Держи конфетку, — полковник покопался в сумке, потом изобразил разочарование и показал пустые ладони. — Извини, кончились! А ты мне в самом деле очень помог — хотя бы тем, что ввел в курс дела, показал его изнанку. Не знаю, насколько это поможет, но в любом случае — удобнее действовать не в потемках.

— А то!

— Слушай, а вытерпишь еще один досужий вопрос? Он у меня со вчерашнего дня на языке вертится.

— Хоть тысячу!

— Так что же: закон причины и следствия в самом деле не действует? Помнишь, о чем мы вчера говорили?

— О-о, вон на какую философию тебя потянуло… Высоко забрался! Или разговор перевести собираешься? Хочешь под шумок тему сменить?

— Нет. Просто желаю знать.

— Тут надо хорошенько обмозговать, чтобы ответить правильно. Задай ты такой вопрос обычным буддистам отечественного разлива — знаешь, как ополчились бы! Ибо ты сомневаешься и покушаешься на основу основ… Ну, во всяком случае, они бы так сочли!

— А если в двух словах?

— Если в двух словах, — Лёня на пару секунд замолчал, — действует! Но действует, как бы тебе это поточнее сказать, на нашем сугубо относительном уровне. Надеюсь, сегодня-завтра лама все разъяснит поподробнее.

— А ты сам?

— Попробую. Видишь ли, если бы он действовал везде и всегда, то просветление, реализация были бы однозначно недостижимыми.

— Это почему?

— Потому что буддийская реализация — высшая, превосходная, конечная и необратимая цель. И теперь попробуй сообразить: можно ли — с точки зрения логики закона причины и следствия — достичь чего-то «годного», используя на своем пути «негодные» сансарные средства? Да-да, в том числе — и традиционные буддийские практики; ведь они, как правило, тоже относятся к двойственным методам, если, конечно, речь не идет о практиках Дзогчена… Так можно ли достичь недвойственного состояния с помощью двойственных методов? Конечно же нет! Это первое.

И второе, самое главное: если бы закон причины и следствия был чем-то абсолютным, то не могла бы существовать так называемая «саморожденная мудрость». Сансара была бы вечной, а нирвана — недостижимой… Это если вкратце.

— Хорошо. А как тогда достигается нирвана? Если исходить из высших точек зрения? То есть с самой-самой колокольни…

— Никак! Это наиглавнейшая точка высшего воззрения Дзогчена, девятой буддийской колесницы и одновременно полностью самостоятельного учения. В нем постулируется, что сансара полностью тождественна нирване. И только твое собственное незнание этого факта мешает достижению полной реализации. К примеру, на уровне Ваджраяны считается, что ты обладаешь неким неотъемлемым потенциалом для просветления, который обязательно нужно развивать и взращивать. А в Дзогчене, пути самоосвобождения, даже само слово «достичь» является некорректным, так как достигать нечего: все и так уже при тебе — здесь и сейчас! Вот почему в Дзогпа Ченпо придают особое значение двум ключевым пунктам: безусильности и обретению высшего воззрения с помощью прямых и недвойственных методов. В частности — прямым введением в нерожденную природу ума.

Вдумайся в само слово: «нерожденная»! Это означает, что у природы ума нет и никогда не было какой-то предшествующей причины, как не было его у пространства — Дхармакайи. Если ты обладаешь именно этим высочайшим воззрением и применяешь его на практике, то никакого противоречия нет. Потому что тогда все «сансарные» явления (вернее — те, которые мы ошибочно принимаем за них) на поверку оказываются неизменными проявлениями пространства. Поскольку Дхармакайя вмещает в себя всё и неизменно чиста, подумай сам — могут ли вообще существовать такие вещи, как «омрачения», что-то «нечистое» и прочее?

Адепты Мадхьямаки Прасангики добираются в своих умозаключениях до «пустоты», однако от их воззрений сильно попахивает нигилизмом: «нет ничего!» Пытаясь же аналитически, на уровне обычного ума познать высшее воззрение Дзогпа Ченпо (которое оказывается большинству не по зубам), они неизменно обвиняют его последователей в «патернализме», то есть поклонению некому «абсолюту». Но это ошибка! Пустотное пространство Дхармакайи — вот тот единственный «абсолют», что «существует» на самом деле; он не имеет ни единого качества, которое можно представить умом или описать словами.

—  Но ведь она действует? Так?

—  Еще бы! Дхармакайя — в силу невероятного потенциала! —  непрерывно являет из себя любые объекты. И не столь важно, как человеческий ум называет Дхармакайю: «Царем Всетворящим», Ади-буддой Самантабхадрой (как в древних тантрах Дзогчена) или, скажем, Петей или Джорджем; важно лишь одно — Дхармакайя постоянна и сама не имеет причины. Но, поскольку она не имеет ни единого «фиксируемого» качества, то вольна проявлять из себя что угодно. Если бы она сама имела причину, то была бы непостоянной. Точно так же воззрение Ати-йоги выходит за пределы причинно-следственной связи.

— А вот, допустим, сиддхи, благие заслуги или мудрость?

— Однозначно непостоянны! И со временем могут подрастеряться, как бы настойчиво не утверждали обратное, ибо возникают из причины… Это, брат, к вопросу «почему современные тулку Миларепы не летают по воздуху и не проходят сквозь скалы?»

— Ладно, разберусь со временем… Лёнь, а что скажешь о Сереге?

— Да чушь это собачья! Это я про исчезновение! — мгновенно отреагировал мой попутчик.

— В самом деле так считаешь?

— Ну да! Смотри сам: когда он исчез?

Я покопался в памяти и назвал примерную дату. Лёня согласно закивал головой:

— Во-от! А теперь скажи: сколько человек уже сообщили, что видели его после того?

— Включая одного буддийского ламу, тебя и прочих — человека четыре… К тому же, вроде как я сам — только не смейся! — умудрился дважды столкнуться с ним, правда на мгновение. Но в этом до конца не уверен! Плюс одна смска, которую при нас получила Ильза. Впрочем, ее мог подделать и отправить кто угодно. Существуют еще две любопытные свежие записки с высокой степенью достоверности, но о них рассказывать не буду. Уж извини!

— И что — все эти люди ошибаются? Врут? Упоминали о каких-то странностях? А у тебя самого возникли галлюцинации?

— М-м… скорее всего — нет! Разве что эти «странности» наблюдал я сам. И не один, и не два раза!

— Так это ты! Ты, насколько я понимаю, еще неделю-другую вообще был не в теме, верно? Поэтому то, что кажется странным или невероятным, выглядело бы вполне логично и обыденно, окажись ты по другую сторону зеркала.

— И что же мне делать, Лёнь?

— Да ничего особого. Прости переключиться и радоваться жизни. Расслабиться! Мы сегодня с тобой будем на море. На мо-о-ре! … Волны, ветер, горы, красивые девки-буддистки! Только сразу предупреждаю: градус неадеквата среди адептов будет зашкаливать. К такому ты точно не привык!

— Почему?

— Да как бы выразиться помягче… Мы с тобой направляемся на ретрит ламы, который дает самые высокие учения Ану- и Ати-йоги, то есть Дзогпа Ченпо. Ну а «высшие наставления» в нашей бедной стране однозначно всегда притягивают толпы психов. «Тайные тибетские практики» и прочее… Сам увидишь и убедишься: они слетаются туда, словно мухи.

— А с Серегой как быть?

— Никак. Если он мне лично пообещал туда приехать — значит так и будет! Не волнуйся, объявится. Надеюсь, ты все-таки ничего плохого не задумал…

— Мамой клянусь!

— Ладно, — Лёня искоса посмотрел в мою сторону, — попробую поверить… Только знаешь, что мне самому кажется странным?

— Ну?

— Дело в том, что это тот лама, с ученичками которого Серега достаточно давно завязал общаться. «Больше ни ногой!» — заявил он мне как-то. С чего б его туда снова потянуло?

— Ну откуда я знаю. Посмотрим! — я поднялся и принялся собирать вещички: близилась конечная станция. — Кстати, а где сам ретрит-то будет проходить?

Лёня назвал место. Я присвистнул и воскликнул:

— Правда? Во класс!

— А что?

— Так это ж мои детские места! Сплошная радость и воспоминания: меня родители каждый год туда вывозили — на месяц, а то и поболее! Я там все скалы, горы, пляжи и окольные тропинки знаю, за десять лет излазил их полностью. Могу назвать тебе каждую остановку и время работы любого гастронома, если последние за это время не прикрыли или не перепрофилировали под сраные бутики и спа-салоны.

— Отлично! Значит будешь моим гидом, особенно по кабакам и прочим рюмочным! Не все ж мне одному народ по непальским перевалам водить, словно Моисей по Синаю…

— Не-а, Лёнь… Давай договоримся так: будем держаться чуть поодаль. Мне удобнее, тебе — возможно что и безопаснее! Если возникнет необходимость, я найду место и время, чтобы без помех с тобой пообщаться. Идет? Без обид?

— Ладненько! Как скажешь.

— К тому же, с местными кабаками помочь не могу: мне в детстве рано было по ним шляться, разве что с любимым папулей, да и то — за ручку.

В это время вагон изрядно тряхнуло — мы уже подползали к перрону. Леонид первым сгреб свои объемистые сумки и направился к выходу.

Глава 120. ОСТАНКИ ШЕСТНАДЦАТИЛЕТНЕЙ ДЕВСТВЕННИЦЫ

«Мажор» Лёня конечно же решил не толкаться в общественном транспорте, а заказал такси, не взирая на заоблачные курортные цены. Мы перекидали шмотки в багажник, уселись сзади и стремительно понеслись к месту назначения. Нам предстояло одолеть несколько десятков километров. Когда машина наконец-то добралась до побережья, и слева заплескалось ласково-синее море, я оживился и принялся вертеть головой, периодически толкая Леню в бок: «Смотри! Вот с этого пригорка я сильно долбанулся в шесть лет и напрочь ссадил себе коленку!» … «А в тот санаторий папочка ходил играть в теннис — здесь были отличные корты!»

Счастливые детские воспоминания вихрем проносились в голове, и я словно бы скинул с плеч лет сорок. Лёня посматривал на мое восторженное лицо и понимающе кивал в ответ.

Мы вышли на нужной остановке и выгрузили вещи. Тут же, издали распознав курортников, к нам подлетела гурьба местных бабок, сдававших жилье. Лёня протестующе отмахнулся, бросив: «обождите!» — и испытывающе взглянул на меня:

— Ну так что? Селимся вместе или отдельно? Я бы, честно говоря, хотел с комфортом, где-нибудь в гостиничке…

— Не, братик, только не дуйся! Давай, как и предложил, держаться друг от друга подальше. Кроме того, я человек неприхотливый, поэтому мне достаточно комнатушки, а не номера «люкс».

Лёня не обиделся.

— Хорошо. Тогда поступим так: сейчас самостоятельно определимся с жильем, раскидаем барахлишко, а ровно через три часа встречаемся здесь же. Ретрит будет проходить в студенческом пансионате, — он указал вниз на неприметный съезд с шоссе, — практически у самого моря. Сейчас еще не сезон, отдыхающих нет, поэтому его и сдали под наше богоугодное мероприятие. Только учти, спускаться туда минут сорок, поэтому ты давай, не опаздывай!

Мы распрощались. Лёня подхватил сумки и двинулся к огромному облупившемуся щиту «Мини-отель у моря», рядом с которым на складном стульчике восседал пожилой щетинистый мужик с грустными восточными глазами. Меня же вновь облепила ватага бойких бабок. Осведомившись о цене и условиях проживания и слегка поторговавшись, я двинулся вслед за тетенькой среднего возраста. Ее конкурентки, огорченно всплеснув руками из-за упущенной выгоды, проводили товарку завистливыми взглядами.

Идти пришлось недалеко: всего каких-нибудь пятнадцать минут, и я даже не успел вспотеть. Жилье (по моим скромным армейским запросам) оказалось вполне сносным: одноэтажная пристроечка к большому дому представляла собой чистенькую комнату с телевизором, холодильником и двуспальной кроватью. Удобства располагались во дворе. Хозяйка, явно желавшая заполучить выгодного клиента, показала также летнюю кухоньку и большой стационарный мангал под открытым небом. И я остался.

Распаковав вещички, полковник тут же радостно разделся до трусов и вышел на свежий воздух — под душ. За время странствий у меня успела отрасти небольшая бородка, и я решил пока что не бриться: такая нехитрая маскировка позволила бы сойти за своего среди той неадекватной публики, о которой вскользь упомянул Леонид.

Простирнув белье, я аккуратно развесил его на веревочках, затем зашел к хозяйке, заплатил за неделю проживания, забрал ключи и двинулся в сторону ближайшего продуктового магазина. Рядом с ним обнаружился небольшой стихийный рыночек. Я набрал пакет полуфабрикатов, овощей, допер их до домика и раскидал продукты по холодильнику. Повалявшись полчаса голышом на мягкой кровати, нетерпеливо вскочил, нацепил футболку и шорты и отправился на рекогносцировку.

Этот район побережья я помнил плохо, поэтому мне пришлось сделать достаточно большой круг, обследуя окрестности и заодно прикидывая варианты скрытного ухода-прихода во временное жилище. Дом был обнесен высокой оградой, обсаженной розовыми кустами, но в дальнем уголке сада таилась невысокая запасная калитка. За ней — парк из старых, густо высаженных кипарисов, можжевеловых кустов и прочих хвойных, издававших тропические запахи. Наискосок, куда-то наверх, к пятиэтажкам, резво взбегала мощеная дорожка, вилявшая меж огромных валунов. Фонарей здесь практически не было.

Чуть позже я свернул вниз к остановке и методично разведал местность вокруг. В дорожном «кармане» периодически притормаживали автобусы и маршрутки, выплевывавшие из душных салонов очередные порции курортников. Полковник опустился на лавочку, закурил и принялся наблюдать за приезжими.

Очень скоро я научился распознавать тот самый «неадекват», о котором предупреждал Лёня: груженные тяжелыми рюкзаками, из транспорта партиями вываливались оживленные юноши, дядечки, дедушки, а также девушки, тетечки и дамы постарше, которых, судя по всему, кроили по одному и тому же эзотерическому лекалу. Первые, почти как на подбор, были украшены разнообразными бородками и бороденками, разномастными хвостиками и косами, причем особо продвинутые «ёгины» умудрялись заплетать жиденькие косички даже на подбородке. Женский же пол отличался от прочих курортниц цветастыми длинными юбками или сари из псевдоиндийских тканей и такими же пестренькими шарфиками, платочками, повязанными на талии, и накидками… И те, и другие были щедро увешены четками, бусами и иными «фенечками» — совсем как тот сумрачный сумасшедший мужик, дико вопивший «ПХЭТ» в летнем подмосковном душе.

Я поморщился. В это время откуда-то из-за спины неслышно возник Лёня.

— Обозреваешь ваджрных родственничков? — с насмешкой осведомился он.

— Ага, — подтвердил я, вздрогнув от неожиданности, — дивные, признаюсь, типажи. Близнецы-братья!

— Ну так! — радостно подтвердил он. — Примерно подобную публику я и вожу по Гималаям. Теперь понятно, почему в свободное от работы время предпочитаю держаться подальше? … Ладно, давай-ка двинемся вслед, ибо ты еще успеешь на них насмотреться — и по пути, и на ретрите.

— Как устроился, Лёнь?

— Шикарно! — ответил он удовлетворенно и гордо. — Кондиционер, небольшой бассейн, здоровенная общая кухня. Одним словом, неплохо оборудовано! Соседкой, кстати, оказалась какая-то питерская девка — между тридцатью и сорока, тоже на ретрит прикатила. Уже познакомился! Судя по всему, не против, чтобы я ей меж делом вставил! То ли погуливает, то ли разведенная, еще не врубился…

Мы свернули на асфальтовую дорожку, которая круто спускалась вниз. Торопиться было некуда, поэтому нас то и дело обгоняли живописные «буддийские» персонажи.

— А куда они так несутся? — спросил я.

— Расселиться, зарегистрироваться, потусоваться перед началом, — коротко сообщил Леонид. — Я, кстати, специально не стал предлагать приземлиться в самом пансионате; думаю, это не входило бы в твои планы. Да и места, как полагаю, разобраны.

— А чего ты без своего тибетско-непальского барахлишка? Как же бизнес?

Лёня скосил глаза:

— Стыдись, братик! Я так не работаю. Думаешь, сам здесь буду стоять с лотком? У меня сейчас основная задача — договориться с каким-нибудь реализатором, плюс найти людей, которые уже заказали что-то конкретное. И тогда завтра я вызову такси и с комфортом спущу сюда всю продукцию. Ну и буду искать новых заказчиков, а заодно и туристическую клиентуру.

Я притормозил, покопался в сумке, достал четки, купленные у Ильзы, и намотал на запястье. На шею — повесил медальончик, а на голову нацепил пеструю бордово-белую бандану.

— Маскируешься? — захохотал Леонид.

— Ага! Как думаешь — сойду за «местного»?

Он внимательно оглядел меня с ног до головы и констатировал:

— Не-а! Глаза выдают! Волчьи! Ты б очки какие надел…

— Скажешь тоже: «волчьи»! — недовольно пробормотал я. Но безропотно достал солнцезащитные очки и водрузил на переносицу.

— Во! Теперь потянет! — одобрил мой друг.

Мы неспешно двинулись дальше. Вскоре нас обогнала парочка хилых юношей студенческого вида; уклон действительно был крутым, и они обливались крупными каплями пота под тяжестью рюкзаков. Это, однако, не мешало им вполголоса переговариваться на ходу. Я навострил уши.

— Хм… а где ты возьмешь настоящую берцовую кость? — с сомнением произнес один. — Они ж на дороге не валяются, только если на кладбище…

— Вот и я об этом! Проблема…

— Я вообще слышал, что кость нужна только от шестнадцатилетней девственницы. Типа другие не подойдут.

— Мда-а… И умершей ненасильственной смертью…

Студентики многозначительно замолкли. Потом первый предложил:

— Ладно, давай-ка побыстрее! Там целая толпа будет на регистрации. Не пробьешься!

Парочка ускорила шаг и быстро удалилась. В это время Лёня придержал меня за предплечье, призывая остановиться. Его лицо было багровым от едва сдерживаемого смеха.

— Ох, чуть не лопнул! Точно моя будущая клиентура пошла! Зуб даю!

— А что за дивный бред они несли? Девственницы, кладбище, берцовые кости? Они часом не сбрендили?

— И да, и нет!

— Это как?

— Слыхал что-нибудь о практике Чод?

— Краем уха. Запомнил немного про какую-то йогини, Мачиг Лабдрон: жила тысячу лет назад и происходила из бонской семьи. У нее имелось несколько сыновей, и каждый продолжил собственную линию передачи.

— Ага, именно! И основной метод Чода формулируется так: «Отсечение надежды и страха»… Видишь ли, многие гневные бонские и буддийские практики были построены на принципе нейтрализации негативного влияния: в них мы как бы защищаем себя и подавляем других. Как иной вариант — подносим какие-то подарки вредоносным сущностям, чтобы откупиться; особенно это было распространено в Боне.

Но Чод — это нечто более интересное! Мачиг-ма взяла бонскую основу взаимодействия с вредоносными сущностями и украсила ее буддийским принципом бодхичитты, основанным, к тому же, на гуру-йоге. Итого получилось три принципа практики Чод. Первый — «раскрытие врат неба»: перемещение своего осознавания из физического тела в изначальную чистоту пространства. Второй, так называемый «лучжин», — символическое «умерщвление» физического тела, традиционно воспринимаемого нами как вместилище собственного «я». Потом следует подношение мертвого тела в качестве дара разным неприятным личностям: духам местности, гьялпо и прочим. Мы «танцуем» на собственном раздувшемся отвратительном трупе, попирая ногами эго, и тем самым демонстрируем, что абсолютно не дорожим привязанностью к нему. И третий принцип — превращение личных омрачений в пищу для дальнейшего продвижения по тантрическому пути.

Собственно, этот метод был описан еще Гуру Ринпоче лет за триста до возникновения Чода: «Если демон явился пред тобой, это лишь следствие веры в него. Возникшие страх и ужас — тоже следствия веры в демонов. Поэтому поднеси ему свое тело, а затем кинься прямо в объятия или запрыгни в рот!»

Сама же Мачиг Лабдрон выразилась примерно так: чем умолять «пощадите», лучше один раз бросить — «жрите!» … И мы без сожаления «скармливаем» свое физическое тело любым неудовлетворенным «кармическим кредиторам». Кои, увы, гнездятся не где-то в темных кустах, а в твоем мятущемся уме. Так мы преодолеваем не только наши страхи, но и одновременно отсекаем надежды. Это приносит бесстрашие и непривязанность.

— А кости девственниц тут при какой балде?

— Практика Чод, как ты, наверное, слышал, проводится в «устрашающих местах». Как правило — на заброшенных кладбищах, где горами валяются полуразложившиеся трупы. Ночью! Считается, что именно такие места собирают больше всего духов и демонов. Еще вернее — все они, в виде страхов, выныривают прямиком из глубин твоей собственной башки. А чтобы еще больше привлечь внимание к собственной персоне, практик Чода мелодично и достаточно громко пропевает тексты призываний, приглашая их к предстоящему пиршеству,  играет на специальной ритуальной флейте — ганглинге, да еще и трясет-шумит двойным барабанчиком-дамáру. И вот эта дудочка зачастую как раз и делается из самого доступного материала, который можно разыскать на кладбищах: чьей-либо берцовой кости. Она идеально подходит по длине; остается только продолбить дырки. А дамару мастерят из спиленных наверший черепов и обтягивают человеческой кожей.

— Жуть! Но расчленять трупы шестнадцатилетних дев — это обязательно?

— Фиг его знает, брат, — засмеялся Леонид. — Скорее всего, обыкновенный шизотерический фольклор!

— Так ты над чем больше прикалывался? Что они рано или поздно к тебе за всей этой экзотикой прибегут?

— Да! Ну и не только… Обратил внимание на самих студентиков? Я в обиходе называю их «кружок любителей Чода»!

— Это как?

— Да ты прикинь сам: если за спиной у какого-нибудь из этих отважных вьюношей, образно говоря, громко крикнуть «ПХЭТ!» — пускай даже и в солнечный день, то он немедленно наделает в штаны! Какое в задницу «кладбище», тем более — индийское или тибетское?! Ночью! Студентик же там вообще окочурится от страха… Теперь уразумел?

— Мда-а… Как ты там их обзываешь? «Неадекват»?

— Воистину! — Лёня неумело перекрестился и сплюнул.

Глава 121. ФИКС-ПРАЙС

Как и предсказывал мой попутчик, дорога до пансионата заняла сорок минут. Мы специально расстались с ним метров за пятьдесят до большого шлагбаума: я присел передохнуть на поваленном непогодой дереве, и Лёня ушел вперед быстрым маршевым шагом.

В проржавевшей металлической кибитке (она служила пропускным пунктом) не было ни души: курортный сезон пока еще не наступил. Я преодолел последний поворот, и мне открылся вид на пансионат. Как и везде, главный корпус представлял собой полуобветшавшую пятиэтажку у моря, воздвигнутую в советские времена. Столовая была расположена отдельно, остальную территорию занимали небольшие одно- и двухэтажные деревянные домики-коттеджи примерно того же возраста, ютившиеся меж высоченных кипарисов и мощных стволов местной сосны.

Вскоре я добрался до заброшенной спортивной площадки, огороженной мелкой металлический сеткой: судя по остаткам гаревого покрытия, раньше тут были расположены теннисные корты, или когда-то играли в волейбол. Сейчас же на площадке кипела работа. На ее дальней стороне уже была построена импровизированная сцена с ярким буддийским задником. На ней возвышался трон с кучей разнообразных подушек и драпировок; перед ним находился широкий стол, устланный бордовыми тканями, и несколько микрофонных стоек. Команда крепких парней завершала сложные манипуляции по натягиванию на внушительные металлические конструкции громадного белого тента, который должен был укрыть участников ретрита от весенне-летнего злого солнца. На площадке также болталась пара-тройка десятков зевак разного пола и возраста, а рядом со входом кто-то уже расставил несколько шатких складных столиков с самопальной псевдовосточной бижутерией.

«Раз-два-три, даю пробу», — разнесся мощный звук из динамиков, прятавшихся по бокам сцены. Я двинулся дальше, следуя стрелкам указателей: «Регистрация», «Организаторы», «Членские взносы».

На регистрацию мне было плевать. Однако все же я занял длинную неровную очередь в двухэтажное бунгало; оно имело более цивильный вид и, по-видимому, принадлежало организаторам. Очередь двигалась медленно, рывками и вела мимо столиков с разнообразной литературой. Как и всегда, моей задачей было наблюдать и слушать, и я жадно ловил и намертво фиксировал в памяти обрывки разговоров, доносившихся из гудевшей толпы.

«Мы с моим бой-френдом, Олегом, пару месяцев тусили в Гоа, потом он предложил мотнуть в Непал, на квадроциклы. А там один крутой лама давал какие-то невероятные посвящения! Танька вообще наполучала их штук десять и ходила, вся гордая. Даже про аквариумы свои позабыла, вот рыбки и сдохли! Предлагала на «кóру» вокруг Кайлаша, да мы обломались — денег уже не было. И я говорю тогда…»

«А в ответ эти люди тоже тайком начитали на нее какую-то гневную мантру… Точно начитали, не вру! Ой, ей так сразу поплохело! Все из рук валилось, жизнь пошла наперекосяк. Всю клиентуру растеряла. Последней каплей стало, что она кошелек с банковскими картами в бутике посеяла! И Сашка сказал, что это точно сильная провокация от вредоносных духов, вот почему надо срочно ехать к Ринпоче и просить передачу на любую мощную защиту. И она назанимала денег, бросила работу и помчалась…»

«Я тут недавно скачал занимательную книженцию по тогелу. Один чел сканировал и выложил. Не помню автора, но точно кто-то крутой… Класс! Только сел практиковать, веришь — мне та-а-ак вставило! Все было — и знаки реализации, и видéния, прям по тексту! Я потом тебе его скину».

«И тогда этот чувак набросился и откусил Андрюшке нос! Да-а! Честно! Когда в столичную больницу привезли — пришивать ошметки, все врачи сбежались: никто не верил, что за один раз так качественно можно отхватить! И никакой "маг-зал" ему не помог!»

Минут через пять мои локаторы, то есть уши, и центральный процессор напрочь отказались воспринимать и переваривать этот сугубо духовный бред. Я предупредил соседей: «Скоро вернусь!» — выбрался из толпы и принялся ненавязчиво протискиваться к табличке «Членские взносы». В хвосте второй очереди полковник осведомился у какой-то парочки:

— А кто там?

— Мы только приехали! Сами пока не осмотрелись! — дружелюбно и наперебой отозвались мужчина и женщина вполне приличного и интеллигентного вида. — Наверно, Вера Шмерцль. Она ж за взносы теперь отвечает.

— А-а, Верунчик, — рассеянно протянул хитрец. — Понятно! Спасибо!

И подобрался ближе ко входу.

В глубине комнатушечки восседала очкастая, чернявая и кругленькая тетенька со стрижкой «под мальчика», вооруженная тетрадкой и карандашом. Ее коротенькие пальчики левой руки еле-еле удерживали толстенную пачку с долларами; правая же занималась методичным перебором купюр. Я напустил на себя самый невинный вид и спросил:

— Вер, а если я хочу за два года сдать?

Та нетерпеливо мотнула головою. Жест обозначал легкое раздражение: «Не отвлекай, я за работой! Могу сбиться со счета!»

И мне пришлось ретироваться. «Членские взносы сдаются через местных представителей, разве вы не в курсе?» — донеслось вслед.

Я прошелся вдоль столика с табличкой «Пожертвования» и пронаблюдал за суммами, перекочевывающими из карманов и портмоне в большую картонную коробку. Взамен «жертвователей» тщательно переписывали в потрепанный гроссбух и выдавали им голубой бейджик с лапидарной надписью «Участник». Красные, как я понял, имелись только у организаторов и ламских приближенных.

Развернувшись, поискал глазами Леонида. Как и предполагалось, он терся возле столиков с тибетскими, непальскими и индийскими штучками-дрючками, оценивая конкурентоспособность остальных «торговцев Дхармой». Пройдя мимо друга, я с отсутствующим видом шепнул: «Братик, на полслова». Лёня с готовностью отошел от лотков и стал рядышком. Смотрел он в другую сторону.

— Скажи, а велики ли сегодня «пожертвования» на ретрит? — спросил я.

— Желаешь заплатить? — удивился тот, понизив голос до минимума.

— Что ж я — совсем идиот? Казенные деньги расходовать не хочу, а свои — жалко. Честно жалко! … Просто так, для информации.

— Еще не узнавал. Двадцать-тридцать баксов за день, может и больше. Иногда и пятьдесят бывает… «Фикс-прайс»: зависит от страны проведения и сребролюбия конкретного ламы.

— А в рублях здесь брезгуют брать?

— Берут. Но в баксах надежнее, да и не нужно светиться в обменниках. У нас в стране еще по-божески, учитывая общую нищету; а вот по европам и америкам… знаешь, какие расценки у лам встречаются! Все происходит в точности, как и предсказал Падмасамбхава в одном из терма: во времена упадка Дхармы тайные наставления превратятся в товар, и гуру будут продавать их ученикам!

— То есть минимум сто пятьдесят — двести с человека набегает… Без учета питания и проживания. А ответь, сколько народу обычно собирается?

— Под тысячу случалось. А на Далай-ламе, как уже говорил, — примерно десять тысяч человек. Дхарма очень хорошо продается, и спрос оправдывает предложения. И наоборот!

— На двести с плюсом тысяч «зеленых» — одних «пожертвований»? С одного нашего ретрита? А сколько мероприятий может физически окучить среднестатистический лама за год?

— Около десяти… Или побольше!

— Неплохо, очень неплохо. Тут не только на люксовый билетик «Нью-Йорк — Катманду» хватит, но, пожалуй, еще и внукам останется!

— К тому же, цены имеют свойство расти. Как-то я осведомился у организаторов: «Чего так стоимость в рублях подскочила?» Мне радостно ответили: «Так с учетом инфляции! Рубль падает, доллар растет!» … И в голосе звучало недоумение: «Ты что, совсем дурачок? Простых вещей не понимаешь?» Я второй вопрос задал: «Ну ладно, рубль падает, а почему и в долларах ваше "пожертвование" тоже подскочило, причем заметно?» Мне с юморком снова ответили: «Так инфляция ж!» … Короче, замкнутый круг!

В это время я почувствовал какой-то дискомфорт, будто в спину уперся чей-то бесцеремонный и настойчивый взгляд. Я потянулся, почесал меж лопаток и спросил, едва шевеля губами:

— А насчет взносов просвети. Какая сейчас такса?

— Хрен его знает, брат. Я ж давно не в их тусовке. Раньше фиксированно начиналась с…

Опять то же самое ощущение! Я сделал вид, что отмахиваюсь от какой-то назойливой мушки и бросил отсутствующий взгляд назад. Похоже, оперское чутье не подвело: в толпе болтался какой-то худощавый и хлесткий тип в темных очках, который тут же отвернулся в сторону. «Ладно, понаблюдаем!» — подумал осторожный полковник. И тихо прокомментировал:

— Тоже неплохая сумма! И правильно ли я понимаю, что и первое, и второе — полная «неучтенка»: никаких кассово-приходных бумажек, бухгалтерских проводок, фискальных документов, следовательно — никаких налогов?

— Ну точно как в твоем кабинете на допросе… Слушай, брат, — замялся Леонид, — да фиг их знает! Я не вникал… Не люблю пересчитывать баксы в чужих карманах. Если задать схожий вопрос какому-нибудь отцу-казначею в божьем храме, знаешь, как далеко он тебя пошлет! И правильно сделает. Так что изыди!

— Ясно. И на том спасибо! Позже еще поболтаем, — пробормотал я под нос и неспешно двинулся в сторону книжных лотков, где принялся листать первое попавшееся издание с небрежным видом знатока.

«… Чтобы привести пример — на что именно похожи тщетные попытки отдельных буддистов уместить априорно невыразимое состояние в жесткие рамки привычных представлений, расскажу вам стародавнюю притчу.

По индийским деревням бродила группа нищих слепцов. Те крепко держались за веревку и покорно шли за поводырем. Но однажды на привале в джунглях они окружили своего предводителя.

— Отведи нас к слонам! — попросили слепцы. — Все селяне только и говорят об этих сильных, огромных и красивых существах, царях мира животных.

Поводырь выбрал из слонов, пасшихся неподалеку, самого ручного: небольшого и спокойного. И подвел к нему слепцов. "Вот слон!" — кратко сказал он. Нищие обступили животное и принялись благоговейно ощупывать его — каждый со своей стороны.

Одному достался бивень.

— Я понял! — воскликнул он. — Слон — совсем как мрамор: твердый и гладкий!

Другой держался за живот:

— Нет! Слон круглый, словно шар!

Третий ухватился за ногу:

— Не врите! Слон похож на крепкое дерево. У него такой же шершавый и могучий ствол!

Четвертому в руку попался волосатый хвост:

— Болваны! Слон — это крепкая и гибкая лиана!

Они начали яростно препираться, грязно ругаться, и каждый слепец отстаивал свою точку "зрения" — то есть собственные представления о "слоне".

В это время их пятый сотоварищ стоял чуть в стороне. Не привыкший к такому вниманию слон внезапно решил помочиться, и мощная струя угодила бедолаге прямо в лицо.

— О! Заткнитесь! — радостно заорал он. — Слон — это благоуханный, ласковый и теплый дождь, ниспосланный нам богами!»

Полистав для виду еще пару-тройку книг, я фланирующей походкой направился по асфальтовой дорожке в сторону пляжа. Пару раз я, словно ненароком, оборачивался, однако сзади было пусто.

Море слегка штормило. Я жадно вдыхал пряный запах гниющих водорослей на изрядно изъеденном временем и штормами бетонном пирсе и вспоминал свое беззаботное детство. Потом заглянул в пустующий маленький летний бар, который раньше сезона — явно ради богатеньких залетных пташек — открыл предприимчивый владелец, и заказал баснословно дорогой бокал портвейна. Дух бизнеса процветал и здесь: темная пахучая жидкость едва заполняла его на три пальца.

Впрочем, вкус был хорош. Меня тут же потянуло курить, я достал было пачку, но басистые динамики разнесли по всей округе: «Участники ретрита приглашаются на спортивную площадку». Я нехотя встал и потопал к воротцам, дымя на ходу. Открытый всем ветрам бар был обнесен низенькой каменной оградкой, и, ближе к выходу, мои глаза наткнулись на валяющуюся на плитке пластиковую карточку с надписью «Участник». Полковник нагнулся, присел на колено, чтобы завязать шнурок, скрытно подобрал бейджик и моментально прицепил его на футболку.

И благодарно подумал: «Вот же пьяная раззява!»

Глава 122. СУМАТОХА И НЕРАЗБЕРИХА

Толпа вовсю напирала у входа. Два голых по пояс «качка» местного происхождения (их выдавал ранний бронзовый загар, а красные бирочки «Охрана» были приколоты прямо к шортам) по излюбленной совковской традиции приоткрыли только одну створку перекошенных сетчатых ворот. Никто не возмущался, ибо так было везде и во все времена — в кинотеатрах, цирках, на стадионах и вокзалах. С «народом» у нас всегда обращались по-скотски, а он привычно по-рабски помалкивал.

Впрочем нет… Какая-то девчонка, бесцеремонно подталкиваемая сзади, замешкалась, не заметила торчащий обломок бетонной плиты и грянулась оземь, расквасив коленку. Тут же раздался чей-то возмущенный крик:

— Как вам не стыдно! Не толкайтесь! Это ж наши ваджрные братья и сестры!

В ответ внезапно раздался такой жирный и громкий гогот, что мне невольно захотелось разбить физиономии некоторым «братьям». Впрочем, напор немножко поутих. Однако я внезапно изменил намерение и с трудом выбрался из людской массы, брезгливо стараясь избежать соприкосновений с их липкими от пота телами. Мне было противно.

Спортплощадка срезáла своей плоскостью часть крутого склона, и я решил усесться за забором из сетки — прямо на земле или камне. Я выигрывал трижды: во-первых, получал гораздо лучший обзор, чем откуда-нибудь из задних рядов; во-вторых, был надежно замаскирован кустами и прикрыт от солнца благодатной сенью огромных деревьев; в-третьих, мог беспрепятственно передвигаться и менять место дислокации. Следовало только опасаться огромных рыжих муравьев — законных обитателей этих мест.

Итак, я незаметно удалился за заборчик. Увы, но таких же умников оказалось еще человек сто, а то и больше! Судя по всему, здесь собралась сугубо безденежно-хипповская публика, которой нечем было расплатиться за участие в ретрите. Вот почему все лучшие места были давным-давно расхватаны и забиты объемистыми поношенными рюкзаками и грязными туристическими «пенками».

Все же я нашел один невысокий, но большой валун и удобно расположился на нем в полном одиночестве. Впрочем, радоваться пришлось недолго. Спустя три минуты рядом со мной по-хозяйски опустилась невысокая субтильная девчонка в затрапезной длинной юбке. Голову ее украшали давно не мытые «дредды» неопределенного цвета, живо напоминавшие рыжую паклю, а на груди болтался «кенгурятник» с годовалой дочкой. Картину довершала засаленная самодельная джинсовая сумка. От юной мамы невероятно несло немытым телом — настоящей деревенской козой! «Интересно, как люди умудряются оставаться грязными, находясь в пяти метрах от моря?» — брезгливо подумал наш поклонник гигиены и искоса осмотрел соседку. Вскоре я сообразил, что отвратительные запахи большей частью исходили от вдрызг разбитых летних босоножек с потемневшими от смеси пыли и пота ремешками.

Она обнажила небольшую, не по возрасту обвисшую грудь с крупным шоколадным соском и заботливо сунула его в рот ребенку. И затем, белозубо улыбнувшись, приветливо протянула мне початую банку «пепси». Я поблагодарил и вежливо отказался.

К счастью, свежие порывы морского бриза в основном дули в ее сторону, и именно они спасали привередливого полковника от внезапных приступов тошноты. Я отвернулся и стал разглядывать сцену. Возле трона по-прежнему суетились люди: кто-то непрестанно поправлял микрофоны, кто-то беспорядочно тасовал подушки, кто-то бесцельно передвигал по столешнице чашку с чаем, стеклянные бокалы и пару бутылочек с водой. Их работа напоминала мне вышеупомянутых муравьев — с той лишь разницей, что деятельность последних была в тысячу раз более осмысленной и производительной. Здесь же над сценой незримо витало ощущение показухи: «Взгляните, как мы сотрудничаем и стараемся!» Ибо «ответственную работу», которую они имитировали, мог без излишней спешки выполнить всего-навсего один человек.

Спортплощадка была набита до отказа; опоздавшие с трудом выискивали свободные клочки пространства, чтобы приземлиться поближе к сцене. Внезапно, словно подчиняясь неслышимой команде, все встали, сложили руки на груди и развернулись ко входу. Я тоже приподнялся.

Ринпоче передвигался медленно и с трудом, тяжело дыша: видимо, сказывался возраст. В полной и почтительной тишине он забрался на сцену с помощью двух сопровождающих и грузно опустился на трон. Толпа, уважительно помолчав, разом расселась по своим местам. Впрочем, угомонились не все: то тут, то там несколько человек, в том числе — пара бабушек преклонных лет, стали истово изображать энергичную гимнастику под названием «простирания». Однако места для полноценного распластывания не хватало, вот почему во время очередного поклона они периодически утыкались носом то в чужие грязные пятки, то в чью-то запыленную обувь… Как вы, наверное, уже уразумели, наш полковник мог без особого напряга таскать на себе полусгнившие останки трупов, но некоторые поступки и действия живых людей вызывали у меня дикую брезгливость. И я в который раз поморщился.

Если предыдущий тибетский лама, с которым мне довелось встретиться в Подмосковье, был улыбчив, субтилен, подвижен и смахивал издалека на проказливого мальчишку, то этот учитель своими медленными царственными движениями напоминал льва. А еще точнее — льва морского, принимая во внимание его округлое тучное тело. От Ринпоче исходили потоки внутренней силы, спокойствия и сосредоточения; их можно было почувствовать даже физически. Но время, увы, внесло разрушительную лепту, и этот «морской лев» — когда-то, несомненно, сильный и энергичный мужчина — был очень, очень стар.

Учитель обводил большими выпуклыми глазами площадку, озирая собравшихся. То тут, то там раздавался детский плач, и очередная мама принималась спешно утихомиривать некстати разбушевавшееся дитя.

Мельтешение на сцене не прекратилось, а, наоборот, усилилось. Какая-то невысокая седеющая тетушка с восточными чертами лица обрушила на ламу все свое внимание и заботу. Вначале она, благоговейно опустившись на коленочки, бережно укутала его цветастым пледом, потом минут пять тщетно пыталась всунуть дополнительную гору подушек в пространство между мощной спиною и диванчиком… Тетка суетилась и хлопотала все сильнее и сильнее. Ринпоче лишь безмятежно улыбался. Но стоило ей с ощущением выполненного долга, кланяясь и пятясь задом, наконец-то убраться со сцены, как тот сгреб все подушки в охапку и небрежно задвинул  в сторону.

Двое парней продолжали манипуляции с металлическими стойками. Ринпоче взглянул на них и жестом попросил поднять микрофоны повыше. Те кинулись вращать фиксаторы, но совместные хаотичные усилия не приводили ни к какому зримому положительному результату. Наконец учитель мотнул головой: «достаточно!» Он решительно схватил удочкообразную стальную направляющую своей огромной лапищей и самостоятельно отрегулировал ее на нужную высоту.

У его ног на подушках уселся переводчик — парень примерно моего возраста, с холеным, умным, но одутловатым и слегка обрюзгшим лицом. Надо ли упоминать, что он был бородат, носил косичку и щеголял в какой-то экзотической юбке.

В такой суматохе и спешных приготовлениях прошло еще минут пятнадцать. Казалось, бесцельному мельтешению не будет конца. Ринпоче все так же медленно обводил взглядом учеников, молчал и изредка царственно улыбался. Впрочем, он все же решился взять ситуацию в свои руки. Учитель придвинул микрофон еще ближе и гулко произнес:

— Я рад приветствовать всех собравшихся на нашем ретрите.

Суматоха мигом прекратилась. Тишину прорезали лишь удары дальнего прибоя, да звуки ветра, трепавшего кроны огромных деревьев. Впрочем, нет: еще, где-то поодаль, послышался пронзительный крик неизвестной птицы.

Глава 123. О ШНУРКАХ, ИМЕНАХ И ДИАЛОГЕ С МАРОЙ

— Многие из вас, — продолжил Ринпоче, — проделали нелегкий путь и, возможно, отказались от чего-то важного, чтобы непременно побывать здесь. Это свидетельствует, что у вас имеется главное — заинтересованность и связь с учением. Без них вы никогда в жизни не услышали бы само слово «Дхарма», а уж тем более — какое-либо упоминание о Дзогчене.

Дзогчен, который я передаю, вовсе не относится к философским школам, колесницам сутр, тантр и не является прерогативой исключительно тибетских учителей. В его коренном тексте «Драталгьюр цавей гью» утверждается, что учения Ати-йоги присутствуют еще в тринадцати солнечных системах, как наша. К тому же, вы знаете, что Дзогчен передавался и практиковался на территории современного Тибета и других стран задолго до появления там буддизма.

Но что же такое Дзогчен? Дзогчен — это истинное состояние человека как оно есть. Однако, когда хотят конкретизировать, что речь идет именно о наставлениях, методах реализации и раскрытия такого состояния, обычно употребляют словосочетание «Учение Дзогчен».

Даже по названиям — «Великое Совершенство», «Великая завершенность», «Великое Недеяние» — можно догадаться о воззрении Дзогчена. В нем постулируется, что природа будды присуща всем живым существам, следовательно, нам достаточно просто почувствовать ее вкус на практике, затем — утвердиться в собственном опыте — и так жить и действовать дальше. Для достижения полной реализации в Ати-йоге имеется основной метод — прямое указание на просветленную природу ума, наличествующую у нас прямо сейчас, то есть в настоящее время. И посему существуют разнообразные практики, издревле считающиеся тайными, которые способствуют такому постижению.

Порою отдельные тибетские учителя заверяют своих последователей: «Дзогчен не для вас! Это очень опасное учение! Оно предназначено исключительно для людей с высшими способностями!» … Конечно же это заблуждение! Тем не менее, многие традиционные ламы, относящиеся к Махаяне и Ваджраяне, подчеркивают, что высочайшие учения Великого Совершенства в состоянии получать и практиковать лишь люди, достигшие исключительных уровней реализации и имеющие неизмеримые благие заслуги, накопленные в течение бесчисленных кальп.

Однако распространенный взгляд: «Дзогчен — учение для людей с высшими способностями» является ложным. Если вы обладаете высшими способностями, то, по логике, уже не нуждаетесь ни в чем ином; вы и так реализованы! Поэтому высшие способности — всего лишь правильное отслеживание и понимание, чего именно недостает вам на пути. Вы осознаете, в каких качествах нуждаетесь, и предпринимаете определенные меры для их дальнейшего развития.

Итак, на самом деле настоящие высшие способности состоят из пяти качеств.

Первое качество — личное желание чему-то следовать; стремление участвовать и продвигаться. О его наличии говорит ваш интерес к учению. Иначе бы вас здесь попросту не было.

Второе качество — усердие, или прилежание. Если оно отсутствует, вы можете искренне заинтересоваться учением, но не уделять времени и сил на его изучение, осмысление и практику.

Третье качество — способность пребывать «здесь и сейчас», то есть осознавание себя и ситуации вокруг. Мы называем такое состояние «непрерывным присутствием» — нахождением в текущем моменте без каких-либо двойственных оценок или отвлечений.

Четвертое качество называется «созерцанием». Но здесь необходимо правильное понимание, ибо значение термина в контексте Дзогчена сильно отличается от общепринятого представления о пребывании в какой-то фиксированной медитативной позе со стопроцентным сосредоточением. Традиционно в буддизме утверждается, что для полной реализации необходимы две вещи: «накопление заслуг» и «накопление мудрости». Однако с высоты воззрения Ати-йоги мы считаем, что накопление благих заслуг не является истинным путем, хотя и может послужить косвенным методом, приводящим к реализации, так как с его помощью устраняются разнообразные препятствия. Точно так же обстоит дело и с накоплением мудрости; оно — всего лишь средство для развития ясности. Вот что на самом деле приводит к созерцанию! Находясь в состоянии созерцания, вы тренируетесь и привыкаете распространять его на все действия, осуществляемые на уровнях тела, речи и ума. И именно это рано или поздно приведет вас к полной реализации.

Пятое качество — способность понимать, усваивать. Многие простые тибетцы, допустим, гоняются за высокими учителями с единственной целью — получить благословение, а еще лучше — поучаствовать в каком-то ваджраянском посвящении, после чего бывают неизмеримо счастливы! Однако тем все и заканчивается. Такие люди пассивны: они не намереваются практиковать, а уж тем более — вникать в суть того, что им передают. А главное, что передается на тантрических посвящениях, — знание, а отнюдь не благословение… Случалось, я был свидетелем того, как несколько действительно знаменитых учителей параллельно давали разные посвящения, и бедные тибетцы носились туда-сюда огромными толпами, желая поспеть всюду. Мне было их искренне жаль!

Тибетские ламы за долгие годы привыкли к такому подходу; вот почему они охотно раздают благословения тысячам людей, держа наготове запасы специальных защитных шнурков. Их западные ученики тоже достаточно быстро перенимают этот стиль и зачастую возвращаются, обвешанные гирляндами таких веревочек, откуда-нибудь из Индии или Непала, подсчитывая потом: «лама номер один, лама номер два, три…» Веревочки эти ни в коем случае не стирают, ибо боятся, что исчезнет их «магическая сила», из-за чего они постоянно грязные… Но задумайтесь сами — действительно ли вас может защитить какой-то шнурок? Обычно в Тибете мы вешали подобные предметы на шеи неразумных маленьких детей, не способных постоять за себя, да на различный домашний скот: коз, яков и прочую живность…

Под тентом раздались одиночные смешки. Редкими они были по причине, что большинство из присутствующих как раз-таки являлось счастливыми обладателями гирлянд из разнообразных выцветших веревочек.

Ринпоче пару раз иронически хмыкнул и оглядел учеников. Переводчик, пользуясь передышкой, вытер пот со лба и приложился к минералке. Он работал профессионально и выдавал фразы пулеметной очередью, абсолютно без пауз и обдумывания.

— И единственно реальную защиту может дать только ваша личная практика Дхармы.

Если опять же рассматривать традиционный способ вступления на буддийский путь, своеобразную отправную точку, то все начинается с принятия Прибежища. Однако и тут надо отдавать отчет в истинном смысле этого действия. Среди западных учеников, выросших в христианских странах, зачастую бытует представление, что Прибежище — что-то наподобие крещения. Люди привыкли именно к такому пониманию, и они с облегчением и радостью думают: «Я принял Прибежище. Вот теперь-то я настоящий буддист!»

Но принятие Прибежища заключается не в словах, не в каких-то внешних действиях, а в намерении и практике. Принцип Прибежища — вовсе не в том, что человек кому-то что-то пообещал или поклялся. Его истинный смысл — в раскрытии изначального состояния. Если мы не находимся в непрерывном состоянии самоосознания, значит пока не достигли реализации и, следовательно, еще движемся по пути. Путь — это двойственное состояние: мы идем откуда-то из начальной точки, чтобы рано или поздно достичь цели. Поэтому окончательное Прибежище — не выражение почтения Будде, Дхарме и Сангхе, не поклонение и опора на них (хотя это однозначно благие действия и мотивация), а знание собственной ситуации, то есть, в конечном итоге, постижение себя и совокупности своих трех кай — Дхармакайи, Самбхогакайи и Нирманакайи. Именно в них и принимается Прибежище на высшем уровне.

Одновременно с принятием Прибежища человек, как правило, получает имя в Дхарме. Некоторые радуются, как дети, когда лама дарует им какое-то звучное тибетское имя, свидетельствующее, что отныне они являются не просто обычными Джорджем или Мэри, а каким-нибудь экзотическим Дордже… Я иногда порчу им все удовольствие, в шутку спрашивая: «У тебя что, раньше вообще не было имени?» Ибо для них тибетское имя является неким символом, олицетворяющим новый этап в жизни, и, одновременно, «отречением» от прежнего существования; экзотическим «официальным статусом», которым, допустим, можно похвастаться перед знакомыми за бокалом вина на офисной вечеринке.

Да, действительно: относительный смысл принятия Прибежища и буддийского имени — дать почувствовать человеку: «Ух ты, в моей жизни произошли какие-то серьезные изменения!» Но главное тут — понимать важность перемен, которые должны осуществляться на абсолютно другом уровне: в вашем собственном уме.

То же самое касается обета бодхичитты в Махаяне и Ваджраяне. Когда мы принимаем его и впоследствии повторяем схожий краткий ритуал каждый день, в распространенном понимании он означает, что мы проявили намерение, дали обещание — непрестанно действовать в интересах и на благо всех живых существ — и искренне решили посвятить этому занятию текущую жизнь и все последующие воплощения. Но если рассматривать значение слова «бодхичитта» с высшей точки зрения (хотя бы исходя из смысла самого слова: «просветленный ум»), станет ясно, что данная цель однозначно вторична, второстепенна, а главной опять же является раскрытие внутреннего потенциала ума, которое приводит к полной реализации. Хотя, несомненно, взращивание так называемой «относительной бодхичитты» — это тоже весьма полезное занятие.

Есть еще одно важное замечание. Действительно, взращивая относительную бодхичитту и стараясь помогать всем живым существам, мы совершаем благие действия. Но задумайтесь сами: способен ли вообще человек, не достигший собственной реализации, качественно помогать окружающим? В состоянии ли студент-первокурсник медицинского института лечить всех людей в городе, области, стране, вселенной и делать это эффективно, если сам он не избавился от основной «болезни» и сопутствующих недугов? Вот почему порою такие неуклюжие попытки «облагодетельствовать все человечество» выглядят высшей степенью необдуманности. А человек, вызвавшийся помогать другим, но не накопивший для этого достаточно сил и способностей, поступает весьма опрометчиво.

Итак, в любом случае надо всегда исходить из конкретной ситуации… Где-то в Индии обитает птица, которая непрестанно и с огромной любовью заботится о своих птенцах. И те, повзрослев, искренне хотят отплатить маме тем же самым. С это целью они выщипывают у нее все перья, и птица неизбежно умирает. Казалось бы, их намерение — однозначно благое и безупречное: ответить добром на материнскую заботу и ласку. Но чего-то явно не хватает! И это «что-то» называется ясностью, осознанностью, то есть пониманием не только своей ситуации, но и ситуаций всех окружающих. Можно сказать и иначе: понимание чужой ситуации доступно лишь тогда, когда мы адекватно поймем собственную. Поэтому на примере с птицами можно убедиться, что выражение «Если намерение благое, то и последствия будут однозначно благими» верно не всегда. Не обладая ясностью, но стремясь «делать добро», вы рискуете выставить себя полным идиотом!

Есть еще одна поучительная история о намерении, то есть о внутреннем побуждении. Один тибетец заметил, как на обочине дороги в грязи валяется случайно упавшая маленькая статуэтка Будды, называемая «ца-ца»: их выдавливают из глины или теста при помощи специальных форм. Он поднял ее, почтительно поставил на камень и продолжил свой путь.

Но тут начал накрапывать небольшой дождь. Спустя полчаса мимо проходил еще один человек; он увидел статуэтку и подумал: «Нехорошо будет, если она размокнет!» Никакого подходящего укрытия рядом не оказалось, и тогда он подобрал изношенную кожаную подошву и бережно прикрыл ею ца-ца.

Еще через час на тропинке возник третий путник… Надо сказать, что на Востоке все, что связано с обувью, ногами считается крайне нечистым, вот почему, к примеру, не рекомендуется выставлять ноги в сторону учителя, переступать через буддийские тексты и так далее. Прохожий возмутился: «Что за невежа проявил такую неучтивость к Будде?!» — и выкинул подошву. Статуэтка осталась раскисать под дождем.

Кто из этой троицы проявил благое намерение, а кто — ясность, судить вам.

Когда мы приступаем к любой практике на уровне Ати-йоги, то имеем внутреннее побуждение, которое тоже может считаться полноценным Прибежищем. В конечном итоге оно заключается в намерении обрести полную реализацию. Когда же реализация будет достигнута, у нас возникнет автоматическое понимание, что ее должны обрести и все другие живые существа. Именно такое понимание спонтанно приводит нас к истинному состраданию — абсолютной бодхичитте, которая непременно проявится сама собой. И вот тогда наша помощь окружающим будет несомненно действенна. Ибо реализация и есть истинная бодхичитта.

Задача учений Великого Совершенства — не наложить на вас какие-то дополнительные ограничения, например, когда последователь Хинаяны заявляет: «Мы принимаем Прибежище в Будде, Дхарме и Сангхе. Наша школа является правильной, а Махаяна и Ваджраяна — лишь извращение Дхармы», — а адепт Ваджраяны возражает: «Наше Прибежище заключается в гуру, дэва и дакини, и это — единственный путь!» — но, наоборот, освободить от них!

Задумайтесь над следующим: как только просветленный Гаутама покинул физическое тело и ушел в паринирвану, практически сразу же его Сангха, опосредованно выражаясь, рассыпалась, разлетелась на восемнадцать отдельных школ! Причем представители каждой утверждали, что только у них имелось правильное понимание Дхармы, которую Будда даровал на протяжении сорока пяти лет. Однако история свидетельствует: даже самые «совершенные» философские воззрения не являются чем-то постоянным и незыблемым. К примеру, много столетий назад непревзойденным и окончательным воззрением считалась сутрическая Йогачара, и практически все учителя старались примкнуть к ней. Но потом возникла и развилась Мадхьямака Прасангика, и на ее фоне стало отчетливо видно несовершенство предыдущего философского направления.

Соперничество между воззрениями различных школ никуда не исчезло, оно существует и поныне. К примеру, в школе Гелуг опираются на воззрение вышеупомянутой Мадхьямаки Прасангики, а основным авторитетом почитается выдающийся средневековый ученый Дже Цонгкапа, чьи слова, труды и постулаты являются для последователей единственной и непогрешимой истиной. В то же самое время, его современник, великий ученый из школы Сакья — Горампа написал основательный и подробный труд под названием «Устранение пагубного воззрения», где он по пунктам развенчивает и разбивает философские построения и умозаключения Цонгкапы. Для гелугпинцев эта книга, несомненно, явилась жутчайшим оскорблением, и тут же завязалась ожесточенная борьба. Ученые мужи не скупились и на личные выпады: так, Горампа заявлял, что у Цонгкапы, судя по всему, текущее человеческое перерождение — первое, после длительного пребывания в мире животных (то есть в локе тупости и неведения), а его знаменитое общение с Буддой Манджушри на самом деле было диалогом с владыкой иллюзий, демоном Марой.

Глава 124. ВКУС САХАРА

— Таким образом, примыкая к какой-либо из буддийских школ, вы неизбежно принимаете в качестве единственной и неоспоримой истины присущее ей воззрение. Вы считаете его чем-то непоколебимым, драгоценным и, как следствие, начинаете пренебрежительно относиться к взглядам других школ, отстаивая и возвеличивая «высочайшую» точку зрения. У многих тибетцев, как правило, вообще не было выбора: они появлялись на свет где-нибудь в сельской местности — рядом с монастырем, относившимся к определенной школе, которым управлял какой-нибудь важный лама-перерожденец. Все отдаленные предки, родители, родственники и односельчане традиционно были последователями этой школы, вот почему и они автоматически начинали считать себя ее приверженцами.

Но что получается дальше? Вы живете, пребывая в радостной уверенности, что ваша школа является непревзойденной, а ее воззрение — незыблемым. Но тут вы случайно попадаете на ретрит или посвящение, где какой-либо лама дает наставления, превосходящие по уровню те «неопровержимые» постулаты, на которые вы опирались ранее. И прежнее, «стройное» и «логичное», воззрение мигом разрушается, словно замок из песка! Вы осознаете его несовершенство и становитесь ярым адептом новой школы. Но кто может поручиться, что на жизненном пути не встретится еще один учитель, затем другой, третий, которые раскроют пред вами сущностное содержание все более и более высоких уровней Дхармы?

Одним словом, рано или поздно проявится одна неприятная проблема: на поиск высоких философских воззрений, превосходящих друг друга, мы в состоянии потратить всю жизнь! Мы можем изучить сотни древних тантр, выдающихся трудов, тысячи комментариев к ним, считаться великим ученым: геше, кхенпо, профессором или доктором, однако любое «абсолютное» воззрение, к которому мы склоняемся на разных этапах духовного развития, не будет являться таковым.

Но что же нам тогда делать?

Традиционно постулируется так: «Нирвана — вне представлений». И это утверждение верно: мы не можем достичь просветления, опираясь лишь на книжное знание, философские взгляды, тщательный логический анализ и умозаключения, потому что все вышеперечисленное является помехами, то есть деятельностью двойственного омраченного ума. Не работает и слепая вера. Но учение Дзогчен подходит к этой проблеме с абсолютно другой стороны. В нем утверждается, что наша просветленная природа ума не познаваема двойственно-логическими методами и способами, но прямо и непосредственно постигаема при помощи абсолютно иных средств.

И вначале я постараюсь объяснить: в чем же разница между этими двумя терминами.

«Познать» — подразумевает двойственный аналитический подход. Допустим, имеется что-то отдельное, например «я» и «мой ум». Последний стремится на основе каких-то философских выкладок и заключений, классификаций и перечней «познать» что-то другое, отдельное от «себя». То есть обрести знание. Но что он пытается познать таким образом? Свою же собственную просветленную природу! Однако как глаз обозревает все вокруг, но не может увидеть сам себя, так и подобная цель является бессмысленной и неосуществимой.

Термины «постичь», «постижение» имеют абсолютно другой смысл. Лучше всего проиллюстрировать их таким примером. Допустим, какой-то человек никогда не видел сахара и не имеет ни малейшего представления о нем. Он спрашивает: «Что же такое сахар?» — и люди начинают подробно рассказывать о его качествах: «он белый, как снег ледника», «он сыпучий, словно песок в пустыне», «он сладкий, как мед». И человек начинает думать, что сахар — это некое вещество, обладающее свойствами снега, песка и меда. Но его ментальные представления (равно как и чужие попытки растолковать значение слова) — однозначно ошибочны. Наконец, находится кто-то более умный: он попросту берет кусочек сахара и, ничего не объясняя, кладет его в рот этому человеку… Все! Проблема преодолена раз и навсегда, причем прямым и невербальным способом. Теперь человек действительно знает, что такое сахар. Он постиг и никогда не забудет его вкус.

Но как человек постиг вкус сахара? Конечно же не изучая многочисленные тома справочников по технологиям, кулинарные книги или рецепты; не пользуясь чужими определениями или советами! Он не постиг вкус сахара в бесчисленных логических или философских дебатах в буддийском монастыре. Он достиг истины единственно правильным и максимально простым способом — на практике! То есть — на собственном опыте. Вот почему последними словами Будды Шакьямуни перед смертью стали: «Я не утаил ни одного поучения в своей ладони. Будьте же путеводным светом сами себе».

Применяя термины Дзогчена, учителя, который положил вам в рот кусочек сахара, называют «коренным гуру». С помощью умелых методов он напрямую и невербально передал собственный опыт, чтобы тот превратился уже в ваш личный опыт прямого постижения природы будды, то есть «вкуса» просветления. И точно так же этот практический опыт впоследствии (после вашей реализации) будет путешествовать дальше и дальше — по непрерывной линии передачи.

Знаменитый индийский йогин и махасиддха Вирупа, начитав за двенадцать лет миллионы мантр Хеваджры, так и не добился результатов. И он окончательно отчаялся: разорвал и утопил свои четки в отхожем месте! Тогда перед ним возникла дакини, которая посоветовала: «Займись практикой, которая исключает концепции и не привязывается к знакам!» Эти простые слова ошеломили Вирупу! Почувствовав «вкус» главного и разрушив свою «буддийскую клетку», он освободился от всех, ставших бессмысленными и бесполезными, вторичных условий и атрибутов.

К примеру, в некоторых школах высшей драгоценностью и опорой считается Будда, в иных — Дхарма, но, реализовав самое главное, то есть постигнув свое состояние, Вирупа приобрел осознавание, что истинный Будда, истинное Прибежище, бодхичитта и остальные драгоценности кроются не где-то «вовне», а в нерожденной и изначально чистой природе собственного ума. Бесполезно искать какую-то «абсолютную истину» в иных местах! И только непонимание этого непреложного факта не дает нам стать просветленным.

Но что именно постиг Вирупа на практике, предварительно испытав огромнейшее разочарование и полное крушение надежд на реализацию? Только одно: сансара на самом деле равна нирване, поэтому «постигать» было нечего! Если абсолютная истина, Великое Совершенство, содержится в природе нашего собственного ума; если последняя присутствовала всегда и не покидала нас ни на миг, то все наши надежды на «просветление», а равно как и ожидания, поиски, изучение, философский анализ являются абсолютно тщетными и бессмысленными. Важно лишь одно — прямой опыт постижения «вкуса сахара». Этот безмолвный опыт мы можем обрести только с помощью коренного гуру, и глупо искать его в любых книгах, даже сутрах и тантрах. Вот почему с высоты воззрения Дзогпа Ченпо считается, что все предшествующие колесницы и уровни буддизма не ведут к полной реализации, хотя, несомненно, являются важными частями поэтапного развития.

࿇࿇࿇

… Меня кто-то теребил за плечо, и я обернулся. Молодая мама, ангельски улыбаясь, спросила: «Подержишь немножко, а?» Не дожидаясь ответа, она достаточно бесцеремонно сунула мне младенца, поднялась на несколько метров по склону; не смущаясь, задрала юбку и присела меж низких колючих кустиков. Словно невзначай скосив глаза, я заметил, что девчонка не обременяла себя нижним бельем.

Я держал сверток на вытянутых руках — как неразорвавшуюся бомбу. Годовалое дитя дрыхло, безмятежно пуская слюни. Это была очень милая малышка. Впрочем, равномерное журчание за моей спиной быстро прекратилось, и я с облегчением передал опасную ношу обратно — в заботливые мамины руки. Они были загоревшими и покрытыми цыпками.

Глава 125. ДЕВЯТЬ СТУПЕНЕЙ

Я незаметно вытер ладони влажной салфеткой и вновь переключился на наставления ламы.

— Однако сам Дзогчен не является постепенным путем. Чтобы объяснить это с помощью сравнений, мне придется более подробно рассказать об остальных колесницах, опираясь, в первую очередь, на традицию школы Ньингма, так как только в ней признают существование Ану- и Ати-йоги.

Итак, как вы хорошо знаете, существуют три основные колесницы буддизма: Хинаяна и Махаяна («философские колесницы»), а также эзотерическая (тайная) колесница — Ваджраяна.

Хинаяна состоит из пути шраваков и пути пратекабудд. В самом Тибете она практически не получила дальнейшего распространения.

В «Стране Снегов» существуют четыре основные школы. Старейшая из них, Ньингма, называется «школой старых переводов [тантр]», остальные три — Кагью, Сакья и Гелуг — считаются «школами новых переводов». Все они относятся к Ваджраяне, но Гелуг (и частично Сакья) традиционно имеют большее тяготение к Махаяне, то есть к пути, опирающемуся на философское познание и анализ. Ньингма и Кагью, напротив, собирают под своею крышей йогинов, предпочитающих практиковать, медитировать, созерцать, а не сидеть за партой и устраивать философские дебаты в многолюдных монастырях.

В школах «новых переводов» принято говорить о четырех уровнях тантр, а в Ньингма и Дзогчене — о шести. Традиционно их тоже называют «колесницами», вот почему ньингмапинская классификация буддийских путей делится на девять частей, ибо в нее включены шраваки, пратеккабудды и представители Махаяны.

Начну со школ «новых переводов». В них применяется следующая классификация.

Низшие тантры: Крия-тантра, Убхайя-тантра (Чарья-йога), Йога-тантра. Далее следует высшая тантра: Махааннутарайога-тантра (сокращенно называемая Маха-йогой, или Аннутара-тантрой). На этом «путь духовного развития» в школах «новых переводов» заканчивается, ибо Махааннутарайога-тантра считается высшим уровнем.

Но в школе «старых переводов» и Дзогчене все только начинается! Потому что в них существуют и неизменно практикуются еще два важнейших и высочайших уровня. Кстати, представители Ньингма и Дзогчена предпочитают употреблять более точные названия: «внешние» и «внутренние» тантры. Почему сложилось именно так — будет объяснено мною далее.

Последователи Ньингма и Дзогчена считают Маха-йогу (Аннутара-тантру, «предельный уровень» в школе «новых переводов») лишь стартовой позицией на пути реализации; то есть отталкиваются от нее, как от изначальной минимальной базы. И традиционная классификация, изложенная в древней тантре Дзогчена «Кунджед Гьялпо», здесь такова.

Внешние тантры: Крия-тантра, Убхайя-тантра, Йога-тантра. Внутренние же тантры состоят из Маха-йоги, Ану-йоги, Ати-йоги.

Ати-йога — по своей сути и есть уровень Дзогпа Ченпо. Дзогчен не входит в Ваджраяну («Путь преображения»), являясь так называемым «Путем самоосвобождения», но для простоты он может включаться в классификации школы «старых переводов» — хотя бы еще и потому, что Великое Совершенство является плодом практики тантрической Ану-йоги.

Теперь перейдем к правильному пониманию сути этих уровней, исходя из методов, использующихся в них.

В Крия-тантре идам или любое другое просветленное существо, например — Будда Шакьямуни и так далее, — считаются чем-то «внешним» и «высшим» по отношению к практикующему. По сути, бóльшая часть пути заключается здесь в сугубо физических действиях, непрерывно связанных с очищением: мы тщательно убираем место для практики, начисто перемываем всю ритуальную посуду и протираем пыль на алтаре; трижды в день моемся; зачастую, особенно в случае несвежего дыхания, прикрываем рот повязкой при чтении текстов или символическом подношении мандалы. И потом долго и упорно молимся: «О, божество! Я — такой слабенький и несчастный! Взойди на трон и помоги мне!» В качестве подношений здесь используются исключительно «приятные» вещи: «три белых» и «три сладких» (масло, молоко, патока, сахар и прочее). Из внутренних методов практикуется восприятие видимых форм, звуков и мыслей как чистых явлений.

В Убхайя-тантре («нейтральной колеснице») практика тоже начинается с представления идама внешним объектом, однако уровень понимания сути здесь растет: его образ — уже не что-то «высшее» по отношению к нам. Ее воззрение — Йога-тантра (то есть последующая колесница); но вот внешнее поведение по-прежнему остается на уровне Крия-тантры. В Убхайя-тантре используются «пять факторов просветления» и «четыре особых состояния», а практикам очищения и созерцания уделяется равное внимание.

В Йога-тантре все становится немножко сущностнее. Внешней деятельности (практикам очищения и подобным ритуалам) придается незначительное внимание, и мы сосредотачиваемся на созерцании. Идам, скорее, проявляется здесь как равный и достойный друг, который зашел к нам пообщаться, совместно вкусить подношения, и которому мы несказанно рады. Но и в ней сохраняются свои ограничения и предрассудки: допустим, мы считаем, что по окончании практики «божество» необходимо вежливо «проводить обратно», иначе оно «останется у нас в тюрьме». На этом пути нами принимаются ваджрные самайи и отказ от «отвержения и принятия» — равностность.

В Маха-йоге задействуется весь спектр методов Ваджраяны. В частности — постепенные, подробные и детальные стадии развития образа идама и его мандалы (кьедрим) и стадии завершения (дзогрим); тщательные визуализации, разнообразные побочные методы. Плодом такой практики будет достижение Махамудры. Примеры традиционных практик Маха-йоги — Калачакра, Гухьясамаджа, Хеваджра, Ямантака и Чакрасамвара. Всего существует «Восемнадцать Великих тантр Маха-йоги» и множество второстепенных. Махааннутарайога-тантра исповедует единство мудрости и метода и практикует наслаждение всеми окружающими явлениями.

Ньингмапинская Ану-йога — самый необычный из уровней Ваджраяны. И он конечно же неизмеримо выше, чем Маха-йога. Здесь подразумевается, что вы уже являетесь идамом-божеством (еще до того, как приступаете к ежедневной формальной практике), и достаточно лишь «напомнить» себе об этом непреложном факте, произнеся его коренной слог. Постулируется, что просветленная природа идама неизменно адекватна и равноценна вашей собственной; утверждается также, что идам неразделим с умом вашего коренного гуру.

Основное отличие Ану-йоги от предыдущих уровней — непостепенное преображение. В этом случае никакие вторичные детали — окружающая мандала, дворец идама, обнаженные клыки и третий глаз, грозно сверкающий у вас во лбу, — не «выстраиваются» одна за другой, как это требуется во внешних тантрах.

При упоминании о клыках гневного идама Ринпоче улыбнулся и прервался на чай.

— Хочу также уточнить, — добавил он после основательного глотка, — что на самом деле идам — это в первую очередь метод для преображения и реализации, а отнюдь не какое-то сверхгневное существо с рогами, ошибочно переводимое на европейские языки как «божество»… Особо прошу памятовать об этом, когда вы находитесь среди обычных людей!

По площадке снова пробежали смешки. Я же вспомнил Кьюнга, явившегося мне в обыкновенной стандартной пятиэтажке, и задумчиво почесал в затылке.

— Итак, в Ану-йоге применяется так называемое «одномоментное преображение», в котором для трансформации используется семенной слог. Но каким именно знанием мы руководствуемся? Мы пребываем в уверенности, что все уже совершенно с самого начала, вот почему здесь придается значение не частностям и мелочам детализации, а присутствию осознавания, что вы и есть сам идам! Более того, практика Ану-йоги не заканчивается тем, что вы «выходите» из образа; напротив — остаетесь в нем и после окончания формальной сессии. С этим ощущением мы обещаем сами себе: «так и будем продолжать дальше», — и принимаемся за повседневную активность… Стадии кьедрима и дзогрима, характерные для Маха-йоги, здесь отсутствуют. Плодом Ану-йоги является Дзогчен.

Попутно нам становится понятно, почему в школе «старых переводов» предпочитают упоминать о «внешних» и «внутренних» тантрах: речь идет об отношении к практикуемому идаму. Если вас интересует дальнейшая классификация, могу сказать, что бывают также отцовские тантры (сосредоточенные в основном на стадии развития-построения); материнские тантры (уделяющие большее внимание стадии завершения-растворения); отцовско-материнские (с примерно равными стадиями) и недвойственные тантры. В качестве примера первого типа представители школы «новых переводов» приводят Гухьясамаджу, второго — Чакрасамвару, третьего — Калачакру. Бывают также комментирующие (не путайте с комментариями к тантре), дополнительные и проясняющие тантры… Но это не столь важно. Наша цель — понять суть, а не окончательно ввести себя в заблуждение множественными классификациями.

Итак, мы закончили рассматривать уровни Ваджраяны… Но Ати-йога, или Дзогчен, как я уже упоминал, не является «Путем преображения», то есть тантрой. Соответственно, нет никакого идама, в которого мы обязаны воплотиться, ибо здесь используются сугубо недвойственные методы и практики. И у меня имеются несколько важных замечаний и пояснений, с которыми я хочу вас ознакомить.

Во-первых, основа Ати-йоги — не тантрические посвящения, а прямое введение в природу ума и практики, которые базируются на нем.

Во-вторых, хочу подчеркнуть, что древнейшие коренные тексты Ати тоже называются тантрами, однако в отличие от текстов Ваджраяны, обладающих «десятью признаками тантры», они обладают «десятью не-признаками» таких тантр.

И третье (о чем я уже упоминал): в соответствии с высшим воззрением Ати-йоги предыдущие восемь колесниц не ведут нас к полной реализации.

Впрочем, все вышесказанное не означает, что на пути Великого Совершенства не могут использоваться (в качестве второстепенных) двойственные методы Ваджраяны и даже Сутраяны.

Сама идея о том, что Дзогчен — высшее учение (а это утверждается в сотнях книг и трактатов), ошибочна! Ведь она тоже подразумевает двойственность:  если есть что-то «высшее», неизбежно подразумевается и что-то «низшее». Однако Ати-йога — абсолютно вне таких представлений. «Великое Совершенство», иначе называемое «Великой Полнотой» (завершенностью), действительно содержит в себе все — иначе бы оно не являлось таковым. Дзогчен — это единство кадáг и лхундрýб: изначальной чистоты, то есть истинного состояния пустотного пространства и его совершенных качеств.

Итак, — Ринпоче взглянул на часы, — на сегодня это все! И мы закончим вводный день ретрита кратким благопожеланием и удостоверением.

Через секунду многоголосый хор, вслед за ламой, стал нараспев повторять какое-то четверостишье. Уловив последнюю строчку, я непроизвольно открыл рот от удивления. Я ее уже точно слышал! И не где-нибудь, а в своем собственном сне — всего несколько дней назад.

Глава 126. «АВ-АВ, СОБАЧКА!»

Многолюдная толпа разошлась не сразу. Ринпоче провел на сцене еще минут сорок. К нему сразу же образовалась длинная очередь: люди протягивали книги и снимки для автографов, четки для освящения; задавали вопросы или просто подходили за благословением. Наконец лама встал, с трудом спустился со сцены и медленно пошел к выходу. Сложив руки на груди, все тут же выстроились в живой коридор, провожая учителя.

Я стоял у самых ворот, выискивая в толпе Сергея, и левой рукой машинально перебирал четки — те самые, что передарила мне Арина. Когда Ринпоче поравнялся со мной, я непроизвольно склонил голову и протянул багровеющую связку камешков. Лама неспешно оглядел незнакомца с ног до головы, немного округлил губы и… внезапно дунул на четки. Меня овеял легкий теплый ветерок. Я склонился еще ниже и услышал отчетливое «хе-хе», которое издал учитель.

Рядом почувствовалось какое-то движение. Я скосил глаза: по-паучьи распластавшись на длинных и тонких ногах, к учителю в униженном поклоне подползал студентик из «кружка любителей Чода». Я инстинктивно дернулся и с отвращением отодвинулся в сторону.

Когда я распрямил спину, Ринпоче уже устало и грузно восседал на переднем сиденье подъехавшего автомобиля.

Полковник пошел на пляж, продолжая внимательно разглядывать встречных сквозь темные стекла. Народ сновал туда-сюда, таская рюкзаки, спальники и прочие туристические причиндалы. Сергея по-прежнему не наблюдалось, зато, увы, все чаще и чаще попадались совсем уж экзотические персонажи, которые вполне бы сошли за ряженых на каком-нибудь средневековом тибетском карнавале. И мне внезапно стало противно от собственного внешнего вида. Я сорвал прежнюю маскировку — бандану, снял четки с запястья и переложил их вместе с солнцезащитными очками в сумку. Затем подошел к ряду импровизированных умывальников — длинным трубам с грубо приваренными кранами и лотками для стока, разделся по пояс, достал из сумки одноразовый станок, нашел позабытый кем-то обмылок и с наслаждением сбрил с себя многодневную щетину. И хорошенько ополоснул толстощекую физиономию.

Все! Теперь я выглядел совсем как прежде! И если здесь, в толпе, за мною продолжала следить «наружка», вполне оправданно было немного ускорить события и активировать их деятельность. То есть — опять вызвать огонь на себя.

Пляж был забит. Я с трудом пробирался между оживленными компаниями, их ковриками и полотенцами, на которых возлежали непривычные к южному солнцу белокожие тела. Народ отдыхал и развлекался в основном запросто, то есть голышом. С десяток девок вполне фертильного возраста и соблазнительного вида уже загорали на гальке, выставив на всеобщее обозрение плохо выбритые лобки. За ними с двухуровневого пирса жадно наблюдала парочка местных — наверняка какая-нибудь пансионатская обслуга, водилы или кочегары.

Я последовал общему примеру, разделся догола и со щенячьим восторгом кинулся в прибой. Вода обжигала холодом, не успев прогреться в своей массе за весенние деньки, вот почему рядом со мной плескались всего два таких же отважных пловца. От окончательного обморожения меня спасала лишь собственная тюленья комплекция. Я занырнул как можно глубже, а затем резвым кролем поплыл за буйки.

Соседний пляж, отделенный длинным пирсом, тоже принадлежал пансионату. А вот последующий был маленьким, «диким» и почти пустым. Он выглядел невероятно уютно, и я мощными гребками направился на мелководье, рассчитывая всласть погреться на камнях под непривычно жарким солнцем. Но, подплыв ближе, обнаружил компанию полуголых, тощих и замшело-бородатых дядечек сектантского вида, резво соорудивших меж валунами костерок из подсохших сучьев плавника, выброшенного весенними штормами. На огне были выставлены два помятых котелка с каким-то неаппетитным бомжовским варевом и видавший виды прокопченный чайник. Рядом стояла двухлитровая туба с местным вином. В предвкушении обеда дядечки, вооружившись четками и колокольчиками, расселись тесным кружком у костра и что-то нестройно и фальшиво пели. Я брезгливо отвернулся и рванул обратно в волны.

Моя кожа горела от холода, и это полузабытое с детства ощущение доставляло дичайшее удовольствие! Так я проблаженствовал примерно полчаса, умудрившись познакомиться прямо в море с какой-то обнаженной любительницей дальних заплывов. Евгении было от силы лет тридцать. У нее имелись дивные рыжие волосы, длинные ноги и роскошный бюст с обширно-темными ареалами сосков. Груди, словно два буйка, то и дело пытались всплыть из плотной соленой воды, когда мы, болтая о всякой чепухе, барахтались в прибое. Чтобы окончательно не возбудиться, я пытался деликатно отводить глаза, но это получалось из рук вон плохо. Женя пару раз перехватывала мои жадные взгляды и понимающе улыбалась.

Она оказалась весьма доверчивой и легкой в общении девчонкой: уже через десять минут я знал, что Евгения — бывшая местная проститутка, успевшая вовремя отказаться от своей профессии. Портовые проститутки не вызывали у меня ни малейшего отторжения и даже неприязни, а за ее последнее решение можно было только порадоваться, поэтому наш разговор затянулся еще на полчаса.

Договорившись встретиться «как-нибудь после лекции», я поднялся и побрел к своему месту, то и дело оскальзываясь на крупной гальке и огромных голышах. Бесцеремонно сдвинув мои вещички, там уже расселась какая-то небольшая компания. Настроение после заплыва и болтовни с Женькой у меня было таким хорошим, что я не стал особо протестовать, а лишь развернулся к ним голой задницей и принялся неспешно вытирать озябшие волосатые ноги и грудь.

В этот момент до меня донеслись обрывки разговора. Я лениво прислушался… и замер от неожиданности! Уже знакомый мне голос привычно бубнил про «злые планеты», «Эру Водолея», «Черную луну», «детей индиго» и прочую шизотерическую галиматью.

Я медленно повернулся. Да-да, это был «маг Астролон»! Рядом с ним возлежала его супруга-гадалка, обмотанная большим бордовым полотенцем. Щеголять голышом она стеснялась. Компанию им составили две пары веселых ребят и девчат вполне нейтральной наружности. Дочка ползала с игрушками где-то на периферии.

Узрев мой внушительный обнаженный вид, внезапно и беспричинно возникший пред ним за пару тысяч километров от предыдущего места встречи, «маг» моментально заткнулся и сделал попытку вскочить и вытянуться по стойке «смирно». Эльвира лишь приподнялась на локте. Близоруко рассмотрев меня (если быть до конца честным — ту часть тела, что неприлично болталась у нее перед глазами) и припомнив обстоятельства последнего разговора, она тоже изрядно напряглась. Но я лишь махнул рукой, напустил самый беззаботный вид и небрежно и покровительственно бросил: «Продолжайте-продолжайте!»

«Базилио и Алиса», эта дружная парочка шарлатанов-предсказателей, пребывали в явном шоке или, выражаясь терминологией Великого Совершенства, — в состоянии хэдэва. Этот термин я успел почерпнуть из одной умной брошюры, небрежно пролистав ее четыре часа назад у книжного лотка. Зато, завидя знакомое лицо, их миниатюрная дочурка радостно бросилась мне навстречу, радостно вопя что-то типа: «Моя собачка! Делай ав-ав!»

Я спешно натянул шорты прямо на влажное соленое тело.

По дороге Софочка больно долбанулась о камни, однако не заревела, а цепко повисла у меня на шее. Заслуженный полковник слегка покачал ее на руках и исполнил уже привычный ритуал: опустился на колени, сдержанно порычал и попытался преданно вильнуть отсутствующим хвостом, то есть своим мокрым задом. Уцепив оскаленными зубами какую-то выбеленную солнцем и морем корягу, я подобострастно отдал ее малышке. И лишь потом принялся одеваться дальше.

Дочурка была в восторге! Однако, пока я натягивал футболку и обувь, за моей спиною царила гробовая тишина.

࿇࿇࿇

Мне предстояло одолеть тяжелый и крутой подъем под припекающим солнцем, и он грозил растянуться на целый час. Монотонно топая наверх, я меланхолично подумал: «Возможно, дети все же бывают лучше своих родителей». Но тут же усмехнулся, припомнив недавнее высказывание ламы-скандинава: «Если кто-то полагает, что дети — это некие невинные ангельские создания, то он глубоко заблуждается. С каждым следующим перерождением любые живые существа затаскивают в новые воплощения все предыдущие склонности и омрачения, наработанные в прежней жизни. Чтобы убедиться в этом, достаточно пронаблюдать, как играют и резвятся малые детишки. То и дело они стараются сыпануть песочком друг другу в ротики или выдавить глазки». И хотя сказано это было в шутку, «буддийский смысл» в данной фразе был весьма глубоким. Тем более, я отлично знал, до какого градуса сумасшествия и полного отчаяния могут доводить двух-трехлетние «безгрешные» отпрыски своих несчастных родителей!

Со стороны моря приближался гул мотора, натужно одолевавшего очередную горку. Я предусмотрительно отошел на обочину. Внезапно рядом скрипнули тормоза, и наш бдительный полковник тут же обернулся. Это было старенькое такси; из-за лобового стекла приветственно махал Леонид. Я закинул сумку на заднее сиденье и облегченно опустился рядом. Уже через несколько минут мы были на верхнем шоссе.

«Торговец Дхармой» расплатился, отпустил машину (не забыв взять визитку у водителя) и наконец-таки поднял глаза на меня. Вид у друга был озадаченный, если не встревоженный. Он осмотрелся по сторонам, шмыгнул за остановку и лишь там произнес:

— Слышь, брат, тут такое дело…

— Какое именно? — безмятежно спросил я. — Кстати, как твой бизнес?

— Отлично! — оживился он. — Я мотнулся пару раз туда и обратно, доставил то, что мне нужно, нашел людей и даже заработал немножко бабулек! Так что на кафешку и алкоголь нам точно хватит. Я тут уже присмотрел одно…

— Не-а, к тебе другое предложеньице! У меня во дворике стоит роскошный стационарный мангал, и даже имеются дрова. Рядом — универсам: там мы возьмем уже замаринованное мясо. И мини-рынок, где пасутся местные бабки с домашним вином. На кой черт нам переплачивать в пять раз, плюс — светиться у всех на виду, если можно с комфортом оттянуться на природе? Идет?

— Принимается! — тут же согласился он. — Значит я потом тебе все доложу.

Глава 127. ИМИТАТОР

В честь прибытия на море оголодавшие друзья организовали изумительный обед, плавно переходящий в затяжной ужин. Я колдовал над мангалом, а Лёня с видом знатока обнюхивал три пластиковые «полторашки» с янтарной, розовой и багровой жидкостями. Завершив дегустационный ритуал, он презрительно буркнул: «бормотуха!» — однако щедро разлил вино по большим бокалам. И тут же с наслаждением осушил один из них.

— Во дурак! — протестующе воскликнул я. — Не бормотуха, а чистая амброзия! Ты что, в студенчестве «Анапу» никогда не лакал?

Мясо стреляло расплавленным жиром; ярко вспыхивающие угли то и дело приходилось заливать водою. Мы разлеглись в матерчатых шезлонгах за небольшим пластиковым столиком, и нас обдувал ароматный дымок. На столе возвышался огромный таз с салатом и домашний хлеб, нарезанный щедрыми большими ломтями. Блюдце с острейшей аджикой и пучки зелени — да что нам еще надо!

— Запамятовал спросить, — он протянул мне бокал, — чего это ты вдруг личину изменил? Больше не маскируешься?

Я сделал большой глоток и покатал вино на языке.

— Да противно стало…

— Что именно?

— Ну это… быть похожим на остальных клоунов. Ходишь, будто ряженый! Разве что цветастой юбки не хватает. А здоровый мужик в юбке (если ты, конечно, не трансвестит, шотландец или буддийский монах) это… тьфу! Срамота! Короче, хочу быть самим собой!

Лёня смеялся так искренне, что даже разлил добрую толику вина на рубашку.

— Скажу высокопарно, но точно: ты двигаешься семимильными шагами. Не знаю, выйдет ли из тебя правильный буддист, но прогресс налицо!

— И какой именно?

— Да дело в том, что мне, дабы дорасти до мысли: «нафиг все эти одежки! хочу быть самим собой!» — потребовалось лет десять или даже больше. А у тебя — видишь, как быстро получилось!

Я скромно улыбнулся.

— Как ты сказал, «клоуны»? В самую точку, брат! У-у, там такие типажи порой попадаются, аж книжку хочется сочинить. К примеру, ты ведь наверняка внимательно наблюдал за сценой и видел, какой бедлам там творился?

— Конечно.

Лёня встал, согнул руки в локтях и разместил расслабленные кисти на уровне груди. Указательный палец правой руки он выставил немного вперед. Потом мой друг задрал подбородок, полузакрыл глаза и принялся медленно и снисходительно озираться по сторонам…

— Узнаёшь?

Я задумался, потом ударил по лбу:

— Конечно! Помню такую девку! От силы сорок лет; с распущенными волосами, вся замотанная в какие-то тряпочки-сари. Она со сцены командовала…

— Молодец! — Леонид одобрительно хлопнул меня по плечу. — Наблюдательный ты опер! Эта театральная роль называется «организаторша». Обрати внимание, как она сначала взгромождается куда повыше, на всеобщее обозрение, и начинает медленно обводить зал взглядом, разыскивая помощников. А потом, эдак небрежно, руководит указательным пальчиком: «подтащите-ка этот микрофон поближе», «столик — сюда», «воду — туда».

… Ладно. Давай еще раз проверим твою наблюдательность. — Лёня сорвал с веревки сушившуюся простыню, обернул вокруг тела и принялся суетиться намного интенсивнее, периодически поправляя воображаемую прическу. Наконец он схватил со стола бокал, грациозно и слегка виляя задом, опустился на коленочки и почтительно поставил вино передо мною.

Из него, несомненно, вышел бы отличный имитатор или пародист, потому что я практически сразу воскликнул:

— В точку! Эта босоногая молодица моталась с цветами, стаканами, водой и прочей посудой. И беспрестанно двигала-переставляла их уже на столике, мешая всем остальным… В какой-то момент от изображаемого усердия она запуталась в собственной юбке и чуть не грохнулась со сцены! … Симпотная, кстати, сучка!

— Да, братик, ты и тут весьма правильно подметил: студенточка, выражаясь иносказательно, весьма фалабельна! И такой тип называется «смотрите, какая я красавица!» … Основная ее задача — носиться по залу и сцене, создавая хаос и изображая «сотрудничество» вот с таким народцем…

Лёня вернул простыню на месте, стянул рубашку, расставил волосатые руки пошире и набрал как можно больше воздуха в легкие и живот. Он ссутулил спину и стал походить на большую гориллу. Я засмеялся:

— Это ж парни, которые десять минут не могли отрегулировать высоту микрофона для Ринпоче, пока он их не разогнал и сам не справился! И у входа на площадку подобные же гоблины отирались! … Лёнь! В тебе умер великий актер!

Он поклонился и опустился обратно в шезлонг.

— Извини, и дальше б изображал, но страсть как выпить охота! Ну а иных я и показать не смогу, например «смешливую дурочку в тельняшке» — это некая всеобщая любимица-неформалка: достаточно упитанная, грудасто-жопастая и коротконогая, в шортиках, намертво врезавшихся в задницу, и кедах; которая беспричинно и непрестанно смеется в самых неподходящих моментах, даже во время секса! Ну а некоторые типажи — скорее ментальные, например «городской сумасшедший с интернет-форума»: иссохший въедливый мужичонка с нездоровым лицом и троцкистской бородкой клинышком… Серый, да ты и сам парень наблюдательный! Не успеет миновать пара деньков, как научишься распознавать и остальных клоунов. Ну и их роли — тоже.

Мы выпили вино залпом и аж застонали от наслаждения… Внезапно Леонид вскочил.

— Ой, нет… Обязательно покажу! Шикарнейший типаж!

Он словно бы стал меньше, толще и старше. Вначале Лёня снял с себя несуществующие очки, тщательно протер их и водрузил на лоб. Потом принял сосредоточенно-озабоченный вид и стал семенить по кругу возле моего шезлонга, изображая какую-то тщательную, но абсолютно бессмысленную деятельность. После третьего круга, когда он принялся возиться за матерчатой спинкой, меня осенило! Я схватился за живот…

— Ну класс! Сейчас точно обоссусь! Это ж та тетка, которая пыталась пропихнуть под учителя кучу подушек!

— Ага! И персонаж этот называется «восточная бабушка»; причем даже не столь важно, откуда именно она прибыла: из Тибета, Монголии, Бурятии или Калмыкии! Усердная, энергичная, непробиваемая и шибко верующая… Не воспринимает никаких высоких наставлений, зато в «поисках благодати», то есть близости к ламе, или в очереди за благословениями напоминает маленький каток-асфальтоукладчик. Запросто снесет всех остальных, да и любую охрану — тоже!

Отсмеявшись, я наконец-таки сходил за шашлыками. Первый шампур мы поглощали жадно и в полном молчании. Когда он почти закончился, я спросил:

— Скажи, так откуда вдруг у одного отдельного взятого ламы, на мой взгляд — вполне достойного человека, взялось столько неадекватных последователей?

Лёня был занят огромным куском мяса, поэтому ответил не сразу.

— Серый, мое личное предположение таково. Ринпоче начал приезжать сюда достаточно рано: где-то в восьмидесятых — и не как лама, а как ученый (он, хоть и тибетец, но действительно университетский профессор из Европы). До этого никакой достоверной информации о буддизме в стране не существовало. Старые ламы были уничтожены. Интересующийся народ варился в мутных местечковых котлах, подкармливаясь, в основном, кривыми и косыми самиздатовскими рукописями или самопальными переводами с весьма странным содержимым; сочинениями типчика, выдававшего себя за «белого ламу», сомнительными идеями оккультно-спиритического семейства Рерихов и некоторой толикой теософских книг за авторством жуликоватой мадам Блаватской, якобы «ретранслировавшей» послания неведомых «махатм».

Помимо кустарей-надомников — самодеятельных толмачей, свою лепту в общий котел внесли академические ученые, зачастую путавшие буддизм с даосизмом и иными «измами» и предпринимавшие убогие попытки перевода отдельные текстов по Дхарме с использованием сугубо европейской и даже христианской терминологии… Поэтому, когда появился Ринпоче — действительно сильная личность, интерес к нему был столь велик, что он, как мощный пылесос, втянул в мусоросборник всю эту разномастную братию. За что ему, кстати, честь и хвала! Потом времена стали посвободнее, аутентичные ламы принялись приезжать чаще, и они заполучили более приличную публику. И заметь: сейчас некоторые уважаемые буддийские учителя — во избежание проблем! — открытым текстом просят всех дзогченовских неадекватов, которых ты имел честь наблюдать, не заявляться к ним на мероприятия. Кстати, вполне разумное требование!

— Понятно. Хорошо, теперь ответь: чего вдруг ты был не в настроении?

— А-а, — медленно произнес Леонид, — короче, когда общался с народом у торговых лотков, подвалил ко мне один типчик…

— Какой из себя? — перебил я.

— Худощавый, невысокий, лысоватый, спортивного вида. Аккуратная белесая причесочка. Рыбья наружность со смазанной нижней частью лица и жабьим ртом. Глаза… как бы тебе сказать… конкретно цепкие и шныряющие. Одним словом, очень гадкое впечатление. И глумливая усмешечка.

— И что же?

— Подошел, приценился. Потом, словно невзначай, показывает на тебя и так безразлично спрашивает: «Извините, а вы вот с тем-то знаетесь? Я вроде как пересекался с ним раньше, но имечко позабыл… Не напомните? Вы ж, похоже, знакомы?»

— А ты?

— Я сделал недоумевающую рожу, будто и не понял вначале, о ком идет речь. Потом решил, что мы все равно где-то засветились, и не стал отрицать очевидного. «Да, — говорю, — конечно! Это ж мой попутчик по такси: вместе сюда добирались. Всю дорогу, кстати, проболтали: то о бабах, то о ценах»… «А откуда он прибыл?» — спрашивает этот мутный чувак. «А черт его знает, — вру я не вполне умело. — Вполне возможно, что и на питерском поезде. Не интересовался».

— И?

— Окинул меня взглядом, словно сфотографировал, и растворился в толпе… Что скажешь, братик? Твои сослуживцы?

Я задумчиво потряс головой. И на всякий случай предупредил:

— В любом случае, будь осторожен в разговорах и держись подальше. Спасибо, брат, за информацию!

— Да не за что! … Кстати, я потом еще раз его видел, правда мельком. Он был в компании с одним толстячком-крепышом; крутились неподалеку. Низенький, вроде как и не жирный, а просто перекачанный. Бритая голова, сальное потное лицо, а на шее… что-то вроде фиксирующей повязки — в области кадыка. И еще: он был без рубашки — загорал; так вот, в районе правого плеча и предплечья у него тоже была какая-то недавняя травма — там видны следы «сетки» из йода. К тому же, явно бережет руку; заметно, что держит ее полусогнутой, прижимая к себе, и как-то неестественно.

— Травма, говоришь? Фиксирующая повязка?

— Ну да. Когда увидишь, сразу опознаешь.

— Приму к сведению. Еще раз спасибочки! И давай опять вдарим по винцу…

࿇࿇࿇

Мы разошлись почти в полночь. Я отнес два нетронутых шампура с мясом в качестве презента хозяйке и проводил Леонида практически до входа в его мини-отель. А потом побрел домой узкими, кривыми и темными улочками. Изредка мне казалось, что где-то совсем рядом раздается отзвук чьих-то шагов, но старался не придавать им значения… «Топ-топ», — то и дело доносилось до меня эхо.

Вернувшись, постоял под душем, пристально рассматривая мохнатые субтропические звезды, затем зашел в комнату и принялся расстилать свежее белье. Однако стоило приподнять одеяло, как из-под него выпало, еще вернее — вылетело что-то легкое и радужное.

Это опять было перо!

Почти схожее с тем, что таинственным образом уже возникало на моей подушке, а потом исчезло прямо из конверта; разве что сейчас его краски были насыщеннее. В них преобладал алый оттенок, словно перо предупреждало об опасности!

Я машинально пропустил его между пальцами и отдернул руку. На одной из фаланг возник неглубокий порез; из него тут же потекла густая струйка крови. Пришлось достать салфетку и смочить ее одеколоном.

«Значит мой тезка опять где-то рядом», — удовлетворенно и безо всякого удивления подумал я.

Упав на постель голышом, наш полковник включил ночник, дотянулся до одной из книжек и наугад раскрыл ее где-то посередине:

«Вначале Трисонг Децэн попросил Лотосорожденного, чтобы храм Самье оберегали наги, "могущественные друзья, хранители сокровищ". Когда же правитель змей Нагараджа отказался, царь попросил хотя бы пополнить свои опустевшие сокровищницы… Ночью возле дворца раздавались странные громоподобные звуки, мелькали всполохи и зарницы, но никто не рискнул выглянуть и посмотреть, что же творилось вокруг. Утром Трисонг Децэн послал придворного на разведку. Тот вскоре вернулся. "Вся равнина заполнена змеями!" — сообщил встревоженный гонец и внезапно захлебнулся собственной кровью».

… Глаза закрылись, книжка выпала из рук, а сам я тут же преспокойно заснул, словно дверь в мое маленькое жилище охраняла от всяких опасностей целая стая гигантских гневных Гаруд. В последнем теперь я практически не сомневался.

Глава 128. ДЫМОВАЯ ЗАВЕСА

Морское летнее утро принесло покой и умиротворение. Похоже, я давненько не открывал глаза в такую рань. Голова была свежей и, на удивление, не болела. Я ополоснулся под ледяными тугими струями и наскоро перекусил, запив завтрак парой глотков вина прямо из пластиковой бутылки.

До начала очередной лекции была еще уйма времени, и я задумчиво присел на краешек постели, поглаживая радужное перышко. Нежное, пушистое и невесомое, оно таило потенциал стального клинка. Я почтительно припрятал его в кармашек футболки. Потом, повинуясь какому-то спонтанно вызревшему желанию, достал четки, удобно угнездился на подушках и принялся за практику Кьюнга.

Два утренних часа пролетели за одну минуту. Я закончил садхану, захлопнул текст и случайно взглянул на руку. Вчерашнего пореза на пальце уже не было.

࿇࿇࿇

Итак, меня поджидал знакомый сорокаминутный спуск. Я бодро шел налегке: без привычной сумки, документов и прочей походной амуниции, периодически вежливо раскланиваясь и даже перешучиваясь с попутчиками, спешившими на ретрит; благо, «ряженые» почти отсутствовали. Вскоре я поравнялся с Леонидом. Он степенно шествовал в полном одиночестве.

— Как спалось, братик? — воскликнул я вместо приветствия. Лёня безвольно отмахнулся и вяло попытался изобразить какие-то эмоции на осунувшемся и помятом лице:

— Да не очень.

— Что так?

— Угораздило припереться вчера к соседке. Слово за слово, короче говоря, удалось-таки с трудом уболтать ее на совместные телодвижения. Но что-то не катит… В постели — ни звука. Что еще хуже — бревно бревном! «Туда — нельзя, сюда — тоже нельзя»… Ну и согласна только с презервативом… Типичная питерская тощая и усохшая интеллигентка: короткая стрижка, очки, вдобавок — музыкантша, пять дней в неделю зажимает контрабас между ног. Работает где-то по заграницам, обитает там же. Хотел потом заснуть вместе, в обнимку; так веришь — выставила! Говорит: «Не привыкла спать вдвоем». Это, мол, угнетает и подавляет ее женскую независимость. Одним словом — полная эмансипация и прочий феминизм!

Лёня сплюнул в кусты.

— Не, братик, — сказал я веско, — не бывает фригидных женщин, бывают неумелые мужчины. Может проблема кроется именно в этом?

«Торговец Дхармой» недовольно воззрился на меня, но потом все же беззлобно рассмеялся:

— У-у, сука, подколол-таки! Возможно, кстати, ты и прав. Подсчитай: сколько мы перед этим выжрали…

— Вот то-то ж и оно! — назидательно откликнулся я.

В подобной болтовне про баб и отдельные занимательные свойства их физиологии дорога прошла незаметно. До начала ретрита оставалось часа полтора, поэтому я указал на вчерашние кусты:

— Пойдем в тенек!

На склоне было пока пусто, заросли надежно скрывали нас от посторонних взоров, зато площадка была как на ладони. Сейчас там занимались сразу две большие группы. Одна тесно скучковалась возле переводчика, и тот, вооружившись микрофоном, что-то быстро, весело и уверенно объяснял публике, периодически помогая себе жестами. У него был тонкий голос и еврейско-украинские местечковые интонации. На второй половине площадки, подстелив под себя коврики и «пенки», человек сорок выполняли какие-то сложные и стремительные гимнастические упражнения. Вел занятие худощавый и стройный парень раздолбайского вида, нацепивший на голову смешную тюбетейку.

— Что это, йога? — я указал в сторону второй группы.

— Ага. Но не раскрученно-индуистская; не такая, какую продают во всяких там «йога-центрах» и прочих эзотерических заведениях. Она называется «трулкор» и тесно связана с движением, динамикой, дыханием, которые в совокупности действуют на ум, позволяя входить в определенные недвойственные состояния.

— Но тоже хорошо продается?

— Еще бы! Это очень давняя линия в традиции Ати, ей больше полутора тысяч лет. Где-то в четвертом веке из Уддияны в Индию начали перекочевывать высшие тантры, среди которых была и она. Наша линия трулкор основана на тантре «Единство Солнца и Луны» и непрерывно передается от махасиддхи Хумкары, через Падмасамбхаву, потом переводчика Вайрочану — и до настоящих дней.

— А это что за парни? Инструктора?

— Это «два брата-акробата», Ирхин и Бочковский. Они даже из одного и того же городка, с задворок бывшей империи. Оба, наверно, твои ровесники. Первый — технарь по образованию, много лет обслуживает Ринпоче на ретритах, участвует в переводах и книгоиздательстве. Ну и сам ведет кое-какие занятия. Например, как сейчас, дает объяснения новичкам. Дельный чувак! И действительно специалист: ты ж вчера слышал, как он стрекотал; абсолютно без запинки и не задумываясь… Любитель баб, вина и сальных анекдотов — совсем как мы с тобой.

— А второй?

— Второй — рубаха-парень, добрый и общительный. Такого хорошо иметь в друзьях и собутыльниках! К тому же, великолепный художник с чудесными руками! Видел бы ты его работы; они, поди, украшают половину алтарей, ну и пользуются большим спросом… Это тебе не… — Лёня внезапно оборвал фразу, неуловимо кивнув в сторону первой группы.

— А что с тем не так?

— Э-э… как бы повежливее? Самое меткое и самое мягкое определение, которое я слышал, формулировалось следующим образом: «Никто и никогда не видел Ирхина работающим»… Точняк! Между нами, девочками: в определенных кругах уже начал считаться «гуру» и весьма лихо и дорого продает домохозяйкам собственные семинары, их видеозаписи и прочие «воркшопы». Что такое «воркшоп» я до сих пор не знаю, но звучит круто! Хотя, наверное, это такая же туфта, как и какой-нибудь «коворкинг». Одним словом, человек нашел удобную «духовную нишу», которая позволяет достаточно безбедно тусоваться, перемещаться и иметь средства к существованию — естественно, за счет благодарной, но недалекой публики. Ибо все остальные вменяемые люди напрямую ходят к нормальным тибетским учителям, то есть предпочитают получать знания не из третьих уст… Впрочем, это личное дело отдельных простачков; как сказано Ильфом и Петровым: «Кому и кобыла невеста!»

— Завидуешь?

— Да ну! Когда-то у нас были неплохие отношения. Человек он тонкий, остроумный, веселый, но, как было написано теми же классиками жанра про великого комбинатора Остапа Бендера: «Командор забурел». Ну и весь юмор куда-то с годами улетучился; это даже по лицу заметно. Короче, все эти тибетские подковерные игры очень сильно меняют людей, если те пытаются закрепиться в их иерархии. Это типичный асурический мир, как и у всех остальных переводчиков и прочих ламских придворных: те ни на шаг не подпустят к пирогу чужаков-конкурентов! Так что нечему здесь завидовать… Лучше закроем тему, а?

— Я ж не против. Мне с ними детей не крестить… А вон там кто с камерой ошивается? Такой мрачный тип с косичкой…

— Долговязый, смуглолицый, с похотливым морщинистым лицом? Это отдельный разговор! По происхождению — из южной Европы. Почти знаменитость: один из первых учеников Ринпоче и одновременно — его приближенный и наперсник. Это если говорить официально. А по моим личным наблюдениям — обожает две вещи. Первая — это публичность, «паблисити». Смотри сам: до прихода Ринпоче остается полчаса-час; казалось бы, пристраивай свою камеру на штатив, сколько влезет! Таскай ее по залу, наводи на резкость, подключай микрофоны — все равно ты в это время никому не мешаешь. Тем не менее, стóит Ринпоче усесться в кресле, как во всех остальных объективах и мониторах сразу же возникает наш красавец: возится, усердничает, что-то обязательно поправляет. Одним словом, «светится»… Намеренно или непроизвольно — не знаю.

— Ясно. А вторая?

— По-моему, как и все мы, грешные, не прочь при случае обаять какую-нибудь благосклонную дакини. Свечку не держал, но, во-всяком случае, девки кучу анекдотов рассказывают. А некоторые аж сами слюнки пускают, причем изо всех мест сразу!

— Ну и хрен с ним! Что, давай разойдемся и разведаем обстановку?

Лёня согласно хмыкнул. Мы, не прощаясь, двинулись в разные стороны.

Деловитый девичий голос с типичными «ма-а-скóвскими» интонациями объявил в микрофон: «Собрание организаторов и представителей центров состоится через пять минут». Движимый скорее изыскательским интересом, нежели необходимостью, я перелез через невысокие лавровые кустики и пошел к двухэтажному бунгало, нацепив на себя темные очки. И уселся на свободной скамеечке поодаль, делая вид, что наслаждаюсь птичками и солнышком. Периодически я безразлично посматривал на разношерстный народ, собравшийся на «производственное совещание». Те, разместившись на площадке перед домиком, что-то горячо обсуждали, не обращая на меня ни малейшего внимания.

И в этот момент я вновь почувствовал чей-то взгляд! Я не отреагировал; напротив, сменил позу, развернувшись к солнцу. Достал платок и протер очки. И лишь потом рассеянно провел глазами по толпе. Да, так оно и есть! За мною несомненно исподтишка наблюдал тот самый хмырь, внешность которого так детально описал вчера Леонид. Он шнырял среди собравшихся и даже, как мне показалось, принимал живейшее участие в разговоре.

«Ладно, посмотрим», — решил я. У моего «хвоста» действительно было рыбье лицо с неразвитым подбородком, сильные залысины и спортивное телосложение дзюдоиста. Он демонстративно перебирал большие четки. Напарник-крепыш отсутствовал.

«Что-то не то! — подумал я и мельком оглядел его еще раз. — Ага, все понятно! Ты прокололся, дружочек! Четки все нормальные буддисты держат в другой руке, да и бусинки перебирают к себе, а не в обратную сторону… Не сработала твоя маскировочка…»

Я встал и лениво осмотрелся. В это время от спортплощадки из динамиков опять донесся голос, созывавший на начало второго дня ретрита. Оперативник засуетился и искоса бросил на меня пару взглядов. Как по заказу, мимо скамейки продефилировала вчерашняя рыжая Женя; я тут же ухватил ее за краешек одежды, приобнял и принялся оживленно обсуждать какую-то чепуху, энергично указывая руками то на организаторов, то на площадку. Рожа «хвоста» приобрела озадаченное выражение; теперь его внимание стопроцентно переключилось на мою собеседницу. Я проболтал с Женей минут пять, нежно чмокнул на прощание в румяную щечку и ненадолго задержал ее ладошку в своей. Затем уверенно и быстро пошел в сторону площадки.

Мужик, потоптавшись на месте, внезапно двинулся за Евгенией.

«Ох, дурак! И чему их только учат?» — снисходительно подумал я. Моя «дымовая завеса» неожиданно сработала. Судя по всему, «наружка» была ограничена в штатах, и теперь рыбьеголовый полдня, а то и день станет болтаться за броской рыжеволосой красавицей, исподволь выясняя — какие обстоятельства и люди связывают нас воедино.

Лишь спустя пять минут я припомнил, что «хвост» успел обменяться парой фраз с кем-то из толпы.

Глава 129. ТРИ ЗАВЕТА

Моему нежному обонянию повезло: вчерашняя молодая коза не объявилась! Впрочем, я был излишне придирчив; рассуждая здраво, после изрядной толики энергичных банно-прачечных процедур с парой кусков хозяйственного мыла она превратилась бы в симпатичную, веселую и обаятельную девчонку. Чем-то она неуловимо напоминала мне Полинку; а о последней я вспоминал все чаще и чаще — и просто не мог себе в этом признаться. Мысли же о Дашке увы, пока отошли на задний план.

Я расположился на камне в полном одиночестве, привычно просканировал толпу, но мои усилия вновь были тщетными. Вскоре появился Ринпоче. На этот раз суматоха перед лекцией была поменьше, а сам учитель выглядел гораздо бодрее. Уже через пару минут мастер прокашлялся и, не тратя время на приветствие и вступление, энергично произнес:

— Теперь вы знаете, что Дзогчен не является ни Сутрой, ни Тантрой, а его путь нельзя назвать постепенным. Но какие именно воззрения и методы Ати-йоги позволяют нам достичь полной реализации?

Приведу такой пример. Допустим, мы наблюдаем отражение своего лица в зеркале. Но где на самом деле находится отражение? Оно часть самого зеркала? Оно появляется в зеркале извне? Существуют ли отражения вне зеркала? Реальны ли сами объекты и реальны ли их отражения?

Внимательно наблюдая, рано или поздно мы приходим к пониманию, что в зеркале не возникает ничего «вещественного», привнесенного туда извне. Иллюзорны, непостоянны и сами картинки. Однако его чистая незамутненная поверхность непрерывно что-то отражает. Более того, мельчайший осколок зеркала может отобразить огромный мир вокруг.

Само зеркало пусто от отражений, но свойство мгновенно отображать окружающее пространство свидетельствует о неизмеримо огромном потенциале. Более того, зеркало «не думает» и «не выжидает» перед тем, как отобразить. Это происходит спонтанно и молниеносно, точно так же, как светящаяся дорожка на воде появляется в тот же миг, когда луна выглядывает из-за туч. Кроме того, зеркало не прилагает никаких усилий, чтобы отражать. А иллюзорные отражения, проявляющиеся на его поверхности, не затрагивают само зеркало. Зеркало не радуется, когда отображает что-то «хорошее», не грустит, не злится, когда показывает что-то «плохое», и не привязывается к отражениям. Даже если его поверхность чем-то испачкана или замутнена, способность проявлять не исчезает, разве что сами отражения искажаются и приобретают отталкивающие лики.

Итак, теперь мы знаем, что в самом зеркале ничего нет. Тем не менее, процесс отображения непрерывен, и его невозможно прекратить. У него нет ни начала, ни конца. Как в зеркале существует потенциальность возникновения новых и новых отражений, так и в нашем уме непрерывно появляются мысли: одна, другая, третья… Они не только проецируют новые мысли, но и могут вылиться в конкретные действия, то есть привести к поступкам и к их последствиям.

Если мы придем к выводу: «отражения нереальны», то можем ошибочно решить: «тогда реально то, что находится перед зеркалом, — источники отражений». Но это предположение лишь свидетельствует о двойственном мышлении: «здесь — одно, там — другое». И в подобном заблуждении кроется корень всех проблем! Мы считаем, что отражение — это одно; реальность — нечто другое, но дело в том, что наша «реальность» — тоже иллюзия, создаваемая оценочно-рассудочным отношением к ней.

Когда же возникла эта проблема? У нее нет и никогда не было начала, как не было и не будет временных и физических границ, то есть начала и конца у пространства. Эта естественная ошибка, как ни странно, может возникать при непрерывной познавательной активности ума, называемой «ясностью». Чтобы сознание могло проявиться именно как сознание, необходим, пусть вымышленный, «внешний» объект для познания. Так зарождается двойственность. Если ум воспринимает напрямую — не оценивая, не навешивая ярлыки, проблемы не существует. Но она появляется, стóит уму осознать «себя», посчитать «себя» за нечто «отдельное» от окружающего; и тогда неизбежно возникает «другое», «третье», «четвертое», то есть «я» и «остальное». И мы сразу же запутываемся в двойственных восприятиях — в потоке обычного рассудочного ума, называемом «намтóг».

Одним словом, мы жизнь за жизнью пытаемся разглядеть окружающую реальность и сторонние объекты сквозь телескоп или сильные очки, стараясь зафиксировать их в привычных, но измышленных понятиях. Мы непрерывно заняты тем, что скрупулезно составляем классификации, каталоги и списки. Но сейчас настала пора снять очки и просто подойти к зеркалу!

Чтобы разрешить проблему двойственного видения, учения Великого Совершенства дают нам прямые методы обнаружения изначально просветленного состояния ума. Традиционно считается, что первым учителем Ати-йоги в мире людей был Гараб Дордже (на санскрите — Прахеваджра), он же «Радостный мертвец». Гараб Дордже был полностью реализованным существом и родился через триста шестьдесят лет после паринирваны Будды — в 184-м году до нашей эры в царстве Уддияна.

Из цикла тайных наставлений «Вима ньингтиг», созданного в восьмом веке великим Вималамитрой, мы знаем также, что ему предшествовали еще двенадцать учителей Дзогчена, и даже можем перечислить имена каждого (последним, двенадцатым, считается сам Будда Шакьямуни), но остальные явили себя так давно, что невозможно отследить эпохи, в которых они действовали.

Попутно отмечу: в Боне полагают, что их непрерывная линия передачи Дзогпа Ченпо является гораздо более древней, а суть Дзогчена изложена в сокровенном бонском учении «Шанг-Шунг ненгьюд», однако мы, буддисты, предпочитаем считать первым учителем именно Гараба Дордже.

Изначально учения Дзогчена идут от ади-Будды Самантабхадры, олицетворяющего Дхармакайю. Самантабхадра передал их будде Ваджрасаттве на уровень Самбхогакайи. Последний даровал их Прахеваджре, которого относят к измерению Нирманакайи.

От Гараба Дордже линия передачи распространялась через Манджушримитру, Шри Сингху, Падмасамбхаву, Вималамитру и Вайрочану. Что интересно, Гуру Ринпоче был родом из Уддияны, существовавшей меж Афганистаном и Пакистаном; Манджушримитра был индийцем, Вайрочана — тибетцем, Вималамитра — кашмирцем, а Шри Сингха — появился откуда-то из-за гор Памира и Каракорума. И это лишний раз свидетельствует: учения Дзогчена не имеют каких-то национальных, временных или пространственных ограничений.

Мать Гараба Дордже, Судхарма, была дочерью царя Уддияны. Еще в молодости она приняла монашеские обеты, но, получив видéние во время практики, Судхарма внезапно забеременела. Испугавшись огласки, она оставила новорожденного в яме с золою, закидав ее мусором. Однако, раскаявшись в поступке через несколько дней, она вернулась к сыну и увидела, что тот, живой и здоровый, сидит и играет в золе… «Мама, — радостно воскликнул младенец, — сквозь ветки и камни все равно видны звезды!»

Она принесла сына во дворец, и все решили, что Гараб Дордже — необычное воплощение какого-то высочайшего учителя. Будучи совсем маленьким, он стал декламировать по памяти коренные тантры, например — так называемую «семенную тантру-венец» «Единственный сын всех будд», полученную им напрямую от Ваджрасаттвы. А в семь лет — победил в философском диспуте всех ученых страны. Слава о нем быстро разнеслась за границы Уддияны и достигла Индии. Весть о том, что какой-то мальчик дает учение, выходящее за пределы закона причины и следствия — основу Дхармы, весьма всполошила местных буддийских пандитов. И они отправили известного полемика, логика и интеллектуала Манджушримитру в Уддияну; тот должен был разгромить в философском споре этого «маленького еретика».

Замечу также, что в истории это не единственный случай недопонимания высочайших учений. У Ваджрного трона в Бодхгайе Падмакара объявил, что он — самовозникший будда. Но уровень развития людей в то время был таков, что они не могли поверить, будто закон причины и следствия действует не всегда, вот почему они стали поносить Лотосорожденного.

… Итак, прибыв ко двору, Манджушримитра вступил с Гарабом Дордже в энергичный диспут, однако к своему полному конфузу вскоре убедился, что воззрение, излагаемое мальчишкой, абсолютно неуязвимо, более того — полностью превосходит его собственные интеллектуальные способности. Самонадеянный Манджушримитра, слывший величайшим ученым, признался Гарабу Дордже, что явился с единственной целью — победить в споре! Он выразил нижайшее раскаяние и попросил взять его в ученики. Гараб Дордже тут же простил индийского ученого, но распорядился собрать все свои аргументы, при помощи которых была одержана победа, в единый обстоятельный труд. Этот текст, «Созерцание бодхичитты», сохранился до наших дней.

Квинтэссенцию наставлений Прахеваджры и, следовательно, всего учения Дзогчен, можно свести к так называемым «Трем Заветам Гараба Дордже», которые он оставил в момент перехода в Радужное тело. Вот они:

Первый завет — ознакомление с природой собственного ума. Мы получаем Прямое введение в природу собственного ума от компетентного и аутентичного учителя.

Второй завет — мы не остаемся в сомнении. Но в каком? В том, чтó именно получили — хотя этот термин условен, потому что «получить природу ума» от кого-то невозможно, ведь она и так неразлучно пребывает с нами. Единственное, что мы обрели — указующие прямые наставления и «вкус сахара», который нельзя с чем-то спутать. Правильнее всего назвать его «недвойственным знанием». Необходимо возобновлять и приумножать этот непосредственный опыт в повседневной личной практике, и тогда наши сомнения вновь и вновь будут саморастворяться, пока не исчезнут навсегда.

Третий завет — мы продолжаем так дальше, то есть посвящаем себя практике, пока не достигнем полной реализации — непрерывного нахождения в недвойственном состоянии мгновенного присутствия, или осознавания.

Первый завет непосредственно демонстрирует на практике: наше состояние освобождено, освобождено прямо сейчас! И основа этого состояния — сущность, природа и энергия. Это не три отдельные вещи, а их совокупность, как у зеркала: его пустотная сущность; потенциальность, то есть способность отражать, и непрерывное проявление отражений. Если бы зеркало не было изначально «пустым», оно не смогло бы вообще ничего отражать — в нем «не хватало бы места» чему-то иному. И потому отражения возникают из пустоты, исчезая в ней же.

Мы освобождены, значит нет ничего, что может прийти извне, «дополнив» или «обогатив» нас, потому что мы и так имеем все и изначально совершенны. Мы — как бедняк, как нищий, который мирно спит в пещере, подложив под голову огромный самородок золота, не подозревая о его реальной ценности… Нам нечего получать, нечего ожидать, не на что надеяться или предвкушать, незачем огорчаться, если ожидания не сбываются. Нужно лишь умело использовать то, что уже имеется! Нет смысла «выходить за границы», «открывать третий глаз», стремиться достичь «иного измерения», каких-то райских обителей, «седьмого неба», девятой степени архатства; наоборот, следует погрузиться внутрь и постичь собственное состояние.

Осознайте следующее: разница лишь в том, что наша личная сансара обусловлена иллюзорным видением и неуправляемым потоком мыслей; нирвана же — это чистое присутствие, которое в учениях Ати называется «ригпа». И от полной реализации нас отдаляет лишь тотальное непонимание этого факта. Вот почему утверждается, что главное в Дзогчене — не созерцание (практика), но воззрение. Однако помните: воззрение Дзогчена не изложено в тысячах томов комментариев, как это принято в школах, подобных Гелуг, ибо его нельзя сформулировать словами. Воззрение Дзогчена — это понимание сути, достигнутое путем личного опыта.

Гараб Дордже сказал так: «При возникновении мыслей мы наблюдаем и присутствуем в них». Мысль возникает, и мы оказываемся в ее измерении. И тогда мысль самоосвобождается, а мы не следуем за нею. И это означает, что мы тоже самоосвобождаемся. После этого уже не столь важно: появляются ли мысли, или мы, наоборот, полностью свободны от них.

Большая ошибка считать Дзогчен состоянием «вообще без мыслей». Состояние без мыслей, нахождение в каком-то «промежутке» между ними — всего лишь очередное переживание, возникающее в двойственном уме. Если бы просветление заключалось в состоянии безмыслия, достаточно было периодически бить себя по голове чем-то тяжелым, чтобы «отключаться» от мыслей. Но это — точно не просветление!

Естественное состояние полностью запредельно оценивающему уму, равно как и не подвластно закону причины и следствия. Мадхьямаки утверждают, что пустота может быть познана мыслью, но с высоты воззрения Ати-йоги любая попытка «ухватить», «удержать» шуньяту будет лишь очередной двойственной рассудочной деятельностью, а не состоянием Великого Совершенства. Об этом отлично сказал в начале семнадцатого века йогин Целе Нанцог Рангдрол: «Иссохшая теория концептуального мыслетворчества, возникшая из бесчисленных спекуляций и множества противоречий, не имеет ничего общего с видением природы своего ума».

Другой непревзойденный практик, Гампопа, отметил как-то: «Адепты Парамитаяны упражняются в медитации, опираясь на тексты, умозаключения и убежденность, что взаимозависимое происхождение и прочее переживаются на опыте, оставаясь при этом лишенными самосущей природы. Подобным образом они "создают" пустотность, движимые преданной устремленностью. Такова Мадхьямака, подразумевающая двойственное восприятие, участвующее в поддержании идеи о существовании медитирующего и объекта медитации. Но подобным образом не реализовать воззрение!»

Я хочу, чтобы вы хорошенько запомнили, поэтому повторюсь… Дзогчен — это не путь преображения, как тантра, а путь самоосвобождения. Мгновенно постигнув в результате прямой передачи «вкус» природы собственного ума, мы повторяем этот опыт снова и снова и полностью убеждаемся в его действенности. Именно поэтому не столь важно, какие мысли приходят в голову: вследствие постижения чистой и незамутненной природы ума мы осознаем, что все они — ее неотъемлемые проявления. И тогда мы неизменно находимся в «ригпа», состоянии присутствия.

Но чистое присутствие — не безмятежное пребывание в покое и умиротворенности, то есть в «заблокированном» состоянии безмыслия. Оно включает в себя все проявления, в первую очередь — движение, ведь и оно — часть нашего состояния. Движение свидетельствует о творческой и непрерывной энергии пространства, о его потенциале. Все пространство буквально пронизано им! И даже сам исторический Будда вначале не был свободен от ошибок. Лалитавистара-сутра говорит, что Шакьямуни пребывал на берегу Нараньяны в «самадхи неподвижности», когда Будда Нерушимые Небеса явился пред ним и произнес: «Твое медитативное состояние несовершенно! С его помощью не достичь абсолютного. Просто наполни свой ум светоносностью». И Гаутама тут же навсегда оставил «заблокированное самадхи», осознав, что это в корне неверный путь.

Движение наших мыслей можно сравнить с бурными океанскими волнами: они непрестанно возникают, колышутся, играют и неизменно исчезают, но все происходит лишь на поверхности. Стоит погрузиться немного глубже, как мы увидим: океан всегда спокоен. Если мы постигнем это на опыте, последний приведет к тому, что любая мысль будет мгновенно самоосвобождаться. И тогда нет никакой необходимости отказываться от «плохих» мыслей, отгонять их, как в Сутраяне; равно как отпадает надобность преображать мысли, уподобляясь практикам Ваджраяны. Соответственно, на все окружающие предметы или явления больше не навешиваются никакие ментальные «ярлыки»: «это мне нравится», «не нравится», «а вот к этому я вообще безразличен».

И тогда мы окончательно свободны!

Глава 130. ЗА ПРЕДЕЛАМИ ПОНИМАНИЯ

— Окончательная реализация Дзогпа Ченпо выходит за пределы понимания обычного ума. Как-то великий тибетский практик Миларепа пошел на прогулку, сопровождаемый одним из самых преданных учеников — Речунгпой. Внезапно погода испортилась, полил дождь, а потом с неба начал сыпаться град. Речунгпа едва успел укрыться за каким-то огромным валуном. Когда непогода миновала, он двинулся на поиски своего мастера. Миларепы нигде не было видно, но откуда-то раздавалась его веселая песня. Ученик наткнулся на валявшийся на земле старый ячий рог, и звуки явно доносились оттуда! Он встал на четвереньки и заглянул внутрь: там восседал его коренной гуру, который пел: «Вот каким все является на самом деле!» Причем, по заверению самого Речунгпы, ни рог не стал больше, ни Миларепа — меньше!

Еще одна поучительная история, произошедшая с этим удивительным тибетским йогином-поэтом, рассказывает следующее. Слава о Миларепе постепенно распространялась по всей стране. Как-то один знаменитый, важный и слегка завистливый ученый монах решил навестить отшельника, чтобы вызвать его на философский диспут. Он добрался до пещеры Миларепы и, прямо при учениках, надменно бросил:

— Эй, деревенщина, скажи, материально ли пространство? (надо отметить, что у Миларепы вообще не было никакого общепринятого «буддийско-монастырского» образования)

— Конечно! — тут же отозвался нгакпа.

«О, вот тут-то этот бывший бонский колдун и сел в лужу!» — возликовал ученый. Однако Миларепа схватил свою клюку и постучал ею по воздуху. И тут же раздался гулкий звук, будто вовсю колотили по дереву или барабану!

Озадаченный монах открыл было рот от изумления, но быстро придумал еще один каверзный вопрос:

— Ну хорошо, тогда ответь, материальна ли скала?

— Конечно нет! — воскликнул йогин и с легкостью просунул руку сквозь камень.

Ученый был полностью посрамлен!

На эту же тему высказался когда-то великий индийский махасиддха Сараха: «Тот, кто думает, что вещи материальны, крайне глуп! Но еще глупее тот, кто утверждает, что они не существуют».

Кстати, как и у большинства остальных махасиддх, жизнь Сарахи была полна необычных деяний. Вначале он изучал Сутраяну и обременял себя обетами, в том числе — конечно же запретом на употребление опьяняющих веществ и общение с противоположным полом. Но однажды он повстречал прекрасных девушек, оказавшихся дакинями, и те поднесли ему четыре чаши крепкого вина. Сараха долго отказывался от подношения, но потом все же выпил и тут же испытал четыре состояния безмерной радости.

Потом Сараха пошел изучать Дхарму в огромный монастырь Наланда; некоторое время он внешне соблюдал монашеские обеты, но тайным образом практиковал тантру. Затем, получив знаки, что его настоящим учителем должна стать женщина-дакини, он повстречал ее на местном базаре и взял в жены. Пятнадцатилетняя девушка оказалась из очень низкой касты: она была лучницей и сама изготавливала стрелы. Однако именно жена и являлась тайным источником новых учений, а Сараха — всего лишь их проводником.

Семья нищенствовала: девушка трудилась или собирала подаяние, а Сараха практиковал и пьянствовал. За все эти проступки он подвергся общественному порицанию. Однако, появившись перед разгневанными жителями города, Сараха не только спел им свою знаменитую «Ваджрную песнь», но и гордо заявил: «Вот теперь-то, женившись, я полностью соблюл все свои обеты!»

Да и другие махасиддхи отличались необычным поведением. Уже упомянутому мною Вирупе однажды пришлось по нраву вино в придорожной харчевне. Однако денег у бродячего нгакпы конечно же не нашлось. Тогда он пообещал девушке-служанке, что «расплатится до заката», — и уселся за стол. Вирупа пил и пил, а солнце все не садилось и не садилось! Когда слухи о странном йогине дошли до царя, тот немедленно пожелал его увидеть. Однако Вирупа исчез, и правителю пришлось полностью оплатить огромный чужой счет.

Но вернемся к воззрению и методам Великого Совершенства. Я уже сказал, что первый завет Гараба Дордже заключается в прямом ознакомлении с природой ума. Говорится так: «Постигнув главное, ты одновременно постигаешь и все остальное». Именно поэтому, получив прямое введение, мы рано или поздно опытным путем убеждаемся: ни собственные мысли, ни сторонние ситуации не являются чем-то внешним, а значит — двойственным. Они — часть нашей исконной природы и незамутненного восприятия. Если же при появлении мысли срабатывает традиционная и привычная идея: «Это — я. Это — моя мысль. Мысль возникла в результате контакта с таким-то внешним объектом. Этот объект либо нравится мне, либо я его отторгаю. От подобных мыслей надо избавиться»… — и тому подобное, то мы моментально вовлекаемся в ситуацию, снова и снова попадая в круговерть сансары.

Знаменитый мастер и ученый древности Лонгчен Рабджампа сказал когда-то: «Единственное поведение — вне действий, отказа и принятия». А выдающийся средневековый практик Джигме Лингпа подтвердил: «Поведение самоосвобождения, в котором ничего не предопределено, устраняет негативные обстоятельства и понятия радости и горя»… Какой можно тут сделать вывод? Наше поведение не улучшается благими поступками и не ухудшается негативными, ибо они являются лишь последствиями деятельности ума и не существуют вне его… То же самое можно сказать и о ментальных состояниях. Допустим, практикуя предшествующие уровни Дхармы, мы ищем какие-то «противоядия» от клеш-омрачений, то есть наших страстей и эмоций. Но неблагая эмоция — лишь мысль, а противоядие от нее — всего лишь еще одна дополнительная мысль. Пытаться избавиться от первого при помощи второго — все равно что смывать кровь кровью.

Вот почему, когда Гампопа поведал своему учителю, Миларепе, о достижении непревзойденного опыта в самадхи посредством медитации в соответствии с наставлениями новой школы Кадам, тот лишь ехидно рассмеялся: «Давя ногами песок, никогда не получишь масла! Лучше практикуй наставления, которые дам тебе я». Когда же через несколько лет Гампопа решил покинуть своего коренного гуру, чтобы согласно его воле отправиться практиковать на гору Дагпо, тот взялся проводить ученика по узкой каменистой тропинке. Устав, они немного передохнули на валуне, и тогда Миларепа молвил: «Пожалуй, настало время даровать тебе последнее наставление!» Он задрал рваную старую юбку и продемонстрировал ошеломленному Гампопе тощий мозолистый зад. Йогин воскликнул:

— Ты — практик Махамудры! И посему не растрачивай жизнь на свершение добродетельных поступков тела и речи: так ты только окончательно утратишь изначальную пробужденность, полностью свободную от двойственного мышления. Видишь эти мозоли? Я упорно сидел на заднице, практиковал и добился постижения! Поэтому не ищи легких методов, не вовлекайся в процесс обретения мирских целей. И, когда внутри зародится подобное постижение, ты узреешь в этом дряхлом деде самого Будду. Это и есть мое последнее наставление!

— Итак, необходимо четко осознавать главное, придавать меньше значения второстепенному. Сам Шакьямуни вопрошал у своих учеников, ошибочно считающих, что принятие монашеского сана однозначно является некой «гарантией» реализации: «Как бритье головы может считаться просветлением? Как могут быть просветлением шафрановые одежды? Как могут омовения или отказ от послеполуденной пищи являться просветлением?»

Казалось бы, мы можем подпрыгнуть от радости: «Теперь я свободен! Могу думать, говорить и поступать, как пожелаю!» … Однако в тантре Дзогчена «Спонтанное состояние чистого присутствия» указывается: «Веди себя, считаясь с другими». Вот почему мы, обладая высшим воззрением, тем не менее обязаны учитывать текущую ситуацию, в которой находимся, а также традиции, мнения и потребности обычных людей.

Настоящий практик Дзогчена (и я говорил об это уже сотни раз) не должен выделяться экзотическим видом, нестандартным и бросающимся в глаза поведением или какими-то вызывающими поступками! Иначе, наблюдая за такими неадекватными людьми, их странными одеждами, нелепыми действиями, «магическими жестами», непонятными возгласами и кривляньями, сограждане могут прийти к неправильному выводу: «Это какие-то очень духовные люди! Наверное, именно так и ведут себя настоящие буддисты». Но этим вы только дискредитируете себя, учителя и Дхарму в целом.

Я еще раз внимательно оглядел пеструю толпу, собравшуюся на спортплощадке, и скептически прикинул: «Мда-а, понимающие и послушные тут собрались ученички, нечего сказать!»

— Главное нерушимое обязательство в буддийской Тантре гласит: «Всегда находиться в чистом видении». Но главная самайя Дзогчена иная: «Пребывать в непрерывной осознанности». Поэтому я всегда советую: «Уважайте чужую ситуацию! Соблюдайте законы страны, где живете! Не создавайте проблемы ни людям, ни себе, ни Сангхе»…

При этих словах цепкая память услужливо напомнила мне изрядную пачку долларов, перебираемую пухленькими пальчиками организаторши, но я лишь вздохнул и вежливо промолчал.

— Искреннее, уважительное, доброжелательное поведение, не выделяющее вас среди других, — и есть результат хорошей и стабильной внутренней практики. Разве что по позитивному отношению к людям иногда можно будет понять, что вы представляете нечто большее.

Тут я непроизвольно потер коленку, вспомнив девчонку, бесцеремонно снесенную толпой у входа.

— Еще один совет: лучше вообще не распространяться среди друзей и знакомых о своей буддийской практике, а уж тем более — не обсуждать с ними отдельные аспекты учения. Тем самым вы окажете уважение коренному ламе, Дхарме и линии передачи. Бесчисленное количество вполне обычных и неприметных жителей того же Тибета было крестьянами, погонщиками скота, каменотесами, но при этом — практиками Махамудры или Дзогчена. И только по определенным признакам после их смерти люди иногда узнавали о высочайшей реализации, обретенной ими еще при жизни.

В Дзогчене нет никаких видимых правил и установок, навязываемых извне, вот почему нам нужно быть особенно внимательными к собственному поведению. Мы обязаны каждый миг отдавать себе отчет в добродетельных или вредных поступках и их последствиях, которые могут проявиться в тех или иных жизненных ситуациях. И это называется «быть в непрерывном присутствии». То же самое касается нашего отношения к остальным буддийским колесницам, школам и уровням. Мы обладаем высшим воззрением, но, находясь в осознанности, уважаем, принимаем и применяем при случае их правила игры. Именно так мы работаем со вторичными обстоятельствами. Допустим, если мы решили выполнить практику Зеленой Тары, относящуюся к Крия-тантре, то однозначно не станем подносить алкоголь и мясо, как это принято во внутренних тантрах. Или, попав в чей-то монастырь, будем неизменно исполнять общепринятые правила. Так же уважительно нужно относиться и ко всем сторонним духовным ритуалам и традициям, присущим любой стране.

Если рассматривать эту тему более глобально, можно сказать и так: находясь на самой вершине и обладая подобным высочайшим воззрением, мы больше не отказываемся ни от чего, в том числе — даже от методов низших колесниц. Хоть мы и считаем их второстепенными, но иногда используем (по собственному разумению) в качестве вспомогательного средства… К примеру, внезапно хлынул дождь. При необходимости выйти на улицу, мы берем зонт; потом возвращаемся домой абсолютно сухими, а его складываем и возвращаем обратно на вешалку. Разумно захватить зонт в непогоду, но глупо носить его постоянно, особенно когда ярко светит солнце. Именно поэтому, практикуя Дзогчен, мы вольны применять изредка, если уж имеется такая насущная необходимость, даже запретительные обеты Хинаяны. Особенно это касается людей, имеющих серьезные проблемы с алкоголем, табаком и прочими вредными привычками. Но мы ни на миг не забываем и не отказываемся от высшего воззрения Ати-йоги.

࿇࿇࿇

И тут действительно разразился внезапный и короткий летний ливень. Свинцовые капли звучно лупили по натянутому тенту. Получив такое весомое подтверждение, Ринпоче молча указал пальцем вверх и потянулся за чаем.

Глава 131. «НЕ НАДЕЙТЕСЬ, НЕ ИЩИТЕ…»

Дождик лил от силы минуту-две. Потом облака мигом сдул бриз, и на небе воцарилось майское солнце. От белого тента повалил пар.

— Итак, учение Дзогчен освобождает нас от двойственного мышления, привычных рамок и жестких стереотипов: даже тех, что относятся к традиционному буддизму. К примеру, если вы, будучи новичком, заявитесь в любую из тибетских школ Махаяны или Ваджраяны, первое, что дадут вам — это Прибежище; вполне возможно — даруют буддийское имя. И затем лама (в полном соответствии с тысячелетней традицией) пошлет вас выполнять так называемое «нгóндро»… Что такое нгондро? Это предварительные практики, которые надо сделать до того, как вас допустят до более высоких и тайных наставлений; своего рода «пропуск» в Ваджраяну. Нгондро состоит из четырех частей, и каждую необходимо выполнить по сто одиннадцать тысяч раз. И это — всего лишь минимум!

Первая часть — это ритуал принятия Прибежища, выполняемый одновременно с простираниями. Мысленно мы визуализируем пред собой Древо Прибежища, на уровне речи — повторяем формулу Прибежища, а наше тело — выполняет простирания. Мы складываем ладони, прикасаемся ими к трем ваджрным центрам, затем наклоняемся, скользим руками по полу, вытягиваясь во всю свою длину, и встаем.

Вторая часть — практика Ваджрасаттвы. Это мощнейшая очистительная тантрическая медитация, которая не только ликвидирует потенциал негативной кармы, накопленный в предыдущих воплощениях, но и бесповоротно трансформирует наши клеши-омрачения в «пять мудростей». Здесь мы делаем соответствующие визуализации, повторяем стослоговую мантру, и тогда из нашего ума решительнейшим образом выметаются любые негативные впечатления.

Третья практика — подношение мандалы. Мы размещаем на серебряной мандале подкрашенный рис, смешанный с кусочками драгоценных и полудрагоценных камней и металлов, в уме преображаем их в мыслимые и немыслимые источники наслаждения, удовольствия и богатства, включая объекты собственных привязанностей, после чего от всего сердца подносим в дар многочисленным буддам и другим просветленным существам. Такой акт бескорыстного даяния не только взращивает щедрость, но и ликвидирует умственный настрой, присущий беднякам и прочим неудовлетворенным личностям, например, асурам и голодным духам. Мысленно оперируя неисчислимыми богатствами и тут же с радостью расставаясь с ними навсегда, мы формируем и взращиваем менталитет неизмеримо богатого и невероятно щедрого человека. И тогда в дальнейшем все у нас однозначно будет в избытке. Но и не только: в нашей голове прочно накапливаются впечатления счастья, обретаемого в результате акта бескорыстного даяния, а также мудрость, возникающая от понимания, что на самом деле дарящий и одаряемые — нераздельное целое.

Четвертая часть называется «гуру-йога». Несмотря на то что она входит в предварительные упражнения, именно гуру-йога является основой всех тантрических практик. Здесь мы на личном опыте убеждаемся, что природа нашего ума нераздельна с природой ума коренного ламы и всех просветленных существ. Гуру-йога на тибетском будет звучать как «ламей налджор»: «нал(-ма)» — естественное состояние; «чжор» — обладание знанием о нем. Обладать знанием, как оно есть, — значит пребывать в состоянии, аналогичном состоянию ума Будды.

Однако компетентный учитель, осуществляя передачу Дхармы, обязан ориентироваться на текущую ситуацию своих учеников. Так поступал и сам Шакьямуни. К примеру, бесполезно проповедовать в мире слонов, общаясь на языке людей… Бессмысленно давать людям то, что они не в состоянии понять; безрассудно также нагружать их второстепенными занятиями и подробностями, уводя в сторону от самого главного. Нгондро является превосходной практикой, и я не против его выполнения. Но в первую очередь мне нужно исходить из ситуации своих учеников, до предела загруженных заботами и проблемами современного мира.

Наша жизнь по скоротечности подобна вспышке молнии и иссякает быстрее, чем вода, падающая с горной кручи. Она может прерваться в любую секунду! Это одна из главных мыслей, что пытался донести до нас Будда. Я знал людей, чьи буддийские наставники распорядились: «Тебе нужно заняться нгондро!» Но те или еще не выполнили задание за пять-семь лет, или полностью утратили интерес к Дхарме. А некоторые вообще умерли, так и не добравшись до завершения предварительных практик.

Допустим, к ламе обращается тяжело больной ученик с просьбой дать передачу-лунг на действенную практику от смертельного недуга, возникшего вследствие провокации вредоносных существ. Но гуру (опять же в полном соответствии с традицией)… отсылает его делать нгондро! Заметьте: человек нуждается в неотложной помощи, и мощная гневная практика Ваджрапани или Гаруды могла бы продлить его жизнь. Но он, по сути, получает отказ, так как учитель не удосужился войти в его ситуацию.

К примеру, вы повстречали на улице иностранца, который спрашивает: «Как пройти в музей?» Если начать рассказывать ему историю вашего замечательного города, потом перечислить названия центральных проспектов, знаменитых людей, живших в разные века, то собеседник наверняка проявит нетерпение. Если же вы вдобавок посоветуете прогуляться по чудесному зеленому парку, потом зайти в кинотеатр, библиотеку, кафе или бар, отведать там пару-тройку блюд и напитков, плюс — укажете массу уютных и тихих улочек, которые нравятся лично вам, но отнюдь не приблизят его к цели, то вскоре терпение иностранца иссякнет. В лучшем случае — в поисках действительно прямого пути он обратится к кому-то еще… В худшем — примет вас за сумасшедшего.

Но я, как последовательный учитель Дзогчена, опираюсь в первую очередь на Три Завета Гараба Дордже, которые говорят нам: «Вначале — самое главное!» … Если бы Гараб Дордже считал, что начинать надо именно с нгондро, он ввел бы еще одно правило. Но он четко и недвусмысленно указывает: «Первое — это прямое ознакомление с природой ума». Вот почему на каждом ретрите я даю именно его, а не занимаюсь второстепенными вещами: Прибежищем, буддийскими именами, обетами или тантрическими посвящениями. Мы всегда начинаем с главного.

Прямое ознакомление на тибетском называется «ригпей ванг цэл». И Падмасамбхава свидетельствовал, что именно получив ригпей ванг цэл, пробуждались и будут пробуждаться будды всех трех времен: настоящего, прошлого и будущего. Не испытав его, утверждает Гуру Ринпоче, невозможно достичь просветления!

Еще раз повторюсь: «Постигнув главное, мы одновременно постигаем и все остальное». Так было и так будет на протяжении всей истории существования учений Ати в нашем мире. Вот почему воззрение Дзогчена вступает иногда в видимые противоречия с взглядами иных «постепенных» школ. К примеру, еще одним камнем преткновения является вегетарианство. «Правильные» буддисты заявляют: «Мы обладаем состраданием и потому не употребляем в пищу мясо, чтобы не участвовать в убийствах животных!» Такой подход, несомненно, имеет какое-то отношение к состраданию, хотя напомню, что даже сам Будда Шакьямуни не отказывался от мяса. Однако если рассматривать проблему убийства животных с высоты воззрения Дзогчена, легко убедиться, что это лишь малая толика бодхичитты. Ее можно назвать «малым состраданием». Но почему?

Давайте исходить из следующего неоспоримого факта: говядина, которая попала к нам на стол, является частью туши уже убитого животного. Мы не участвовали в поимке, забое и разделке, то есть в убийстве, равно как и не просили, чтобы эту корову умертвили специально для нас. Но корова все равно мертва. И это факт! Корова, замечу, несомненно вынуждена и в следующих перерождениях скитаться в сансаре, ибо заслуги, накопленные ею во время пребывания в теле животного, абсолютно ничтожны. Ведь на протяжении жизни она не могла практиковать Дхарму, не слышала ни единого наставления, а даже если и слышала, то все равно ничего не поняла. Поэтому она обречена перерождаться животным еще миллионы кальп подряд.

Что можем сделать лично мы? Человек, не являющийся практиком Дзогчена, с удовольствием съест на обед хорошо прожаренный бифштекс или аппетитный кусок колбасы, абсолютно не задумываясь о судьбе убитого животного. Но люди, избравшие путь Ати-йоги, находятся в осознавании не только своей ситуации, но и чужой, поэтому они поступят совсем по-другому. И для этого существует определенная практика употребления пищи; правда здесь я хочу подчеркнуть: именно любой пищи или напитков, а не только мяса. Мы не поглощаем еду безразлично, лишь бы набить свой живот. И не готовим ее, желая сделать щедрое подношение каким-то буддам, идамам и местным охранителям, которые, кстати, в подобных подношениях вовсе не нуждаются… Нет! Мы употребляем мясо осмысленно и с правильной мотивацией, чтобы это бедное животное после нашей полной реализации обрело бы благие причины и рано или поздно столкнулось с Дхармой.

После того как мясо попало в желудок, переварилось и усвоилось, корова тоже стала частицей нашей плоти. Поэтому таким образом мы установили тесную физическую связь, подкрепленную, кроме того, нерушимым обязательством вызволить животное, равно как и миллионы других несчастных существ, из оков сансары… Утверждается так: если в прошлом у тебя не имелось связей с тем или иным буддой, учением и учителем, то нет и малейших гипотетических возможностей повстречаться с ними в будущем. Говорится даже, что пусть лучше будут установлены негативные связи с Дхармой, чем вообще никаких. Собака, случайно укусившая Будду за ногу, находится в более предпочтительной ситуации, нежели человек, никогда с ним не сталкивавшийся. И ключевое слово здесь — связь!

Но теперь, в результате проведения специальной практики, у коровы появился минимальный шанс, который, несомненно, может развиться в будущем. Чем быстрее реализуетесь вы сами, тем выше коровьи гарантии, что она сможет переродиться в человеческом воплощении — где-либо среди учеников, близких или знакомых — и получить от вас драгоценный освобождающий дар Дхармы. Вот такой подход мы и называем «высшим состраданием»! Он тесно связан с ясностью и осознанностью, с которыми мы употребляем любую пищу.

Как я и сказал, этот принцип касается не только мяса. Буддисты-вегетарианцы пребывают в счастливой уверенности, что уж они-то точно не способствуют смерти живых существ. Но это заблуждение, если не сладкий самообман! При выращивании и переработке фруктов, овощей и злаковых; мелиорации, культивации и опылении полей гибнут уже не тысячи, а миллиарды или триллионы живых существ! В первую очередь — это конечно же насекомые, но не только они, а еще птицы, рыбы, земноводные и полевые животные. Задумываются ли над этим вегетарианцы, когда отправляют в рот кусок хлеба или ложку риса? Да и скот, который дает нам молоко, или домашняя птица, приносящая яйца, если и не гибнут, то содержатся в ужасных условиях, неизбежно приводящих к множественным страданиям. Увы, но таков сам процесс пребывания в мирах сансары, ибо их суть — страдание. Поэтому высшее сострадание должно неизбежно сопровождаться ясностью и пониманием ситуации всех живых существ, а не только отдельных крупных животных.

Итак, основа практик Ати-йоги — пребывание в мгновенном присутствии. Но мы, как я уже упоминал, вольны использовать и любые другие методы. В частности, я всегда даю множество лунгов-уполномачиваний на практики Ану-йоги, относящейся к Ваджраяне, и ни в коем случае не ограничиваю вас в их применении. Единственно, о чем я постоянно упоминаю и на чем делаю особый акцент, это гуру-йога. Это действительно царь всех практик! Когда ученики спрашивают: «Как мне преодолеть такое-то препятствие?», «Как излечиться?», «Как достичь того-то?», «Какая практика должна быть основной?» — я неизменно отвечаю: «Делайте гуру-йогу!»

Если вы вникли в ее смысл, то в высшую гуру-йогу может превратиться любая садхана Ваджраяны. Более того, правильное понимание сути гуру-йоги позволяет вам объединять и исполнять все ваджрные обязательства, принятые ранее по любым тантрическим посвящениям.

Великий ученый Мипхам Ринпоче дал как-то такое сущностное наставление: «Не нуждаясь в длительном изучении, осмыслении и практике, обычный городской йогин в состоянии достичь уровня держателя знания с наименьшими трудностями. Такова сила глубочайшего из путей!»

Не имеет ни малейшего смысла гоняться за новыми и новыми посвящениями, усложнять уже имеющееся или хвататься то за одно, то за другое! И здесь мой основной совет однозначно заключается в следующем. Возьмите десять главных вещей. Затем выберите из них пять наиболее важных. Из пяти сделайте три. Из трех — оставьте самую суть. Ее и практикуйте!

Допустим, вы получили несколько полноценных тантрических посвящений. Выберите одно, которое наиболее подходит к жизненной ситуации и склонностям. Если у вас напряженный ритм жизни, катастрофически не хватает времени на полную садхану — определитесь, в чем состоит ее смысл, и практикуйте главное… Хотите еще короче и сущностнее? Тогда все сведется к трем семенным слогам. Если и это кажется слишком сложным, ваша практика может состоять лишь из первоосновы всех звуков. Главное здесь — понимать смысл и суть!

В противном случае — я подразумеваю любителей все усложнять и искать скрытый смысл и «дополнительное истолкование» в любом слове или действии — вам лучше обратиться не к практике, а к энциклопедии!

«Говоря по сути, этот простой ум должен быть оставлен таким, каков он есть, и никак иначе». Это сказал Целе Нанцог Рангдрол. И потому учения Ати недаром называют еще «Великим Недеянием». Патрул Ринпоче говорил: «Если не держишься за прошлое и не предвкушаешь будущего, ничего не остается, как пребывать в свободном, раскрепощенном и безыскусном состоянии своего обычного ума». Поэтому помните: чем сильнее вы стремитесь достичь чего-то, чем чаще задумываетесь или предвкушаете грядущее «просветление», чем больше стремитесь повторить, воспроизвести в личной практике достигнутые ранее необычные ощущения, «вибрации» и прочие побочные эффекты, тем увереннее отдаляетесь от главной цели!

«Ньямы», личные переживания, однозначно свидетельствуют о продвижении по пути Ати-йоги: без их присутствия ваша практика, скорее всего, топчется на месте или даже деградирует, но желание обязательно повторить сегодня то, что вы испытали хоть вчера, хоть год назад, является большой ошибкой. Ее имя — привязанность к результатам практики.

Гуру Ринпоче предупреждал, что надежда на плод в Дзогчене — это мара воззрения, то есть очень серьезная и опасная ошибка. Заблуждаясь в воззрении, вы неизменно будете заблуждаться и во всем остальном… Но если в других школах основа — это что-то, от чего мы отталкиваемся, путь — это дорога, которую мы обязаны преодолеть, чтобы обязательно достичь цели — плода, то основа, путь и плод в Дзогчене — изначальное состояние. И они существуют в своем неизменном единстве. Основа равна пути и равна плоду, вот почему достигать нам, по большому счету, нечего.

Поэтому не привязывайтесь, не ожидайте, не надейтесь и не ищите. И тогда все проявится само собой. Постигнув главное, вы неизбежно постигнете и все остальное… Еще раз: «Если возникают мысли, — учит нас Гараб Дордже, — сохраняйте присутствие в этом состоянии. Если мысли не возникают — сохраняйте присутствие и в таком состоянии… Присутствие одинаково в любом состоянии».

Я очень хочу, чтобы вы осознали эти наставления, запомнили их и применяли в жизни.

Глава 132. ЛОВУШКА

«Все, сегодня — отдых! — подумал я. — К черту поиски! Воскресенье!» Меня жутко тянуло прогуляться в одиночестве по своим достопамятным детским местам, и я не стал прощаться с Леонидом, а резво устремился домой, преодолев подъем за рекордные тридцать минут.

У порога домика повстречалась хозяйка. Она копалась в земле, окучивая розовые кусты.

— А у вас были гости! — приветливо воскликнула она.

Я не подал виду, что удивился. «Наверняка Сергей»…

— Да? И кто же? Такой высокий…

— Нет-нет! Наоборот, низенький плотный… — хозяйка непроизвольно потянулась рукой к шее, словно хотела что-то показать.

— С повязкой? — помог я.

— Да-да, точно! — облегченно произнесла женщина. — Назвал вас по имени, сказал, что вот-вот должны подойти, и попросился подождать. Мол, пришел по делу…

— И когда это было?

— Часа два тому назад. Я провела его во дворик, усадила в шезлонг, а сама отвлеклась по хозяйству. Минут через сорок вернулась, а вашего друга уже не было… Не дождался, наверное… Что-то не так?

— Да нет, все в полном порядке! Сам его ждал. Думаю, еще увидимся. Спасибо!

Я прошел в комнату и огляделся. Ага, здесь несомненно был обыск! Тщательный, осторожный, но его следы бросались в глаза. Левая сторона подушки не была симметрична шву на простыне. Складка на одеяле, специально оставляемая мною в таких случаях, исчезла. Были и другие приметы. «Молния» на внутреннем кармашке рюкзака застегнута наглухо; я же специально не доводил ее до упора на один сантиметр. Я раскрыл ее и внимательно осмотрел содержимое. Записная книжка — моя главная ценность — покоилась в кармашке идеально ровно и вертикально, но раньше у нее был небольшой наклон… «Ну да, так и есть: основной источник информации. Вот что они искали».

«Впрочем, там хрен чего поймешь, — злорадно подумал я. — В записях про Кьюнга и бонпо сам черт ногу сломит!» А все остальное надежно хранилось в моей памяти.

С этими нехорошими мыслями я принялся натягивать длиннющие пляжные трусы, которые издалека вполне могли сойти за шорты. Путешествовать я собирался налегке: без вещей и документов, с одной лишь мелочью на маршрутку, которую ссыпал в глубокий карман на «липучке». В пакете были припасены гигантского размера бутерброды, свежевымытые овощи и бутылка воды, а в кармашке футболки по-прежнему лежало перышко Гаруды.

࿇࿇࿇

На протяжении двадцати пяти километров вдоль побережья извивались сразу три дороги. Нижняя — живописная, зеленая, узкая и уютная улочка; она петляла между многочисленных санаториев, домов отдыха и пансионатов. Средняя пересекала небольшие курортные поселки, плавно переходившие друг в друга. И верхняя — широкое современное шоссе — ныряла то туда, то сюда среди огромных скал и горных массивов, поросших лесами.

Часть дороги я проделал в полупустом микроавтобусе. Мощный фордовский мотор мгновенно домчал меня и небольшую стайку ранних курортников до середины нижней дороги. Отсюда я собирался прогуляться пешком; курортники же воодушевленно устремились в дегустационный зал местного винного завода. Полковник шел, с радостью опознавая окрестности, по которым сотни раз сновал еще мальчишкой… Вот старая шашлычная. За теми огромными деревьями прячется санаторий, где я смотрел ковбойские фильмы в летнем кинотеатре. За забором по-прежнему плещется огромный санаторский пруд, обрамленный белым мрамором, заросший лилиями и остро пахнущий тиной и ряской.

Я полностью отключился от окружающей действительности и неспешно брел по узенькому мощеному тротуару, обдуваемый копотью редких встречных машин. Добравшись до транспортной развязки, где нижняя дорога пересекалась со средней, я на минутку остановился: отсюда открывался самый лучший вид на огромный горный массив, венчавший все побережье. В ста метрах от перекрестка находилась станция канатной дороги, и там вовсю копошились техники, готовившие застекленный вагон к летнему сезону.

Часа через полтора я наконец-то добрался до цели. Это был уютный маленький поселочек — любимое место нудистов, хиппарей и секс-меньшинств. Прыгая с камня на камень на спуске, от избытка чувств я громко запел «О соле мио», безбожно перевирая текст. Моим вокальным талантам наверняка завидовал покойный толстяк Паваротти, но горы однозначно стеснялись чужих воплей и посему угрюмо молчали.

Рядом с песчано-галечным пляжем из моря вздымалась одинокая скала треугольной формы, тщетно сокрушаемая мощным прибоем. На ее вершину вел сначала узкий перешеек, а потом — крутая тропинка со щербатыми полуразрушенными ступеньками, выдолбленными в скальном массиве. С одной стороны тропинку ограждали хлипкие проволочные перила, прикрученные к проржавевшим металлическим арматуринам, вбитым прямо в камень. С трех сторон скала была отвесной. Внизу, у основания, торчали острые камни, и даже при спокойной погоде там всегда грозно рокотали волны.

Я издалека помахал скале как доброй знакомой. Усмехнулся, припомнив, как когда-то, примерно лет в пять, умудрился помочиться с самой верхотуры (что поделать — приспичило), и стал спускаться на пляж. Он был практически пустынен; на гальке безразлично валялась пара-тройка «дикарей», любителей раннего загара, какие-то мужики удили рыбу с полуразрушенного пирса: он провалился у самого берега, и прогулочные катера теперь сюда не заходили, да местный паренек исподтишка тискал свою подружку, бесцеремонно пытаясь залезть ей прямо в трусики. Та притворно вскрикивала и смущенно оглядывалась по сторонам. Груди у нее были не развитыми, а ноги — до колен облеплены темным песком и кусочками ракушек, перемолотых неумолимым прибоем. Завидев взрослого дядю, она, работая на публику, жеманно воскликнула: «Отвянь!» — затем отвесила ухажеру звонкий подзатыльник и приняла целомудренную позу, не забыв, однако, пошире расставить ноги.

«Успехов тебе, дружище!» — мысленно пожелал я, пробираясь мимо парочки по неудобной крупной гальке. И внезапно вспомнил, как сам занимался здесь подобными малоприличными действиями лет сто тому назад.

Я добрался почти что до скалы, скинул футболку, бросил рядом пакет со жратвой и пластиковые шлепанцы. Теперь следовало быть осторожным и внимательно смотреть под ноги, чтобы ненароком не наткнуться на проржавевшую иглу, оставленную на пляже прошлогодними наркоманами.

Первые полтора часа я резвился, словно упитанный дельфиненок-двухлетка, отожравшийся за сезон на жирной кефали. Потом, обессилев, выполз на пляж и уткнулся в песок. Подремав с полчаса, вновь с упоением бросился в волны… Перекусил, снова задремал, опять побежал к воде…

Так продолжалось целый день. В голове не осталось ни единой мысли о работе, служебном долге, возрасте, обязательствах. И был я сейчас не уставшим полковником с больной печенью, а прежним, досиня загоревшим мальчуганом, бесстрашно преодолевающим пенящиеся волны. Ощущения дикого счастья, восторга и беззаботности, которые я не испытывал лет сорок, прочно заполнили меня, а успевшая обгореть кожа, казалось, стала слегка потрескивать под лучами озорного солнца.

На юге темнело рано; тем более, было далеко не лето. Стоило солнцу спрятаться за скалой, стеною ограждавшей пляж с западной стороны, как тот сразу же укрылся таинственными синеватыми тенями, а прибой заметно усилился. Я окинул взглядом свое любимое место. Ранние курортники разбежались, а пацану, судя по всему, все же повезло затащить подружку в ближайшие кусты.

Полковник был совсем один. Впрочем нет: на крутом спуске, ведущем к морю, ошивалась какая-то парочка, не по сезону одетая в куртки. И это были не рыбаки. Они, не таясь, наблюдали за мною.

Я прищурился и внезапно, скорее руководствуясь ощущениями, остро и четко осознал, что это и были мои преследователи!

Ощущение счастья мигом исчезло, и голова тут же принялась беспристрастно анализировать: «Так, их двое, я один… Пустынный пляж; свидетелей нет. Плохо! Все очень плохо и серьезно».

Я начал молниеносно одеваться. Холодный ветерок стал еще сильнее; где-то высоко орали чайки. С севера поползли серо-свинцовые тучи, и на пляже стало совсем темно. Солнце теперь ярко освещало лишь самую макушку скалы.

Завидев мои приготовления, парочка решительно двинулась вниз, с трудом преодолевая оползни и крутые бетонные ступеньки. Один придерживал какой-то предмет в кармане спортивной куртки. И теперь единственный путь отступления с пляжа был отрезан.

«Вот уж хрен! — мелькнуло в голове. — Вы-то эту местность совсем не знаете, а я здесь, как дома!» Я развернулся и быстрым шагом пошел в обратную сторону, прямо к скале. За ней, как я помнил, когда-то существовал узенький опасный перешеек и крутой подъем — едва заметная тропинка над высоким обрывом. Она вела прямо в гору, а дальше — в поселок. Как-то в детстве я мужественно выкарабкался по ней наверх, скользя по осыпающемуся красному грунту и судорожно хватаясь за ветки могучего сине-зеленого можжевельника, прочно вросшего корнями в скальные породы.

Полковник ускорил шаг, потом побежал. Прыгать в пластиковых тапках по камням было тем еще удовольствием, но все же я значительно опередил своих преследователей, почти добравшись до перешейка, ведущего к скале. А потом остановился и замер, глядя под ноги. Там равнодушно баламутилась свинцовая вода, прорезаемая валами белой пены. За какие-то полчаса она мгновенно утратила свою ласковую синеву с оттенками изумруда.

Спасительный путь был разрушен! Его больше не существовало. Совокупность ветра, солнца, волн и весенних ручейков привела к тому, что узенькая тропинка рухнула, осыпавшись в море. И под ногами зияла пропасть. Это была ловушка.

У меня оставалась единственная дорога, и она вела на скалу. Я сбросил шлепанцы прямо в волны и стал перебираться через гряду огромных валунов, то и дело поскальзываясь на морском мхе и водорослях. Ухватившись за ржавую проволоку перил, я почувствовал себя немного увереннее и стал энергично подниматься по едва заметным уступам ступеней, выдолбленных, быть может, пару веков назад.

Я трижды наступил пятками на стекла бутылок и один раз больно долбанулся большим пальцем о камень… Проволока болталась туда-сюда, штыри-опоры опасно скрипели; в некоторых местах щерились ни чем не огражденные проемы. Высота росла с каждым шагом, зато здесь, по-крайней мере, было еще светло. Вскоре я почти достиг вершины и теперь стоял, судорожно переводя дух и тщетно стараясь собраться с силами.

Глава 133. ТЕНИ

Две темные тени неотступно ползли вслед за мною; им предстояло преодолеть всего половину подъема. Они не торопились. Впереди копошился тот самый крепыш; я узнал в нем человека, набросившегося на меня в сумраке близ ведомственного санатория. Его горло скрывала повязка телесного цвета — следствие моего меткого удара. Жабий рот второго кривился в довольной ухмылке, а в кармане спортивной курточки у него действительно болталось что-то тяжелое.

По их размеренным методичным движениям и видимому спокойствию стало ясно: сейчас меня будут убивать! Судя по всему, для них это было привычной и обыденной работой.

Я сделал три глубоких вдоха и резких выдоха; это помогло собраться с мыслями. Прыгать с верхотуры скалы в море, рискуя разбиться о поверхность или угодить на острые камни, было самоубийством. Я покопался в кармане, извлек оттуда всю мелочь и зажал ее в левой руке. В правой же — припрятал увесистый камень, незаметно подобранный на вершине.

И стал ждать.

— Ну вот и мы, — довольный взгляд здоровяка уставился прямо на меня. Нас разделяло каких-либо три метра, но он стоял гораздо ниже. Напарник выглядывал из-за его спины, держа руку в кармане.

Я молчал.

Толстяка явно тянуло поговорить. Но, стоило ему вновь разинуть рот, как я внезапно разжал левую руку. Из нее хлынул поток монеток, которые посыпались вниз, звонко прыгая со ступеньки на ступеньку. Крепыш, не закрывая пасти, перевел удивленный взгляд под ноги, и в это время я со всей силы швырнул булыжник ему в голову!

Это была прекрасная мишень и отличный бросок!

Раздался тупой костный звук. Мужик вскрикнул и схватился руками за лоб. Сила удара была такова, что его подбородок непроизвольно задрался, вновь представляя отличную мишень. Чем полковник и не замедлил воспользоваться, жестоко пнув его в то же самое место — по травмированному кадыку. Тот захрипел, откинулся навзничь и попутно долбанулся головой о ступеньку, потеряв сознание еще в момент падения…

«Надеюсь, ему было больно», — удовлетворенно подумал я.

Итак, первый был или уже мертв, или, скорее, в полной отключке из-за черепно-мозговой травмы. Из затылка обильно текла темная кровь.

Все произошло секунды за две-три. Рыбьеголовый осторожно отступил на шаг, не переставая улыбаться. Не сводя глаз с меня, он с заметным отвращением притронулся подошвой к голове напарника (та безвольно качнулась, озирая небо закатившимися зрачками), затем растер ногой кровь о ступеньку и безучастно произнес:

— Очень даже неплохо. Впрочем, он никогда мне не нравился: вечно путался под ногами. Да и специалист никчемный; пропустить второй раз удар в одно и то же место — непрофессионально. Но со мной такой фокус не пройдет. Знаешь, почему?

Я пожал плечами.

Тот отступил еще на шаг, поискал точку опоры и прижался спиною к проволочным перилам. Потом, вместо ответа, вытащил пистолет странной формы. К стволу был привинчен миниатюрный глушитель. Он уверенно и привычно взял оружие двумя руками и нацелился точно в мое сердце.

— А что, собственно, стряслось? — как можно спокойнее осведомился я.

— Ничего личного! — отозвался тот. — Просто такой усердный и исполнительный дурачок, как ты, нам больше не нужен. Дальше и сами справимся! Твоей единственной задачей было собрать информацию, вывести нас на контакты и на сам объект. И, знаешь, твоя записная книжечка натолкнула меня на кое-какие дельные мысли… Так что тебя просто использовали в темную! Ну а ты… ты сам напортачил и все испортил: стал вести себя непредсказуемо, тереться среди этих лам, получать какие-то дурацкие посвящения. Ты заигрался, полковник! Даже я чуток заволновался, ибо миновал денек-другой… и ты б сам все понял и во всем разобрался…

— Что понял?

Он так же безучастно ответил:

— Всё. Разгадку.

Его указательный палец удобно уместился на курке и начал сгибаться. В это время солнце наконец-то перестало освещать вершину скалы, и нас сразу же обдал ледяной поток ветра, принесшийся прямиком с гор. За спиной у меня раздались тревожные птичьи крики. «Это не чайки», — машинально отметил я, сгруппировался и бросился ему в ноги в момент выстрела.

Первая пуля обожгла мое плечо. Однако я не добрался до цели: рыбьеголовый действительно был профессионалом, ибо он просто отступил на пару шагов, расставил ноги и еще теснее вжался в проволочные перила. Нас разделяли все те же три метра, а дуло по-прежнему смотрело мне прямо в сердце.

Я сидел на ступеньке, зажимая рану. Сильно болели ребра, ушибленные или сломанные во время кувырка, больше напоминавшего падение. Внезапно я почувствовал, что левая часть груди — там, где находился кармашек футболки с пером Кьюнга, — стала заметно разогреваться, будто туда опустили уголек. Чужой палец вновь спускал курок, когда я встал, выпрямился во весь рост и, вытянув руку по направлению к своему убийце, громко произнес мантру действия Гаруды!

В его глазах мелькнуло недоумение; второго выстрела не последовало. И дальше… дальше произошло странное! Птичий крик усилился; казалось, он вот-вот преодолеет границы ультразвука. В это же самое время последний лучик с трудом выбрался из-за свинцовой тучи, и вокруг нас заиграли солнечные сполохи… Нет, это были даже не сполохи, а какое-то огненно-багровое кольцо, которое окружило вершину скалы, вращаясь по часовой стрелке.

Ржавая проволока, служившая опорой рыбьеголовому, наконец-то не выдержала и лопнула, будто ее рассек невидимый меч! Часть скалы, на которой он стоял, начала осыпаться в море. Следом вырвало стальной штырь арматуры, вокруг которого была обвита проволока… затем еще и еще один! Убийца покачнулся, пытаясь сохранить равновесие, и непроизвольно выпустил пистолет; тот пару раз звонко брякнулся о ступеньки… Некоторое время чувак судорожно хватался за воздух, а потом… потом его подхватил камнепад, мигом превратившийся в мощный обвал. И он провалился куда-то во мрак.

Выждав мгновение, я взглянул на пистолет и осторожно, почти ползком, подобрался к краю отвесного обрыва. Убийца висел на одной руке; кисть, побелевшая от напряжения, держалась за спасительную проволочную петлю, вторая сжимала предательски гладкий край валуна. Левая нога опиралась на маленький уступчик, другая болталась в воздухе. Под ним темнела пропасть: метров шестьдесят свободного падения. А дальше — и я отлично это знал! — его ждали сплошные острые скалы.

Полковник лег на живот и задумчиво посмотрел вниз.

— Далеко ж тебе лететь… — я прочертил рукой траекторию предстоящего падения. Улыбка рыбьеголового давно исчезла, а глаза наполнял ужас.

— Слышь, братан, вытащи, а? — каждое слово выталкивалось поодиночке из пересохшего рта, как вагоны из депо.

Я поразмыслил и ухватил его за задравшуюся майку, предупредив: «Только не дергайся! Сразу же сброшу!»

Тот благодарно моргнул. В его щучьих белесых глазах появилась слабая надежда.

Жутко ныли ребра, из плеча по-прежнему сочилась кровь, но я не обращал на рану ни малейшего внимания. Свободной рукою тщательно исследовал его карманы и извлек оттуда все содержимое: бумажник, телефон, удостоверение и потрепанную записную книжку. Любопытство пересилило, и я тут же распахнул «ксиву»… «Ага! Так я и думал!»

Мне стало все понятно. Я аккуратно сложил чужое барахлишко рядом.

— Сколько человек работало по мне? — спросил я, демонстративно ослабив хватку за майку. Тот испуганно, но тщетно засучил второй ногою, пытаясь нащупать более надежную точку опоры.

— Слышь, ты это… держи, не отпускай! … «На земле» — две группы! Две группы по два человека. Вели попеременно. Детишками клянусь!

— Врешь поди? — строго осведомился я.

— Нет, честно нет! Тут дело такое, что без огласки…

— Где еще двое?

— Отираются у твоего дома и ждут моих распоряжений. Вчетвером мы привлекли бы больше внимания.

— Они на машине?

— Да. Взяли напрокат. Старый и неприметный «Жигуль» белого цвета… Такой не жалко! Номера не помню.

— Оружие у них есть?

— Нет. Просрут ведь по-пьяни! Только у меня…

Я зажал телефон в свободной руке и надавил на кнопку просмотра истории звонков.

— Какой номер? Говори!

— Последний… Оканчивается на «8542».

Я посмотрел на мониторчик трубки. И приказал:

— Сейчас отдышишься, а я дозвонюсь твоим головорезам. Скажешь, что все прошло нормально! Распорядишься забрать вас отсюда ровно в три утра. Конкретное место не указывай! Сообщи, что встретите их на нижней дороге; в поселочек, кстати, ведет только она. И запомни: что-то ляпнешь — сразу летишь вниз. Это я гарантирую!

Я нажал на дозвон. Нам ответили после первого же гудка. Я приложил телефон к уху убийцы. Он выдохнул воздух и напрягся, в голосе проявились командные нотки.

— Как обстановка?

— Сидим у его дома. Не появлялся.

— Не беспокойся: больше не появится! Купание прошло нормально, правда водичка холодновата! Зато луна, тишь да гладь. Теперь слушай: подхватите нас на обратном пути, ровно в три; а мы пока немного оттянемся в кафешке. В сам поселок — не заезжать: привлечете внимание! Потихоньку двигайтесь по улочке вдоль санаториев, там и встретимся. Как понял?

— По нижней. В поселок не заезжать. Три утра.

— Точно так. Отбой.

Я выключил телефон и небрежно бросил его на камни.

— Как часто докладывались руководству?

— Из Москвы; а ты потом слегка подзатерялся. Еще из Питера. Отсюда — по прибытию, всего один раз… «Объект засветился, продолжаем разработку». Да и то — кодом. В «автономке» мы, в глухой, прям как на подводной лодке! Ты ж видишь мои звание и должность; я и сам уполномочен принимать решения! … Полная свобода действий, как и у тебя… Тяни!

— Понятно, «коллега», — с иронией сказал я. — Что же, крутые — и звание, и должность! Только ты сейчас болтаешься над пропастью, а я держу тебя за шкирку! Кто еще в курсе?

— Шеф, по совместительству — ваш «куратор». Докладывались напрямую. Дальше — не знаю. Похоже, только он один. Ни с кем не делился, хотел опередить остальных и выслужиться. Старый жополиз! Самого б сюда сунуть! Ну и еще — конфидент-осведомитель: через него и шла информация. Ты его вчера-сегодня, кстати, уже встречал…

— Теперь поговорим вот о чем. Имя, отчество, фамилия шефа?

— Не могу, браток… Меня же самого тогда… ну ты понял…

— Туда тебе и дорога! А вот я, пожалуй, могу и спасти… Так кто кукловод?

В этот момент майка угрожающе треснула. От напряжения и страха у рыбьеголового потекла кровь из носа, а зрачки стали абсолютно безумными.

— Тяни, братан, тяни! — прохрипел он. И торопливо, послушно, почти угодливо, раскрыл имя начальника и его должность.

Я удовлетворенно произнес: «Тяну!» — и резко отпустил майку. От неожиданности его нога сорвалась с уступчика, и пару секунд он болтался на одной проволоке. А потом потная рука соскользнула, и «коллега» с воплем полетел вниз.

— Передавай привет братанам, — беззлобно напутствовал я, услыхав через мгновение сочный шлепок тела о скалы. А дальше все стихло. До меня доносился лишь неумолчный рокот прибоя.

Я присел, глубоко вздохнул и перевел взгляд на пляж. Он был темен, пуст и равнодушен.

«"Вся равнина заполнена змеями", — сообщил встревоженный гонец и внезапно захлебнулся собственной кровью», — вспомнилась мне вчерашняя строчка.

И тут сверкнула первая молния, и влупил невероятный дождь.

Глава 134. КОРМ ДЛЯ РЫБ

Я на четвереньках подполз к телу крепыша и брезгливо приложил руку к жирной шее. Пульс не прощупывался. Найдя обрывок какого-то пластикового пакета, чудом уцепившийся за колючки, я воспользовался им, как перчаткой, и принялся методично опустошать карманы. Последними извлек колоду карт и фляжечку с коньяком: ей я обрадовался больше всего; тут же опустошил половину, а вторую — вылил в горло покойнику, с трудом растворив гнилую пасть подвернувшейся щепкой. Накрепко зажал ему рот пакетом и несколько раз с силой надавил на грудь.

Потом взял колоду карт, с помощью которых они коротали время, частично раскидал их по лестнице, а оставшиеся — надежно придавил булыжником. Фляжку обтер о чужую куртку и бросил рядышком. Затем достал из чьего-то бумажника пачку купюр разного достоинства, сложил их пополам и засунул в щель меж ступеньками.

Издалека все должно было выглядеть так, словно два курортника, решив одолеть одинокую скалу, излюбленное место всех туристов, тут же присели на ее вершине — немного выпить, насладиться закатом и перекинуться в картишки на деньги. Но то ли кто-то жульничал, то ли в результате других разногласий, вскоре между ними возникла ссора, приведшая к стычке и обоюдному летальному исходу… Ну а остальной разгром, как я надеялся, припишут непогоде и оползню.

С этими мыслями я подтащил труп к обрыву и отправил его вслед за напарником. Раздался еще один сочный шлепок. Я рассчитывал, что кровь не успела свернуться и посмертные повреждения будут выглядеть естественно — почти как прижизненные.

Подошла очередь телефонов. Я пролистал историю звонков, просмотрел даты и время, а потом бегло ознакомился с содержанием сообщений. Похоже, мертвец не соврал: прибыв на море, они докладывались руководству всего раз. Крепыш и рыбьеголовый общались меж собой и с «куратором» вполне простым и понятным кодом. Серега обозначался как «бизнесмен», а ваш покорный слуга был обозван «субподрядчиком». Для непосвященных служебные доклады выглядели невинной деловой перепиской.

Я собрался было зашвырнуть телефоны в море, но помедлил. А затем принялся увлеченно жать на кнопки. Отлично зная, что содержимое смсок оседает на серверах провайдера, вначале хитроумный полковник сымитировал оживленное общение между двумя покойниками, которое свидетельствовало бы об успешном завершении «переговоров» с «бизнесменом». Это подтверждало бы мнимую гибель Сергея. Вторая часть радиоигры была посложнее. Я долго сочинял доклад «куратору» и в конце концов набрал и отправил следующее сообщение: «Основной контракт успешно подписан. Субподрядчик самоустранился. Возвращаемся в офис».

Разыскав еще один массивный и острый камень, я уложил на ступеньке оба мобильника, разбил корпуса и начинку на мелкие кусочки, тщательно собрал осколки и отправил их прямиком в волны.

Следом в воду беззвучно канул пистолет. Я методично обшарил руками несколько ступеней: гильзы не было. Скорее всего, она улетела в море.

Срежиссированная сцена выглядела немного сомнительно с точки зрения достоверности, но я и не собирался добиваться стопроцентного результата… «Пакет, пожалуй, был излишним — отпечатков пальцев все равно не останется… Половину следов, включая мою и чужую кровь, тут же смоет дождь. Разыгравшийся шторм и мощный прибой всего за одну ночь сильно обезобразят оба тела о камни. Кроме того, в моей футбольной команде сегодня играют прожорливые чайки, а также рыбы и прочие мелкие водоплавающие. А если повезет, то трупы прибьет к берегу не завтра, а спустя два-три денька, если не через неделю. Тут многое зависит от течений и гнилостных процессов в организмах… Первое, с чего начнут свое пиршество крабы — мягкие подушечки пальцев, так что дактилоскопию провести не удастся. Местный эксперт вряд ли окажется столь дотошен, а какому-нибудь недалекому старлею будет глубоко плевать на двух безымянных пьянчужек, сорвавшихся со скалы во время драки».

Я сложил удостоверения и две записные книжки все в тот же пакет. Сам пакет засунул в объемистый карман купальных шорт и аккуратно застегнул его на «липучку». Мне предстояло отделаться от улик чуть позже. Потом небрежно бросил на ступеньки два полураскрытых бумажника.

С погодой творилось что-то невероятное! Было темно, а дождь лупил и лупил. Ветер, казалось, вот-вот снесет меня прямиком с кручи. Сверкали молнии, раздавались отдаленные раскаты грома. Кровь на плече приостановилась сама собой, но ребра болели ужасающе. С некоторым опозданием я сообразил, что находиться на вершине во время грозы попросту опасно. Я опустился на задницу, стараясь держаться как можно дальше от обрыва, и начал потихонечку сползать вниз, нащупывая руками и ногами скользкие подобия ступенек.

Метров двадцать-тридцать все шло более-менее благополучно. А потом… потом мои босые ступни внезапно соскользнули в расселину, и я с трудом удержался на мокрых камнях. Я понял, что прежней дороги больше нет! Мантра Гаруды — и теперь я увидел ее силу! — не только, словно гнилую веревку, рассекла стальную проволоку, попутно срезала две-три опоры и вызвала оползень, но и обрушила часть единственного доступного спуска.

Я застрял на полпути.

Прежде чем решиться, прошло, наверное, минут десять. Я встал и подошел к противоположному склону. Там тоже был обрыв, но, главное, внизу не было камней, а глубина моря, как подсказывала память, составляла метров восемь. Морщась от боли, пронизывавшей грудную клетку, я набрал воздух в легкие и сиганул в черный провал.

Прыгун в воду, тем более — с такой дикой высоты, был из меня хреновый! Я понял это, когда сильно ударился плашмя о поверхность моря. Удар тут же вышиб из груди остатки воздуха, и полковник камнем пошел на глубину. В глазах замелькали светлячки.

… «Похоже, тону», — отметил я. Хотя было уже все равно.

Глава 135. ВЕРШИНА

Но я не утонул. Стоило сознанию отключиться от нехватки кислорода, как живучее тело заработало само по себе — на рефлекторном уровне. Я принялся барахтаться на глубине, действуя и руками, и ногами.

Вскоре я жадно глотал воздух на поверхности. Живой!

Но это было еще не все. С западной стороны пляж отсутствовал, и волны тысячелетиями разбивались прямо о гряду прибрежных скал, нависавших средневековыми замками и гротами над вечно кипящей водою. Однако, к моему счастью, внезапный шторм утих. Осталось только полностью расслабиться, не делая ни единого гребка, и внезапно потеплевшее подводное течение медленно, ласково и торжественно доставило мое обессилевшее тело в тихую бухточку. Гуляй сейчас по морю те же волны, что и полчаса назад, меня бы попросту размазало о камни, а сейчас, выгребая брассом, я без труда выискал у берега узкий проход, в который и протиснулся, ободрав кожу ракушками.

Около часа я безвольно валялся на огромном плоском валуне, прогревшемся за день. Отдых приободрил и привел меня в чувство. Я тут же принялся за дело — нащупал небольшую пещерку у самого среза воды, сложил туда чужие документы и закидал тайник голышами. Не пройдет и полгода, как бумажки будут полностью уничтожены и поглощены безразличным морем. Потом кое-как оторвал от донных камней штук двадцать мидий, разбил их створки и с наслаждением высосал скользкое живое содержимое. За салат сошла какая-то зеленая водоросль, напоминавшая ламинарию. От нее отдавало йодом.

Удар о воду не прошел бесследно. Из моего тела были выбиты не только последние силы, но и, похоже, все мысли. Я вновь забрался на камень, скрестил ноги и уставился в слабый прибой.

Выглянула дивная луна. Она озарила огромное морское пространство, искрящееся и вспыхивающее зелеными и синими самоцветами.

Я ни о чем не думал. Просто сидел и сидел.

Время полностью остановилось. И внезапно в уме, словно по чужой незримой команде, возникли слова. Слова выстраивались в предложения. Предложения явно содержали какой-то смысл… «Не привязывайтесь, не ожидайте, не надейтесь и не ищите. И тогда все проявится само собой».

Я встал. Теперь я знал, что нужно делать и куда идти! Потому что секунду назад нашел ответ на загадку, не дававшую мне покоя несколько долгих недель подряд!

Я попрощался с моим любимым с детства морем, поблагодарил его за подаренную жизнь и полез в гору. Пару раз срывался на глинистых осыпях, один раз — чуть не выколол глаз иссохшей веткой, расцарапал все локти и колени… Но я знал, что это — единственный путь. И он рано или поздно выведет прямо к цели.

Метров через пятьдесят осыпи сменились зелеными лужайками, а уклон стал меньше. Вскоре я выбрался на идеально ровную полянку, надежно укрытую скалами, кустарником и старыми искривленными деревьями, веками противостоявшими буйным летним ветрам и ледяным зимним шквалам.

Поляну озаряло странное красноватое сияние, словно она была окружена незримым защитным кругом. У ее дальнего края темнел огромный камень, а под ним, удобно откинувшись, возлежал кто-то очень знакомый.

Глава 136. ИСТОЧНИК РАДОСТИ

Человек закинул ногу на ногу и равнодушно покусывал длинную травинку.

Я не удивился, но просто шел и шел, то и дело хватаясь за ребра. Через десять метров путь мне преградила змея; она, словно любопытствуя, подняла точеную голову, холодно осмотрела незнакомца, на секунду продемонстрировала жало и лишь затем скрылась в зарослях.

Вежливо и терпеливо выждав, когда она уберется, я вплотную подошел к камню. Вблизи он оказался еще больше. Черная громада излучала доброе тепло.

— Ты позволишь? — спросил я слегка дрогнувшим голосом.

— Будь как дома, — отозвался человек, даже не посмотрев в мою сторону. В его сухом голосе прозвучала некая ирония. Я тяжело распластался рядом. Потом сорвал какой-то стебелек и тоже засунул в рот.

— Полынь, — тут же предупредил Сергей. — Сейчас будет полон рот горечи!

— Ясновидение? — с такой же ехидцей осведомился я.

— Дурак! — насмешливо бросил он. — Когда срываешь, сразу чувствуется запах.

Я поперхнулся… и захохотал. В легких свистело. Эдакого конфуза — почти что настоящей истерики — не случалось со мною ни разу в жизни! Похоже, мой смех перешел в слезы, и потребовалось минут пять, чтобы привести себя в порядок.

Он покопался в нагрудном кармане и извлек оттуда… зажигалку и пачку сигарет. Протянул их мне:

— Дурная привычка! Никак не брошу. А тебе сейчас — в самый раз! Тем более, твои валяются на пляже и совсем размокли.

Я схватил их трясущимися руками и жадно затянулся. Табак оказал свое обычное воздействие, и мне немножко полегчало.

— Благодарствую! — выдавил я и попытался вернуть зажигалку и пачку.

— Оставь себе. Потом куплю в поселке.

— Спасибо! Скажи, — я повернулся к нему, — можно… одним словом — просто прикоснусь рукою? … Потрогаю.

— Как знаешь, — все так же насмешливо ответил Серега. — Что, не привык к призракам?

— Не. Просто пытаюсь поверить… сам себе.

Он лег на бок, и мы наконец-то впервые взглянули друг на друга… Да, и Варвара, и Полинка были правы: в чем-то мы походили на близнецов! Одинаковый возраст, комплекция, стрижки. Мы общались на схожем языке и в единой тональности; даже наши чертовы звания, даже имена — были одними и теми же! Я словно рассматривал свое отражение в зеркале.

Я осторожно дотронулся до его кисти. Она была теплой и полностью расслабленной. А вот моя — дрожала.

— Надо же…

— Что?

— Не думал, что окажусь рядом с буддой; да еще не где-то в Индии, а в заштатном курортном поселочке.

Тут настала его очередь смеяться: открыто и долго! Вытерев глаза, он прокомментировал:

— Ну ты сказанул!

— Ошибочка?

Сергей помолчал секунд двадцать и лишь затем ответил:

— Ну, в главном, конечно, ты прав: все мы будды, вот только многие об этом не знают. Их пока не оповестили! — Он опять засмеялся. — Что же касательно меня, то ты ошибаешься. Мне еще идти и идти…

— Есть куда?

— Конечно! Именно потому ты и понадобился.

— Я уже сообразил. Штурмфогель как-то проговорился во сне… «Не ты его ищешь, а он тебя»… Я сперва не понял или не придал значения: мало ли что девчонке привиделось. А потом… Одним словом, констатирую: мною воспользовались дважды. Первый раз — когда вызвали и приказали разыскать тебя. Второй — когда будто сама собою сложилась такая странная цепь людей и событий, что по уши затащила меня в эту чертову круговерть и привела сейчас сюда. Все было практически предопределено… И, похоже, эти игры организовал и подстроил именно ты! Я прав?

— Ага, — беззаботно отозвался он. — Разве что Полинка не «проговорилась» (она вообще не в курсе), а просто… одним словом, передала то, что я шепнул ей во сне. Я ж тоже мастер манипуляций, как и ты, правда несколько другого плана.

— Так и предполагал! Но теперь я понял все. Вернее — понял главное!

— Ну да. Для этого, кстати, иногда полезно прыгать со скалы в пропасть. Как в истории с Тилопой и Наропой. Помогает! … И что же ты понял?

— Сейчас поясню… Только вначале у меня вертится на языке один важный вопрос. Ответишь?

— Конечно.

— Слушай, а каким тогда был настоящий Будда?

Он помолчал, что-то припоминая. Возможно, Сергей прокручивал в памяти почти три тысячелетия.

— Гаутама точно не восседал на облаках и не спускался с них на золотой лестнице, примерно как ты ожидал сейчас от меня. — Он издал сухой едкий смешок. — Хотя именно так порой изображают его на древних тханках. Будда был высоким, атлетичным и сильным человеком, даром что происходил из варны кшатриев, а это означает, что он был воином… Не смуглым, как местные малорослые индийцы-дравиды, коренное население страны, а почти что белокожим и с голубыми глазами. Так выглядел весь род Шакьев. Ранее его предки ошивались где-то в степях, в восточной части Европы — между Днепром и Доном, а потом, давным-давно, перекочевали на север Индостана.

Но это если внешне… А так, могу тебя уверить, с ним было классно находиться рядом! Он не корчил из себя «гуру», как это делают современные ламы, не надувал щеки, не вещал с высоты трона, не изрекал сладкие благоглупости, чтобы понравиться всем сразу, а скромно восседал под деревом (а иногда — просто валялся на боку на травке, как сейчас мы с тобою) и делился собственным опытом. Он переполнял его — вместе теми удивительными открытиями, радостью и уверенностью, которые Гаутама обрел в конце пути!

Мой двойник прикрыл глаза, погрузившись в воспоминания.

— Да-да, именно радость! Он был источником радости: другом, наставником, но не «божеством»… Татхагата часто хохотал, он мог исподтишка ущипнуть за бок, когда ты неуклюже простирался пред ним в земном поклоне. Будда любил часами плавать в какой-нибудь мутной речушке (ведь в молодости он был тренированным спортсменом, да и с возрастом не утратил форму), а потом еще и напугать пару-тройку селянок, внезапно выскочив из воды и пробежавшись по берегу!

— Так он же того… вроде как был монахом? И носился голышом?!

— Хм-м… Хороший вопрос! Традиция однозначно изображает Шакьямуни буддийским монахом. Но посуди сам: мог ли он действительно считаться таковым (в общепринятом консервативном смысле слова), если ему изначально не перед кем было брать обеты, ибо это обязательно происходит в присутствии нескольких полноценных членов Сангхи, уже обладающих ими, равно как и не было самих обетов, правил и запретов?! Буддисты вольны, конечно, нафантазировать, что Татхагата принял сан перед какими-то просветленными существами уровня Самбхогакайи, вот только это будет абсолютной неправдой: ведь те не имеют привычки разгуливать по небесам в монашеских рясах, потому что априорно не могут быть связаны земными мирскими ограничениями.

Поэтому Гаутаме все доставляло истинное удовольствие и наслаждение! Ведь даже после просветления человек не превращается в какой-то безличностный и холодный «абсолют», не исчезает навечно в «черной дыре», не «угасает», а продолжает сохранять прежние отличительные особенности характера и личности. Тем более, просветление — это состояние вне ограничений; дивная и радостная игра пространства, вот почему его поступки никогда не отдавали протухшей «святостью» и фальшивой «благодатью». Уж поверь на слово!

Глава 137. РАСКОЛ ЗА РАСКОЛОМ

— Но как же вышло, что в первую очередь он заговорил о страдании?

— Как получилось, что у него оказались именно такие последователи? — ответил мой тезка вопросом на вопрос. — Однако тут все просто! Ты ж помнишь: учитель должен давать наставления, исходя из менталитета и способностей учеников. Дхарма — самая жизнеутверждающая штука в этом мире, но если бы он начал с заявлений типа «Пустое пространство и его проявления — это игра радости и блаженства», — боюсь, Гаутаму бы малость не поняли… Что поделаешь — такие уж безрадостные ученички собрались вокруг… Ситуация-с!

Жизнь в жаркой и опасной Индии — отнюдь не сахар. Им было понятно и близко слово «страдание», от него и отталкивался Будда. Но вообще, страдать и держать это за героизм, ожидая, что тебе «воздастся» когда-то «потом», — глупо. Очень глупо! Гораздо разумнее проанализировать свой прошлый опыт, осознать причины страдания и обратить их в неиссякаемые источники радости.

— Ты и в самом деле это помнишь? Я про Будду и учеников…

— Скорее да. И, надеюсь, со временем все прояснится полностью.

— И как же он к ним относился?

— Как и все люди, которых переполняет хорошее настроение и терпимое отношение к окружающим: с юмором! Смеялся, подшучивал как над собою, так и над учениками. Таким, кстати, был и еще один будда — наш современник Шестнадцатый Кармапа — настоящая бомба радости! Веришь, стóит заговорить о нем, у меня по коже начинают непроизвольно бегать мурашки! И так происходит постоянно.

— Но что случилось дальше? После его ухода…

— Потом миновали несколько веков устной передачи Дхармы, и наконец-то ее решили сохранять и в письменном виде. После дивного сектантского срача между школами и последующего серьезного раскола, увы, в конечный канон вошли исключительно назидательные и довольно унылые повествования о «святом Будде». Между прочим, первые тексты, содержащие наставления, повествования и прочие истории, стали создаваться лишь спустя четыреста лет после паринирваны Шакьямуни. Вот почему подробности его реального земного воплощения так быстро превратились в подобия легенд. Тексты полны выхолощенных и приукрашенных нравоучений, изложенных «академическим» индийским стилем, и утомительнейших повторов; например, когда якобы сам Шакьямуни на протяжении получаса талдычит в разных вариациях одну и ту же фразу. Лично я устаю слушать сутры уже на второй минуте!

Но главное, Серег, что окончательно исчезло из них, это радость! … Жалко, но факт!

— А что за срач там возник? Буддисты… это ж такие миролюбивые существа, правда? — усмехнулся я.

— Да стыдно даже упоминать о подробностях — слишком они мелки и убоги! Но изволь! … На так называемом «Первом буддийском собрании» (иногда подобные мероприятия по аналогии с христианством косноязычно именуют «соборами») поднялся шум из-за того, что некоторые монахи ставили под сомнение необходимость строгого следования правилам и распорядку Винаи — жесткого устава монашеской общины. Их недовольство лишний раз показывает: благоразумнее всего исходить из смысла ситуации, а не из сухой буквы закона, тупо применяя его без разбора и во всех случаях. Впрочем, недовольных быстро осадили и угомонили. Кстати, сам факт проведения собрания — в том виде, в каком он описывался историографами, — достаточно сомнителен.

На Втором собрании Сангха окончательно распалась на разные линии из-за непримиримого и ожесточенного обсуждения таких невероятно важных вещей как хранение соли в рогах животных, дополнительная трапеза после полудня, употребление кислого молока после обеда, использование монашеских накидок «нестандартного размера»… Офигеть! Но рассматривались и более сущностные вещи. Например: «Можем ли мы не следовать Винае по примеру нашего учителя — Будды Шакьямуни?» Вопрос, кстати, возник вполне логично: ведь на пути обретения просветления сам Будда однозначно не подчинялся ограничениям Винаи, потому что ее тогда еще попросту не существовало!

И это не все! По предположениям некоторых исследователей, опирающихся на древний документ под названием «Шарипутра-париприччха», представители ультраконсервативной Стхавиравады («Учения старцев»), желавшие прослыть святее, чем сам Папа Римский, вознамерились протолкнуть в свод Винаи дополнительные ограничения и правила! Что было явным перебором: оппоненты из школы Махасангика, следовавшие первоначальным правилам Винаи, немедленно выразили свой протест. Их тут же подвергли остракизму и пинком выставили за дверь.

Впоследствии школа Стхавиравады превратилась в Тхераваду (одну из многочисленных ветвей Хинаяны), а Махасангика — предположительно в Махаяну, получившую свое первоначальное распространение в азиатских странах и на северо-западе Индии. Махасангики, кстати, были весьма интересным течением: так, они выступали за «демократизацию» Дхармы и допускали, чтобы в Сангху, наряду с монахами, входили бы и миряне. Как я понимаю, махасангики не признавали также принудительное деление на сансару и нирвану и частично исповедовали «мгновенные» методы обретения просветления.

Третье собрание, легитимизируемое только тхеравадинами, случилось вскорости после массового обезглавливания монахов, отказавшихся исполнять монаршью волю императора Ашоки, одного из главных спонсоров буддизма. И его следствием была массовая чистка монашеских рядов от всяких жуликов и проходимцев, то есть очередным отделением козлищ от агнцев.

Четвертых «соборов» насчитывается аж два! И каждое из конкурирующих «истинных» направлений буддизма признавало только свой. Одно сборище было затеяно хинаянцами на Шри Ланке: проблема состояла в том, что по причине неурожая многие монахи стали умирать от голода и традиция изустной передачи Дхармы оказалась под угрозой. Поэтому на собрании приняли решение записывать сохранившиеся наставления Будды на пальмовых листьях, собираемых в подобия книг. Махаянцы, не будь дураки, провели в Кашмире собственный сабантуй, организованный знаменитым Канишкой Первым, императором Кушанского царства. Правда он состоялся лет на двести позже и рассматривал, в основном, метафизические постулаты Абхидхармы — буддийских представлений о мироздании и мироустройстве.

Одним словом, Серый, изначально живое и радостное учение о том, чем на самом деле являются все вещи и явления, окончательно превратилось в «религию» — свод жестких правил, назидательных историй и легенд. И руку к этому приложили исключительно сами ученики Будды! Меж которыми, как водится, никогда не было и не будет согласия.

Кстати, я неоднократно замечал такую закономерность: чем выше уровень той или иной школы, тем терпимее она относится к своим «меньшим братьям». А вот последние, как правило, признают только себя и напрочь отрицают легитимность остальных течений и направлений! Но чем чаще ты прячешься за частоколом цитат из «авторитетов» или заученно твердишь фразы: «Так говорил сам Будда», «Наша линия — самая древняя и правильная», — тем сильнее твое неприятие и отторжение других буддийских школ. И чем ниже ты по буддийскому воззрению, тем активнее придаешь значение мелочам, условностям и «заповедям», которые Будда отродясь не устанавливал… Иной ситуации и иного отношения, увы, я никогда не наблюдал!

Я достал сразу две сигареты и протянул одну Сергею. Но тот лишь покачал головой: «Полчасика потерплю!» — и заложил ее за ухо.

— Мне все равно не понятны некоторые мелкие подробности, — сказал я, затягиваясь дымом. — Правда они не имеют ни малейшего отношения ко всем этим «соборам». Прояснишь?

— Ну да. Для того здесь и сидим-прохлаждаемся…

— Кого узрел в твоей прихожей тот бедный поп? Тебя? Кьюнга?

— Нет. Я лишь «подогрел» ситуацию и помог вам обоим обнажить собственное восприятие: постичь окружающее таковым, каким оно и является на самом деле. Так что он, впервые в жизни, посредством чистого видения взглянул со стороны на самого себя. Еще точнее — на свою двойственную сущность. И страшно испугался! … Смешно!

— А с кем столкнулся я? Так и выглядит настоящий Гаруда?

— Нет. Это был ты! Вспомни, как странно (на первый взгляд) потом совпало: куда ни сунься, везде присутствовал Кьюнг. Даже лама ощутил твою тесную связь с этим идамом и даровал лунг именно на его практику.

Я машинально ощупал кармашек футболки. Перо бесследно пропало.

— Ага, — подтвердил Сергей, — не ищи! Оно уже отработало свое.

— А сегодня, на скале? Кто малость пособил? Ты?

— Нет. Знаешь, помочь человеку может только он сам. В противном случае, Будда, исходя из абсолютного сострадания, давно бы сделал всех сильными, мужественными, терпимыми и просветленными. Но чудес не бывает: вот почему он просто показывает Путь. И дальше — дело только за твоим личным выбором: следовать его наставлениям или нет. Так что во время героической битвы (я, кстати, занял самое удобное место и внимательно следил за спектаклем-трагикомедией) на скале присутствовало трое — самый настоящий Гаруда и двое бестолковых бедолаг, которые сейчас кормят крабов. У зверушек сегодня праздник!

Он опять усмехнулся.

— Слушай, но я ведь… только что убил двоих. Мерзкие, конечно, были типы, но…

— Все закономерно, — отозвался он. — Взгляни на произошедшее под таким углом: они имели намерение избавиться от тебя; они целенаправленно шли убивать (правда первым на очереди был я) и активно предпринимали для этого какие-то действия. Ну и, как результат, наши «друганы» огребли именно то, чего и добивались: в полном соответствии с законом причины и следствия. Просто они и в дурном сне не могли предположить, что несут смерть сами себе! «Если хочешь знать, что с тобою произойдет в будущем, взгляни на свои поступки»… Так сказал Будда. И, знаешь, у меня нет причин ему не доверять.

— Логично. Уже убедился!

— Понимаешь, Серег, по-настоящему быть в состоянии созерцания — это и значит «находиться в мгновенном присутствии». Если кто-то приставил тебе нож к горлу, то чистое осознавание — это спонтанное понимание, что ситуация возникла в результате стечения множества причин и условий, а сам злоумышленник — обычное живое существо, подверженное сансарным омрачениям: гневу, ненависти и запутанности, то есть тотальному неведению. Но вот дальнейшее проявление твоей ясности и бодхичитты — не рассусоливать: «значит, моя карма быть зарезанным», — а мгновенно сломать чужую руку! Однако сделать это без гнева и ненависти.

— Ну, насчет «сломать», этому нас учить не надо, — сказал я, непроизвольно поглаживая рану на плече.

— К тому же, не думаю, что ты так уж сильно хотел их убить. Более того, спустя всего несколько часов, испытываешь сожаление.

— Нет! Хоть в этом ты не прав, — медленно произнес я. — Похоже, я убил бы их и еще раз.

— Кто знает…

Глава 138. ПУСТОТА ЕСТЬ ФОРМА

— Я так и не докопался до самого главного: до первопричины… Вот ты сказал сейчас: «тотальное неведение». Знаешь, я побывал уже у троих учителей, но ни один не упомянул: а почему вообще заваривается вся эта каша?

— Так и не расскажут… Как правило, они добираются лишь до глубокомысленного утверждения: «Неведение появляется вследствие двойственной мыслительной активности нашего ума. Так было всегда!» — и ученики согласно кивают головами: «Ах, вот оно что! Понятно-понятно!» … Но, заметь, ни один из них не удосуживается или не отваживается задать следующий логичный вопрос: «А почему так происходит? Почему наш ум, просветленный изначально, все же генерирует двойственную рассудочную активность?»

Ну так вот, теперь слушай ответ. И я дошел до него сам! «Вместерожденное неведение» и последующие заблуждения проявляются исключительно из-за полной свободы нашего просветленного ума. И слово «свобода» здесь — наиглавнейшее! Тут нет никакого противоречия: познавательная активность ума ни чем не ограничена изначально, у нашего ума нет рамок, запретов, правил, ибо он — само пространство. Поэтому свободный ум волен поступать, как угодно: либо пребывать в недвойственности, ригпа, либо обманываться и творить сансару. Иное попросту невозможно: если он действовал бы лишь в «одном ключе» (хоть «правильном», хоть «ошибочном»), то был бы однозначно несвободен!

Отлично осознавая этот факт, Будда никогда и ничего не запрещал по следующей причине: всесторонне развиваться может лишь полностью свободный человек, не стиснутый в клетке заповедей, обетов и обязательств. И Татхагата всегда предоставлял ученикам выбор и право принятия самостоятельных решений, так как относился к ним, как ко взрослым. Вот почему — заметь! — не будет работать ни одно буддийское учение, построенное на запретах… Однако Дхарма — это учение о свободе ума; но нельзя сделать свободными рабов. Рабам, да и бывшим рабам, привычно нужны лишь плетка, колючая проволока на «зоне», полное бесправие, жестокий и бессердечный «пахан»-правитель, окруженный «шестерками»-преступниками. Невозможно ощутить себя буддой, обладая рабским менталитетом, но невероятно легко — будучи богатым человеком, которому принадлежит весь мир… Который вовсю пользуется им, но не владеет. Запомни это!

— Но погоди… Если просветленный ум волен поступать, как угодно, выходит, даже сам Будда может заблуждаться? … Ошибаться? Так?

Сергей попытался сдержать улыбку.

— Я опять сморозил глупость?

— Не-е, что ты! Я смеюсь не над тобой, а над фактом, что целый полковник, старый опер задает настолько каверзный вопрос, который точно не входит в монастырскую программу обучения всяких там геше и прочих умников… Он бы им и в голову не пришел! Ха-ха! «Будда может ошибаться!»

— Ну так и что же?

— Будда не может заблуждаться: просветленный ум (внесу маленькую, но важную поправочку: при этом постигший свою просветленность) всегда безошибочно и спонтанно действует адекватно ситуации, не оглядываясь с опаской на заповеди, законы, правила и запреты. Но… скажу так: Будда в состоянии воспринимать и «неправильную» точку зрения — хотя бы опираясь на свой прежний опыт. Недаром его зовут «всеведущим». Иначе как бы он вникал в страдания и источники страданий остальных живых существ? Если бы ум Татхагаты функционировал всегда только на «правильной волне», он был бы бесчувственным заносчивым болваном, не способным понять чужие ошибки или снизойти до нужд окружающих. А это, поверь, не так!

Ну а если брать еще выше, у Будды нет деления на «правильное» и «неправильное». И главное, что отличает его от других, — это отсутствие оценок и «привязок» в просветленном уме; результат — полная спонтанность реакции на любые события. Это и есть состояние зеркала. Хотя сама реакция (если смотреть на нее нашими зашоренными «сансарными глазами») может выглядеть, мягко говоря, необычно. И потому некоторые поступки просветленных махасиддх сильно смахивали на проявления верха неприличия или безумства; взять того же Куккурипу или охальника Другпу Кюнле…

— Постой-постой! А если существо, достигшее полной реализации, повстречает, к примеру, красивую девушку? Как оно отреагирует? И что произойдет?

— Нам бы только о бабах поболтать, — подмигнул он. — А вообще, вопросик-то из серии «Кто победит, если Терминатор подерется с киборгом-полицейским?» … Скорее всего, Будда улыбнется. Однозначно — в уме искренне восхитится ее привлекательностью и постарается донести свое восхищение на словах, не привязываясь, однако, к образу девушки. Возможно (если обнаружит, что она к тому готова) — поделится Дхармой. Ну а если не готова, не созрели вторичные предпосылки, а сам он не обременен монашескими обетами, — вполне может даровать физическую радость. Ты ж помнишь — Будда действует на трех уровнях сразу: тела, речи и ума. В любом случае — просветленное существо постарается завязать такую незримую связь на будущее, из которой девушка однозначно извлечет пользу. К примеру, Шестнадцатый Кармапа в путешествиях по Западной Европе, завидя птиц или животных, постоянно просил остановить автомобиль и произносил для них освобождающие мантры. То есть тоже устанавливал связи. Имя «Кармапа» можно перевести как «человек действия». И я сам стараюсь поступать схожим образом, ибо он, выражаясь высокопарно, мой идеал просветленного.

— Ну ладно, прости за глупое любопытство… А скажи: где сейчас хранится бонская «Железная книга»? Ну та, которую вы откопали с Савелием. Это ж из нее ты понабрался всяких мантр-заклинаний? … «Мог резать железо птичьим пером», — процитировал я. — Совсем как сегодня! Проволока на скале, кстати, была чуть ли не в мизинец, тем не менее, ее рассекло, словно лазером… Плюс несколько опор разнесло ко всем чертям! А ведь арматура — толще четырех сантиметров: я успел ощупать то, что осталось в камне, правда почти в кромешной темноте. И там были именно срезы. Их вовсе не вырвало!

— Так и есть. Натворил ты сегодня дел, — улыбнулся он. — А с «Железной книгой» ситуация интересная! Кстати, правильнее называть ее «Черные воды», или «Река Черных вод». Это тантрический раздел Бона, связанный с подчинением и изгнанием вредоносных сущностей… Я целенаправленно искал ее хранилище и примерно знал, — где следует это делать. А еще точнее — чувствовал, чем знал!

Видишь ли, я был молод, плохо разбирался в собственных мотивациях и искренне считал, что она поможет продвинуться на пути. Короче говоря, искал некую «силу», стремился обрести способности управлять, повелевать, пресекать и подавлять — их еще называют «обычными сиддхами»… За тысячелетия своего существования бонпо разработали невероятные методы для осуществления всего вышеперечисленного, обрели уникальные способности, привлекали и умело использовали для достижения могущества любые окружающие силы и энергии. Но данная цель — сплошное заблуждение… Хотя, не спорю, отдельные практики могут применяться — сугубо при необходимости. И ты сам убедился в этом прошедшим вечером, не правда ли?

Сергей пристально взглянул на меня. Я кивнул и потер сломанные ребра.

— Ничего, через недельку подзаживут, или Дашка подлечит — любовью и заботой. А пока — терпи… Так вот, как ты и слышал вчера от Ринпоче, наш путь не таков. Главное в нем — не концентрация, не накапливание могущества и силы, когда, образно говоря, пальцы собираются в кулак, а, наоборот, полное «отпускание»… Шок, удар плашмя о воду, а потом — тотальное расслабление! «Великое Недеяние»! Именно оно накрыло тебя полностью, когда ты валялся на камне, едва выбравшись из моря. Ну и, как полагаю, слегка проветрило твои мозги! Однако, повторюсь, я был молодым дураком и этого не понимал. Вот почему сильно повздорил тогда со своим первым ламой…

— Про которого рассказывала Полинка?

— Ага. Он тщетно убеждал, что следует двигаться в противоположном направлении. Однако я упорно настаивал на своем. Тогда он выругался, обозвал полным кретином и предложил убедиться в этом прискорбном факте на собственном опыте. Ну и подсказал, где искать раздел «Черных вод», попутно дав несколько конкретных наставлений относительно места, времени и способа открытия этого бонского терма.

— А как вышло, что твоя экспедиция оказалась именно в нужном месте?

— Хм! Я сам бы отдал правую руку, чтобы понять! Сказать: «так совпало» — означало бы не сказать ничего либо соврать… Мой первый лама был уникальным мастером, и многое поражает меня до сих пор… Подожди…

Он прикрыл глаза.

— Ладно, так и быть! Расскажу… Знаешь, Серег, однажды он очень обидно побил меня, правда было за что! Я протирал пыль на алтаре и внезапно уронил дивной красоты статуэтку из лазурита — какое-то из его собственных терма земли. И та разлетелась просто вдребезги! Мне конечно же сильно нагорело… Два дня мы не разговаривали. А потом я все-таки пришел в хижину и привычно уселся на голых досках. Лама стремительно влетел следом с весьма грозным видом (и я ожидал очередного пинка под жопу), но… внезапно он произнес только одну фразу: «Пустота есть форма, форма есть пустота. И они едины»… (если ты помнишь, так говорил Будда Шакьямуни). И вложил в мою руку неповрежденную — слышь, Серый! — цéлую и невредимую статуэтку!

Скажу честно: я проплакал всю ночь! Я плакал от невероятного доверия и преданности к своему ламе… А через неделю отправился в ту самую экспедицию.

Далее все прошло так, как и предсказывал учитель. Я определился на местности, сделал некоторые подношения нагам-охранителям, применил соответствующую мантру и незаметно извлек «Железную книгу», попутно переключив внимание Савелия на какие-то побрякушки… С разделом «Черных вод» я работал двенадцать лет.

— Откуда она вообще выискалась в тех местах?

— Во-первых, я думаю, что существовала не одна копия: бонпо были людьми предусмотрительными. Точно так же действовал и Гуру Ринпоче: они с Еше Цогьял сокрыли множество терма в самых удивительных местах, и многие дублировали друг друга. Когда тертоны впоследствии сверяли содержимое терма, найденных в разные века, то неизменно удивлялись, насколько точно совпадала их тайная суть. Это, кстати, было еще одним способом убедиться, что то или иное терма не являлось подделкой. Ну а по поводу конкретного экземпляра «Железной книги»… Лично я думаю, что она передавалась по линии могущественного Дренпа Намка, бонского ламы и йогина, ставшего учеником Падмасамбхавы. Он поднес ему множество бонских учений, которые и сокрыл Лотосорожденный. Между прочим, бонцы утверждают, что он в то же самое время был биологическим отцом Гуру Ринпоче.

— Но ты так и не признался: где она сейчас?

— Там, где и должна. Вернее — где я ее оставил. Когда со временем я убедился, что мой лама был полностью прав, а я — круглый и самонадеянный идиот, то вновь спрятал «Черные воды» в виде терма. На этот раз — в ином месте. Даже не знаю, сколько поколений должно смениться, чтобы она опять была извлечена. Да и вообще — стоит ли ее извлекать? Теперь намереваюсь сделать последнее: отдать Полинке четкие указания — немедленно уничтожить фотокопии. Ибо в руках дураков опасны даже они! И, поверь, я провел все необходимые ритуалы, «запечатал» тайник и оставил там надежную охрану.

— Нагов?

— Ага. Знаешь, очень полезные существа! Они могут быть опасными, злопамятными или даже зловредными, но свято чтут все самайи-обязательства по хранению сокровищ-терма. Просто с ними надо уметь обходиться; и тому наилучшим образом способствует практика Гаруды. К счастью, наги любят подношения и никогда не откажутся от драгоценностей и прочих подарков; еще, допустим, как и змеи, обожают молоко. Но все же лучше держаться от них на почтительном расстоянии… Однако сами бонпо были уникальными мастерами по общению с подобными классами существ; считается, что всего их восемь: наги, гьялпо, якши, мамо, дуд, цен и так далее.

Пойми одну вещь: древние бонские методы и практики не являются магией или волшебством. Я бы охарактеризовал их как разумное управление, взаимодействие. Когда ты действительно постигаешь суть процессов и источника их энергии, коим является само пространство, ты одновременно обретаешь способности использовать в определенных целях практически любые ситуации. Допустим, энергию огня, силу ветра, мощь воды. Я упоминаю о них не просто так, а стараюсь разъяснить — что именно происходило сегодня на скале. Да ты вспомни сам, как совпало все в той заварухе: молнии, ураган, ливень! А правильная мантра, произнесенная в нужное время и в нужном месте, это тоже энергия. И проявленный звук мантры — ее квинтэссенция! Его нигде не существует, он нигде не хранится, тем не менее, звук работает… Так что никаких шаманов с бубнами! А то ведь ортодоксальные тибетские буддисты зачастую выдают старших братьев-бонпо именно за неграмотных дикарей, занятых каким-то малопонятным камланием и кровавыми жертвоприношениями.

— Тот странный старик-кочевник был нагом? … Помнишь, из твоих полевых записей: «нага сдал пост»? Так?

— Угу. Я призвал его предшествующей ночью, иначе мне не удалось бы заполучить кое-какие вещички из заброшенного храма. И тут отдельная история, немного грустная… Целый день у меня было предчувствие близкой встречи. Я ощущал, что хранитель где-то рядом, а под утро мне сообщили об этом его слуги-змеи. Когда он возник на горизонте, я почти сразу отослал Савелия в лагерь. И нам наконец-то удалось пообщаться… Нага просидел в одиночестве, охраняя храм, уйму времени и был несколько разобижен, если не сказать «раздосадован»! Хоть и старался держать себя в руках. Но мы быстро нашли общий язык. С его слов, кстати, стало ясно, что именно я (а точнее — какое-то из прежних воплощений) и сокрыл здесь реликвии моей, вернее — теперь уже нашей линии передачи. — Сергей подчеркнул слово «нашей». — Признаться, сам я об этом факте не помнил. Вот почему нага был так несказанно рад встрече, а я — мягко говоря, слегка растроган, что повстречал старого друга, который верно соблюл свое обещание!

У нас было минут сорок; я угостил кочевника заготовленными подношениями, позаботившись о них заранее, и он удалился…

— Куда?

— Умирать, как и все остальные. У существ из мира нагов — достаточно длинная жизнь, но он был очень стар, а силы — подорваны одиночеством и долгим-долгим ожиданием. Единственное, что еще держало его в нашем мире, это обязательство по хранению терма. Я произнес освобождающую мантру, благословил и отпустил старика на все четыре стороны. И в пески уползла уже огромная и старая-престарая змея.

Когда Савелий наконец-то угомонился и уснул, я отследил момент смерти нага и тут же сделал ему прощальный подарок — провел практику переноса сознания, пхову. Так что наутро я был сонным и выдохшимся до предела.

Мы с нагом расстались, правда не навсегда! Скорее всего, эта давняя связь снова реализуется, и он рано или поздно проявится среди моих учеников… Но пока таковых не наблюдается. Факт!

Сергей издал все тот же характерный сухой смешок.

— А почему ты оттолкнул Савву?

— Было опасно. С такими существами никогда не знаешь, как себя вести. Допустим, если случайно прикоснуться к какому-нибудь гьялпо, временно принявшему человеческое обличье, или общаться с ним неуважительно, запросто может парализовать! Или, как вариант, возникнет внутреннее кровотечение. О таких случаях частенько рассказывали тибетские учителя… Впрочем, здесь все обошлось.

— Кстати, тебе огромный привет от толстяка Савелия!

— Я в курсе! — ухмыльнулся он. — И ему тоже кланяйся! Кстати, с удовольствием уполовинил бы с ним бутылочку-другую…

— Так в чем же дело?

Серега схватился за живот и притворно простонал: «Увы, доктор… Печень!» И мы дружно захохотали.

Я выдержал небольшую паузу, а затем спросил:

— Знаешь, что немного не укладывается в голове?

— Думаю, что многое, — с иронией отозвался мой тезка. — У обычного человека дофига чего «не укладывается», когда он сталкивается с этим впервые.

— Да. Но я вот о чем. Ты сказал примерно следующее: «… в одном из прежних воплощений», — и так далее. Я с трудом верю, что в двадцатом веке, в заштатном городишке на свет мог появиться кто-то… кто-то из…

— Ну и напрасно! Ты в самом деле считаешь, что последователи Лотосорожденного имеют целью перерождаться только в каких-то «родных пенатах» или на небесах Тушита? — Сергей засмеялся. — Есть такая давняя история, и ты сейчас все поймешь. Короче говоря, умирал один старенький лама. Определив день и момент смерти, он послал учеников за товарищем — знаменитым реализованным учителем, чтобы тот с помощью своих сиддх определил место его последующего перерождения. И друг немедленно прибыл к одру умирающего.

— Я особо беспокоюсь по поводу адов! Ответь — перерожусь я в них или нет?

Учитель мгновенно просмотрел в уме всю его жизнь и заверил:

— Не волнуйся! Ты был отличным практиком, соблюдал самайи, накопил невероятное количество благих заслуг и имеешь надежные гарантии, чтобы реализоваться на Достославной Медной горе рядом с Гуру Ринпоче!

И тогда лама заплакал от огорчения. Он воскликнул:

— Как это досадно! Потому что я давным-давно дал нерушимый обет: обязательно переродиться в самом страшном месте — Ваджрном аду, чтобы помогать существам, мучающимся там. Но похоже старый дурак сам лишил себя подобной возможности!

— Словом, такая вот история… Надеюсь, ты уловил общий смысл: буддисты-практики дают обеты появляться не там, где пахнет розами, постоянно звучит лютня и порхают ангелочки, а где они действительно необходимы, даже в самых жутких адах. В нужное время, в нужном месте и среди тех, с кем ранее имелась связь, примерно как у нас с тобой… Как у меня с Полинкой и сонмами других существ, уже не из наших миров. Тем более, Дхарма в Тибете, Китае и Индии действительно выродилась, и мы нужнее именно здесь.

— И что, есть примеры? Желательно из наших времен!

— Несомненно! Допустим, тот седой лама, больше похожий на боксера полутяжелого веса, которого ты повстречал в Питере, в прошлом воплощении защищал тибетцев от орд захватчиков. Он родился в самом центре Европы во время Второй мировой войны, но прямо с детства ему снились сны, что он носится с допотопным и вечно заедающим огнестрельным оружием где-то по горам, в окружении малорослых людей в красных юбках… Там он, очевидно, и погиб; вернее — погибла его предыдущая инкарнация.

Попав в молодости в Тибет, он уверенно опознал то место, где вырос великий Кармапа, его коренной гуру. Присутствовали и другие знаки. Одним словом, он — однозначно Защитник; такова его функция на протяжении множества жизней. Недаром Кармапа признал его земным воплощением грозного Махакалы, а это и есть основной охранитель линии Кагью. И именно он, выполняя волю Кармапы, принес и распространил Дхарму в Европе, Америке и даже у нас в стране… «Буддизм никогда не станет сильным в Индии, вместо этого он станет сильным на Западе», — помнишь это обещание Кармапы? Так вот, его предсказание заканчивается так: «И эти двое сделают это для меня»… Тут речь идет еще и о жене ламы — верной спутнице на протяжении всей жизни, настоящей дакини.

— А еще?

— Был такой случай в Америке. Молодая пара хиппарей в семидесятые годы зачала и родила сына. Знаки, которые он проявлял в детстве, были столь необычны (например, он опознал свой бывший непальский монастырь), что родители решили связаться с Кармапой. И выяснилось, что мальчишка оказался одним из перерождений знаменитого Сангье Ньепа Ринпоче. Схема-предсказание с ориентирами местности, где следовало искать новое воплощение, полностью совпала с картой его родного штата. Ребенка доставили к Кармапе, и тот провел официальную церемонию признания маленького тулку. При этом парень, когда вырос, имел внешность типичного американского морпеха.

Ну а если у полностью реализованных существ или бодхисаттв нет возможностей даровать современникам Дхарму, ибо не позволяет ситуация или окружающие не готовы к подобным освобождающим наставлениям, они хотя бы тайно охраняют человеческие жизни. И тут мне на ум в первую очередь приходят простые граждане-европейцы — «Праведники Мира», с риском для самих себя спасавшие евреев во время Холокоста… А еще, Серег, в иудаизме есть замечательная легенда об одновременном существовании так называемых «ламед-вавников», тайных святых-цадиков. Их число всегда остается неизменным — тридцать шесть человек, и внешне они заняты самыми обыденными, непрестижными и даже грязными работами. Но неизменная задача этих скрытых праведников — поддерживать наш мир в равновесии и беречь сам порядок бытия. Мне кажется, их деятельность очень близка к устремлениям буддийских бодхисаттв… Кстати, подшучивают, что воззрения и некоторые духовные практики хасидов зачастую похожи на дзогченовские; если, конечно, исключить их неистовую и экстатическую веру в персонифицированное божество, то есть ha’Шема.

Когда же век выдается относительно спокойным, реализованные существа стремятся обогатить цивилизацию другими способами, раскрывая новые горизонты и раздвигая рамки человеческого восприятия в науке, искусстве, музыке.

— Например?

— Это моя личная уверенность, но из композиторов я назвал бы Баха и Генделя, этих саркастических, тучных и краснолицых бюргеров в длинных париках — любителей доброго пива и хорошо прожаренных бифштексов. Собственно, вся музыка, все ее идеи сотворены исключительно ими. В сфере науки, то есть глобального познания — Леонардо да Винчи, Миколая Коперника и Исаака Ньютона, ну а среди поэтов и писателей — Уильяма Шекспира, Генри Торо и Уолта Уитмена. Ибо все они дарят людям знания, радость и надежду.

— А Моцарт? — некстати ляпнул я первое попавшееся имя. Серега прыснул:

— Не, не катит! Моцарт — это ж попса!

Луна вновь спряталась за тучи, вокруг царила непроглядная темень, но нашу лужайку по-прежнему освещало красноватое сияние.

— Наступила полночь, — отметил мой двойник.

Глава 139. ОШИБКА НА ОШИБКЕ

— Ну ладно, и что же было дальше? Как ты жил?

— Дальше все шло интересно, но предсказуемо. Понимаешь, с правильной буддийской практикой потихоньку развивается одна интересная штука. Это не «ясновидение», не «третий глаз», а способность наблюдать последствия и разматывать клубок обратно, добираясь до совокупности чужих мотиваций и условий, которые привели к такому-то результату… То же самое касается будущего. Настоящий будда может прокрутить в голове несколько веков и даже тысячелетий назад, просматривая цепочку жизней того или иного существа, ну а моей способности хватало раньше не более чем на год-полтора, да и то — обязательно приходилось опираться на массу уже известных фактов, деталей и подробностей. Я конечно же не мог определить, о чем ты думал позавчера за завтраком, зато все чаще и чаще с легкостью добирался до мотивов и условий совершения тех или иных преступлений. А это, согласись, в нашей паскудной работе самое главное.

Одним словом, как специалист я был на хорошем счету; с энтузиазмом занимался служебными делами, поднимался по карьерной лестнице. И, веришь или нет, не провалил ни одного задания! Росло также удовлетворение от работы, а с ними — чувство собственной важности и незаменимости. Но потом…

Сергей внезапно оборвал фразу, потому что к нему подползла гадюка. Он осторожно приласкал ее, и та удобно свернулась изящными кольцами на его груди. Похоже, она задремала или просто грелась. Я боязливо покосился на змею, но не отодвинулся.

— Ага, так вот… Но со временем я стал проникать все глубже и глубже, то есть добираться до совокупности причин совершения преступлений. Говоря более глобально — до истоков людских поступков и их жестокости… И я осознал, убедился на практике в правдивости слов Будды о страдании. Что все живые существа, будь они хоть ужасные преступники, хоть праведники, хоть обыкновенные люди — самые настоящие бедолаги! И они действительно ужасно мучаются, тщетно пытаясь обрести хоть какое-то подобие личного счастья. Не ведая о причинах собственных страданий — запутанности и непонимании истинного положения дел, — они снуют по привычным крысиным тропам из перерождения в перерождение. И их личной сансаре нет конца и края! То чувство, которое я стал испытывать со временем, похоже и называется относительным состраданием. И я полностью утратил интерес к службе, решив переключиться на личную практику.

Знаешь, залезаю, бывало, в автобус после работы и начинаю рассматривать пассажиров. Так словно всех их судьбы находились на моей ладони! Вот сидит рядышком девчонка; она только что встречалась с парнем. У них был дивный секс, и сейчас от нее прямо-таки струится, исходит незримое сияние, мощная энергия, просто другие их не замечают. Вообще, Серег, честное и открытое соитие — это великий подарок и щедрое подношение самого ценного, чем мы обладаем: собственного тела! Потому что к нему мы привязаны больше всего. Мы всю жизнь холим, лелеем, лечим и беспокоимся о нем, поэтому крайне неохотно стремимся до конца, да еще и безвозмездно, делиться этой драгоценностью с окружающими. Или непременно ожидаем что-то взамен! То есть продаем сами себя. А это, извини, проституция!

Ну так вот, о девчонке… Она влюблена по уши и попутно уверена, что это «на всю жизнь». Но не знает, что молодой воздыхатель на протяжении трех месяцев спит с ее лучшей подругой. И бедняжка пока не догадывается, что ее «вечная» любовь однозначно обернется величайшим страданием и разочарованием, ибо все в нашем мире непостоянно. Минует пара недель, и молодая дурочка будет находиться на грани самоубийства, но вернет ее к жизни случайное знакомство где-то в парке, где она выгуливает собачку. И она вновь полюбит! И мир не рухнет. Через год она сама же будет посмеиваться как над прежними «вечными» чувствами, так и над своим «бывшим», ибо подружка попользуется им и, несомненно, бросит.

Вот усталая женщина; она возвращается из больницы от мужа. Из пакета виднеется застиранный белый халат, использованные бахилы и пустые банки из-под куриного бульона. До ухода — я это отлично вижу! — мужу осталось всего восемнадцать дней, и его смерть тоже окажется неизбежным страданием для близких. Хотя пока он пребывает в счастливом заблуждении: «подлечусь и выйду на работу!» Однако чудес не случается… Но у них есть невестка, и вскоре она забеременеет. Смерть неизбежно вновь превратится в новую жизнь! Всего через каких-то десять месяцев женщина будет качать на руках новорожденную внучку, не подозревая, что она — новое воплощение ее бывшего мужа… Ну и так далее. Если честно, наблюдать все это крайне тяжело. Но именно такой является нам сансара на относительном уровне.

Одним словом, я сосредоточился на Шести йогах Наропы. Не на всех; меня интересовала, в первую очередь, йога Ясного Света и йога иллюзорного тела…

— Помню-помню, Варвара рассказывала!

— Наслышан о твоих подмосковных похождениях, — с иронией отозвался Сергей. — Кстати, перебивать собеседников невежливо!

— Виноват! Но ты, похоже, вообще в курсе всего? … Что, опять твоя чертова ясность? «Третий глаз» или «третье ухо»?

— Не, все гораздо проще, — он хитро посмотрел на меня. — Стоило тебе отбыть в Питер, как я вновь повидался с Варварой. И та поведала мне некоторые подробности вашей знаменитой поездки. О новых терма Падмасамбхавы, между прочим, теперь гремит вся непальская округа! В монастырь Ринпоче, притягиваемые слухами, ломанулись паломники, так что наши с тобой скромные подарки принесут его обитателям неплохой профит…

— А не поможешь ли перевести мое новое имечко? Варвара так и не смогла… Ты ж его наверняка знаешь, да?

— Охотно. На древнем языке Шанг-Шунга имя «Муне Дэшо» означает «Счастье, подобное пространству». Держи его в секрете. И запомни: счастье, радость — это и есть само пространство.

— Постараюсь.

— Кстати, о Москве… Попутно хочу намекнуть: твоя Ирка и в самом деле отличная баба, ну и надежный друг! И у вас пока что ничего не закончено. Понял меня?

— Да я и сам это почувствовал. При последней встрече…

— Ну да, в лесочке… — Сергей перевел на меня абсолютно невинный взгляд, но потом не выдержал и мы оба засмеялись.

— Ясненько! Ты, по своему обыкновению, находился где-то поблизости, в кустах. Или восседал на сосне с биноклем: оттуда лучше видно! … Ладно, валяй про свои йоги. Я так понял, рассказ близится к развязке?

— Почти. На самом деле, технически это достаточно удобные методы: не нужно стоять на голове, принимать иные извращенные позы, издавать дикие звуки или трансформироваться в идама. Запомни: чем выше уровень практик, тем они сущностнее и проще. И наоборот! К тому же, эти две йоги устроены так, что им можно посвящать целые сутки, абсолютно не отвлекаясь от обыденных занятий: работы, ходьбы, еды, сна. Ведь все перечисленное легко превратить в полноценную практику. Допустим, ты отправился на боковую, но всю ночь неизменно занят йогой Ясного Света или йогой сновидений… Глупо тратить треть жизни на пребывание в отключке, так ведь? Поэтому можно и нужно использовать и этот промежуток, называемый «бардо сна».

Ну а весь день посвящен йоге иллюзорного тела; при этом ты преспокойно передвигаешься по конторе, посещаешь планерки и совещания, ездишь на машине, допрашиваешь подозреваемых, болтаешь с сослуживцами, прохлаждаешься в сортире с сигареткой и так далее… Есть также изумительно простые практики Ати-йоги, в которых можно применять все, с чем ты сталкиваешься в текущий момент: темноту, лучи солнца, ветер, шум реки, тепло и треск костра, дождь.

Понимаешь, Серег, подавляющее большинство буддистов считает «практикой» лишь тот участок времени, что они восседают на подушке в так называемой медитативной позе. Раздался звонок будильника — опаньки! — и они полностью переключаются с формальной практики на обыденные заботы… Ты живешь «по звонку», по программе; то есть ты — робот, а не буддист. Зомби-медитатор! Но на высших уровнях тибетской тантры, а особенно в Дзогчене, все не так: практика становится жизнью и охватывает любые твои действия.

Ну так вот… Я занимался данными йогами Наропы упорно и последовательно, на протяжении длительного времени. При этом случались в моей жизни и жены, и любовницы, и дочка. Потом появилась Полинка. Но в таком подходе и образе жизни крылась ошибка. Чтобы скорректировать дальнейшие действия, ты однозначно должен периодически советоваться со своим ламой, делясь результатами, ощущениями, рассказывая о знаках и переживаниях. И иного пути попросту нет… Мой первый лама, увы, умер, а со вторым, к сожалению, удавалось видеться не чаще, чем раз в год. До каких-то сущностных вещей я конечно же добирался-додумывался сам, тем не менее, стал осознавать, что потихоньку забираюсь в тупик. И я взял отпуск, чтобы повидаться со своим третьим учителем.

— И что же это за ошибка?

— Все та же, причем она невероятно распространена! Ты уже слышал о ней вчера. Сам бы я назвал ее «концентрацией на цели», «деятельным усердием»… Видел, наверное, напыщенного деревенского петуха?

— Ага. В детстве.

— Во-во, это я сам! В тот момент, когда петух полностью концентрируется на букашке, ползающей прямо перед клювом, и намеревается подзакусить, он абсолютно не контролирует окружающую обстановку. В частности, может не заметить, что сзади бесшумно и стремительно подлетает огромный горный орел. И сытным ужином вскорости окажется сам петух.

— Мда… Логично.

— Поэтому единственный способ — и мы с тобой уже опосредованно говорили о нем — не превращаться в бестолкового петуха и не гоняться за отдельными насекомыми, а быть орлом, то есть напрямую взлететь на вершину самой-самой высокой горы. Или парить в небе… Там безопасно, спокойно, а окружающий мир и все его букашки будут словно на ладони. Даже и присматриваться не надо!

… Одним словом, я долгое время балансировал на грани овладения одной из шести йог, однако обрести весомый результат мешали собственные заблуждения и некоторое недопонимание, то есть пробелы в воззрении. Я попал на личную аудиенцию к ламе, но, увы, моих языковых познаний явно не хватало, чтобы тщательно и подробно, в точных терминах рассказать обо всех знаках и переживаниях, возникавших на пути. И мне пришлось прибегнуть к услугам переводчика, вернее — одного из переводчиков Ринпоче…

— Я начинаю кое о чем догадываться…

— Ага. Ты прав! Более того, в комнате крутилась еще парочка человек, наших соотечественников; знаешь, из тех, кто прислуживает ему во время мероприятий. Я рассказывал очень тихо, но, как убедился впоследствии, этого было достаточно. Понимаешь, Серег, существует реальная утечка информации, и эта дыра, похоже, размером со священное озеро Маносаровар! Теперь-то я знаю, кто именно подрабатывает осведомителем, но, сам понимаешь, не собираюсь сводить личные счеты. Мне эти стукачи — до лампочки! Однако и тебе не буду называть никаких имен. А случится столкнуться-пересечься — во всем разберешься без моей помощи. Ты у нас парень сообразительный!

— Да я и сам кое-кого определил.

— Ну вот и молодец! … Одним словом, лама дал мне окончательные наставления, рассеяв тем самым ошибки и заблуждения. Попутно он подробно рассказал о дальнейших знаках на пути; образно выражаясь, «наметил ориентиры». И предупредил о последствиях.

— Хорошо. С этим разобрались. Теперь расскажи вкратце, с чего вдруг тебя начали так рьяно разыскивать всякие мерзкие личности? Смысл?

— Смысл в том, что их руководство, да и не только оно — полные и круглые идиоты, жадно клюнувшие на информацию, поступившую от штатного стукача. Дебилы! Представь, как ухватилось начальство за абсолютно невероятную и немыслимую возможность: сотрудник, который, словно по волшебству, умеет практически мгновенно перемещаться в пространстве, растворяться, словно призрак; одновременно находиться в нескольких местах, плюс, до кучи, — управлять энергиями…

— В частности — может силой мысли обесточить холодильник и лампочку в прихожей! Прям фокусник Копперфильд! Я прав?

— Угу! — Сергей конечно же отследил иронию в моей интонации. — Да ты покопайся в истории: у этих чинов в высоких званиях всегда была тщательно скрываемая вера в мистику, выливавшаяся в опыты с какими-то «экстрасенсами», «ясновидящими», в исследование тухлых «паранормальных явлений», «передачи мыслей на расстоянии». Еще в двадцатых-тридцатых годах у большевиков имелась одна такая хитрая спецлаборатория. А может, и не одна! Вот только заканчивались все их потуги неизменным провалом. А тут — такой бесплатный подарок судьбы, да еще и при погонах; идеальный агент, шпион или убийца. Практически неуязвимый…

— В самом деле неуязвимый? — не отставал я.

— Еще бы! — в который раз усмехнулся Серега. — Недавно гулял босиком на пляже близ твоего пансионата и наступил на стекляшку. Веришь — до сих пор хромаю!

— Понятно: твоя недоработка! — хмыкнул я. — Но смотри: а почему в Тибете «Телом света» и «Телом великого переноса» воспользовались многие просветленные учителя, включая Гуру Ринпоче, а вот Будда Шакьямуни предпочел уйти из жизни как самый обыкновенный человек?

— А твои предположения?

— М-м… не знаю! Не смог? Не захотел? Ленился?

— Нет. Просто вспомни, что именно давал людям Гаутама?

— Сутру.

— Ага. То есть исходил из ситуации и вторичных условий учеников. И занимался, в основном, устной передачей Дхармы. А посему предпочел вовремя уйти в обычном человеческом теле, чтобы наглядно продемонстрировать: «Все составное — непостоянно», «Все, что имеет начало, имеет и конец». К тому же, индийские ученики стали впадать в дикую зависимость от гуру, вот Шакьямуни и решил немножко приучить их к самостоятельности: «Будьте путеводным светом сами себе». А Падмасамбхава и его тибетские йогины действовали на уровне энергий, отсюда и совсем другой результат, то есть плод.

Сергей подтянул поближе левую ногу и внимательно осмотрел ступню.

— Смотри, какая маленькая ранка, но сколько неудобств, — сказал он. — Вот тебе наглядный пример и страданий, и непостоянства. Возникла микроскопическая проблема — и мы временно страдаем. Ее нет — мы временно радуемся. И то, и другое непостоянно… Тело болеет, стареет и умирает. Следуя пути тантры, к нему нужно относиться как к величайшей драгоценности, но, подобно глупцам, не следует держаться за непостоянную физическую оболочку до последнего. Иногда проще и полезнее сменить ее — зачем таскать на себе потрепанное, полусгнившее тряпье, верно? Смерть от старости — что может быть естественнее! Однако люди настолько отождествляют свое иллюзорное «я» с таким же непостоянным телом, что вряд ли расстанутся с ним без сожаления. И страшно боятся предстоящего ухода; вернее — перехода…

— Не то что Будда…

— Угу… Ладно, теперь, пожалуй, можно и закурить.

Он наконец-то зажег свою сигарету, сделал пять глубоких тяг и сунул ее мне.

— Но начальнички и в самом деле остались в дураках, рассчитывая, что меня можно использовать. Они попросту не догадывались, что буддийская реализация основана на сострадании и является созидательной и оберегающей, а не вредящей и разрушающей силой. Одним словом, в своих надеждах они сильно промахнулись!

— Как фюрер с конторой «Аненэрбе» и поисками Шамбалы? Читал о буддийских монахах, погибших в Берлине в сорок пятом?

Он насмешливо взглянул на меня.

— Слышь, Серый! Не мели чушь и не читай в сортире желтые газетенки! Эта история — полный миф. Вернее, не совсем так… Понимаешь, на стороне Гитлера воевали самые разные запутавшиеся людишки.. Не обошла судьба и малые этносы, сильно пострадавшие в «тюрьме народов», гордо именовавшейся Советским Союзом. Особо это касалось всяких национальностей, исповедовавших буддизм: просто прикинь, как прошелся по ним сталинский каток репрессий, уничтоживший, допустим, практически всех буддийских лам! Фюрер умело использовал их ненависть к этому плюгавому недоучке-семинаристу, и ему удалось сформировать несколько подразделений из малых народностей. Это именно они и погибли в осажденном Берлине. А «буддийские рясы» — всего лишь национальные одежды. Так что ничего сакрального в этой истории нет!

А все остальное — попросту домыслы и враки, равно как и об «Аненэрбе». Видишь ли, обстоятельные немцы и в самом деле исследовали Тибет, но получили полный кукиш, дырку от бублика! Потому что, во-первых, чтобы что-то узнать, получить и применить, обязательно нужно самому находиться в непрерывной линии передачи. Именно поэтому, к примеру, так называемые «ученые-буддологи» — полные и некомпетентные профаны! Ну и второе: Дхарма (и тантра — в частности) никогда не будут работать в таких гнусных целях, которые ставили гитлеровцы! … Понял?

— А чего ты так, про буддологов-то?

— А ты подумай сам! Допустим, у тебя на кухне протекла труба. Тебе нужен сварочный аппарат, гаечный ключ, баллоны с газом и кислородом. Но главное — умелые руки! Вот и скажи: к кому ты обратишься за помощью — к ученому мужу, который за свою жизнь написал пять книжек об отличительных свойствах разных моделей сварочных аппаратов, наизусть выучил формулы горючих газов и собрал роскошную коллекцию никелированных разводных ключей? Или к профессионалу-сантехнику в замасленной робе, то есть — к практику? Кто из них более компетентен?

Я тут конечно же утрирую, но смысл тебе ясен… Прихватил геморрой — не мешкая, бежим к специалисту-проктологу, сердце — к практику-кардиологу; но отнюдь не к тому всезнайке, который наваял с десяток трудов о свойствах и отличительных особенностях прямой кишки и сонной артерии, но сам, мягко говоря, в жопу-то ни разу не заглядывал! И единственный прок от витиеватых и заумных буддологических текстов — наглядный пример, как не следует рассказывать о Дхарме. Всегда читай только первоисточники!

— И среди них совсем нет буддистов-практиков?

— Хм… Знаешь, Серег, встречал я одного напыщенного университетского буддолога, одновременно считающегося буддистом. Он уже помер, и сейчас ссылки на его книженции стали чуть ли не истиной в последней инстанции. Так вот, перечисление важных титулов, коими он неизменно подписывался, скажем, под каждым незначительным сообщением на профильном веб-форуме, занимало аж несколько строк. На визитку это б добро точно не влезло! А занимался он весьма модным направлением: компаративизмом. То есть всю сознательную жизнь сравнивал, сравнивал, сравнивал; когда что-то не получалось — притягивал за уши догадки, выдавая их за доказательства… Но ты в курсе при этом, как предпочитали именоваться знаменитые тибетские учителя?

— Ну?

— Одним коротеньким словом: «бхусуку»…

— И что сие значит?

Сергей засмеялся:

— Общий смысл — это человек, который лишь жрет, спит и срет. Точнее всего переводится как «бездельник»… Да-да, именно так зачастую и подписывали весьма важные тексты: «бхусуку такой-то»… О! Вспомнил еще историю! Европейский ученый с мировым именем, сегодня тоже покойный, постоянно беспокоился и предупреждал знакомых: «Я обязательно хочу умереть как буддист. Желаю, чтобы меня похоронили в полном соответствии с традицией!» На что его знакомый лама — кстати, тот самый, с которым ты расстался не далее как вчера, — весьма едко осведомился: «Профессор, а может вы хотите жить как буддист?»

— Не без юмора наш Ринпоче!

— Ага! Ну да ладно, давай ближе к нашим «кураторам». Короче говоря, с того времени за мною началось конкретное наблюдение. Они пытались как можно тщательнее разузнать о моих возможностях, но я был сверхосторожен. Имелся, конечно, в их загашнике и иной вариант: гораздо худший и с летальным исходом — на тот случай, если бы объект полностью вышел из-под контроля. Именно его они и решили задействовать впоследствии — уже на стадии, когда подключили тебя. В общем, слежка мне была до лампочки, разве что я слегка беспокоился за Полинку.

Гораздо больше мешала мне операция на позвоночнике, проведенная несколько лет назад. Тут имелась некоторая специфическая проблема, связанная с нематериальными каналами-нáди: все они активно используются в практиках; так вот, центральный канал пролегает примерно в том же месте, что и спинной мозг. И реализовать какую-либо из шести йог Наропы с такими проблемами весьма затруднительно. Но тут неожиданно помог наш общий друг Леонид! Клиника действительно оказалась хорошей, и меня в буквальном смысле поставили на ноги безо всяких операций. Это и было одним из завершающих этапов.

— А что за цирк ты устроил в больнице?

— Да самому смешно! Это была еще одна непроизвольная ошибка. Понимаешь, к тому времени я уже научился собираться так, что средства, применяемые для наркоза, почти не оказали никакого эффекта. Я был не в отключке, а, скорее, в некотором отупении. Ну а тело, независимо от ума, попросту приняло привычное положение. Вот я и уселся на операционном столе в позе медитации как последний дурак. Осветители же начали грохаться, а приборы — сбоить, так как в помещении сконцентрировалось слишком уж много энергий. Вот и получился перебор… Но общий смысл — никакой мистики!

Кстати, Серег, больница — изумительное место для практики тонглéн! Особенно в нейрохирургии — свидетельствую! Прикинь: привозят тебя на каталочке после операции в жуткую вонючую палату, где теснятся еще пять таких же бедолаг. И все тяжелые-тяжелые — кто с черепно-мозговой после ДТП, кто с травмами позвоночника — упал с крыши… Первый стонет, другой бредит, третий матерится. И ты спокойненько валяешься ночью на пузе (ибо перевернуться на спину нельзя), а сам вбираешь страдания сразу нескольких тысяч людей… или сколько их там — на девяти-то этажах! Ты вдыхаешь-втягиваешь чужую боль и болезни в виде серо-коричневого удушливого дыма, принимаешь их на себя, а взамен даруешь здоровье, радость и счастье. Вот где «прокачка»! Только, признаюсь, ссать сильно хочется — а позвать-то и некого! — засмеялся мой тезка.

— Долго провалялся?

— Ага. Но с пользой: из головы абсолютно ушло представление о том, что «я болею». Взамен появилось нечто иное: «ноет спина», «где-то постоянно болит». Если еще конкретнее: «есть боль» — но отнюдь не «у меня»…

— А зачем ты состриг волосы и ногти? Честно говоря, меня это сильно поставило в тупик. И не только меня одного.

— Было дело, — улыбнулся он. — И это снова оказалось ошибкой. Вернее — ненужной мерой. Понимаешь, настал день, когда по знакам, описанным учителем, я понял, что вскоре меня ожидают, выражаясь опосредованно, некоторые сильные изменения в организме. Поскольку я до конца не был уверен — в чем именно они будут заключаться, то попытался предусмотрительно избавиться от «нечистот тела» — ногтей и волос. Честно говоря, не хотелось потом собирать их по всей квартире… или чтобы этим занималась любимая женщина. Но чудес, как я уже упоминал, не случается. Я обрел не джалу, Тело света, а всего лишь гьюлу — Иллюзорное тело. Да и то — нахожусь в нем лишь периодами, в зависимости от обстановки. Так что это, увы, не финал, а промежуточный этап.

— Э-э, ты меня разочаровал, коллега! Что, неужели еще есть над чем работать?

— Ага! Более того, сейчас нужно подправить последствия очередного недоразумения. Откровенно признаюсь тебе, что находиться в подобном состоянии мне достаточно комфортно. Но это — тоже своеобразная «привязка» к результатам практики. Вот почему и от нее предстоит избавиться.

— Ладно. Тогда делаем общий вывод: «дело о призрачном теле» полностью закрыто и сдано в архив. Двое свидетелей превратились в корм для рыб. А главное действующее лицо исчезло! Причем в прямом смысле — то есть растворилось в пространстве, будь оно неладно! Теперь можно задать самый главный вопрос? Личный!

— Конечно.

— Ответь, на кой черт тебе я?

Сергей замолк и перевел дух. Змея неожиданно соскользнула с его груди. Длинное холодное тело проползло прямо по моим голым ногам, но теперь я ничего не боялся. Гадюка, окинув нас на прощанье внимательным взглядом, затерялась где-то в траве.

Через пару минут мой двойник ответил:

— Полинка…

Глава 140. ДАКИНИ

— Помнишь о третьей тханке, которую я нашел в афганской пещере? Ты ж человек въедливый и спрашивал у Полинки, что было изображено на свитке. А тут-то и кроется бóльшая часть разгадок….

— Помню. Она так толком ничего и не сказала.

— Угу. Она лишь слышала, что эту тханку я поднес в качестве подарка своему первому учителю, но не знала о ее содержимом. Хотя мы несколько раз вместе навещали многочисленную родню ламы. Теперь там, кстати, новый домик; он построен аккурат на том месте, где от старости и непогоды само собою развалилось жилище моего коренного гуру. Я побывал в нем не далее, как позавчера. Если честно, ничего меня там не зацепило, поэтому я на своих двоих добрался до места «небесных похорон» и просидел там до рассвета… Страшно хотелось поделиться с ним чем-то важным, но, увы, сейчас он пребывает где-то совсем в другом теле и ином измерении. Наверное — учит каких-нибудь дакини… Я уверен, что мы еще встретимся, однако… в ту ночь мне сильно взгрустнулось.

Но и по сей день третья тханка находится над алтарем его внука; он теперь тоже лама. И ты, несомненно, рано или поздно увидишь ее! Причем я хочу, чтобы ты хорошенько рассмотрел изображение вместе с Полинкой.

— Почему?

— Третья тханка содержала изображение невероятной красоты и притягательности. Это была просветленная защитница женского пола, которую в Тибете называют Тарой. Всего насчитывается двадцать одна ее эманация, и у каждой имеется своя функция: гневная, полугневная, экстатическая, защищающая, очаровывающая, умиротворяющая. Каждая откликается на собственное призывание, у каждой — своя мантра действия. Я подарил тханку ламе и не придавал особого значения изображенной на ней девушке, но однажды…

— Елки-палки! Я понял! Однажды ты с коллегами «работал» в одном гадком кабаке…

— Именно! И, когда я случайно обнаружил за столиком одинокую девчушку с глазами, полными слез, меня словно током пробило! Это несомненно была она! Вернее — какое-то из многочисленных земных воплощений Тары…

Как ты, наверное, уже слышал от моих друзей, я не упускаю ни одной жизненной ситуации, которую можно было бы использовать: иногда во благо, а иногда — кому-то и во вред. А здесь… здесь спонтанно подвернулся такой нежданный шанс! И я мгновенно оказался рядом. Впрочем, слово «спонтанно» тут не подходит; я уверен, что встреча конечно же не была случайной. Так мы и познакомились.

— А если ближе к твоему покорному слуге?

— Не беспокойся. И до тебя сейчас дело дойдет. Я уже упомянул, что так и не добрался до финиша, и Призрачное тело было всего лишь промежуточным этапом… Поэтому…

Он осекся. Но потом собрался с духом и продолжил:

— Поэтому, Серег, я ухожу — прямо сегодня и сейчас. Очень уж не терпится мне заглянуть за самый край горизонта. Кстати, стремление «заглянуть за горизонт» — еще одна ошибка. Даже сам путь — тоже ошибка. Путь — всего лишь пребывание в неведении: таково высшее воззрение. Но я готов ошибаться — снова и снова! Поверь, Серый, оно того стóит!

Что будет там, пока не ясно; но в моем настоящем положении любой, даже самый близкий человек, является помехой, нежели опорой…

— Даже Полинка? Но ты ж ее и в самом деле любишь!

— Конечно. Но мне трудно объяснить, какая «любовь» находится у меня здесь прямо сейчас, — он указал на грудь. — Надеюсь, что ты рано или поздно ощутишь ее на собственном опыте! Это совсем не та тоскливая и убогая «бодхичитта», о которой толкуют досужие ламы, набившие золотом свои карманы. Эта любовь переросла уже все мыслимые рамки, разрушила привычные ограничения, стала огромной и затопила пространство. Она и есть само пространство! И теперь она полностью безлична. Чтобы ты хоть немножко понял, скажу, что чувство, которое я теперь испытываю к Полинке, самому близкому мне человечку, абсолютно аналогично тому, как я отношусь к тебе, встречному прохожему, любому другому живому существу. В нем больше нет места привязанностям, ревности, ожиданиям… Но Полинка… Полинка теперь остается одна.

— И что же?

— Сразу после всех этих… м-м… метаморфоз с телом, я крепко призадумался и стал перебирать в голове мыслимые и немыслимые варианты, которые позволили бы оставить одну из эманаций Тары в надежных руках. Ну а то, что наш цыпленок является ее полугневным проявлением, правда пока не реализованным, это факт! Она — самая настоящая дакини: «танцующая в пространстве». И тебе предстоит очень скоро в этом убедиться… Не, не так: глагол «призадумался» здесь ошибочен. Скорее, я погрузился в весьма длительную медитацию, листая чужие судьбы, примерно как кое-кто — свою верную записную книжку… И тут… что-то указало прямиком на тебя.

Я недоверчиво посмотрел на Сергея. Он участливо кивнул:

— Понимаю. Сейчас ты лежишь и думаешь: «тибетские сказки!» Но я бы назвал это иным словом: «связь». И она однозначно существует… Ты, я, Полинка, Дашка… Между прочим (конечно, если это интересно), именно я стоял тогда в толпе даков и дакини в обнимку с Дарьей, когда Поля тянула тебя за ручку к Гуру Ринпоче! Помнишь свой сон?

— Да.

— Где конкретно и сколько веков назад завязался такой тугой узелок, пока что ответить не могу. Но смотри сам… В этой жизни мы проявились почти как однояйцевые близнецы: в один и тот же год. Мы получили одинаковые имена, впряглись в одну и ту же работу. Мы схоже мыслим, общаемся, действуем; разве что ты — посильнее, частенько идешь напролом, а я (он подавил смешок) — немного поумнее, вернее, похитрее…

— «Старший — умный был детина. Средний был ни так, ни сяк, младший вовсе был дурак…» — отозвался я словами из сказки.

— Ладно, извини! Не хотел обидеть… Но ты пойми: определившись в выборе, я не мог подойти, представиться, выложить всю эту историю и, образно говоря, передать Полинку с рук на руки. Ты, старый циник и скептик, сразу послал бы меня куда подальше, правда? Поэтому я и затеял всю эту многоходовку. Цель — протащить тебя сквозь череду странных событий, свести с моими друзьями, учителями, а главное — с Полинкой… Еще — заставить пройти по грани жизни и смерти! К тому же, на руку сыграло то, что меня стали искать. Я лишь немножко подправил ситуацию в свою пользу, сделав так, чтобы дело поручили именно тебе.

— Чувствую, ты действительно мастер манипуляций, — беззлобно констатировал я. — Кстати, меня могли убить. Об этом ты не задумывался?

— Ничего… Все обошлось и обойдется в дальнейшем. Теперь лучше оценим результаты: ты получил буддийское Прибежище; лама даровал тебе еще и важное тантрическое посвящение. Ты многое узнал и во многом разобрался. Между прочим, новое имя действительно относится к бонской линии, и учитель лишь подчеркнул твою давнюю связь с гьер.

— Ты упомянул о наших прежних связях. А кем же тогда был я? А Дашка? Полинка?

— Прости, Серег! Я не вправе раскрывать эти маленькие тайны: не хочу как-то обнадеживать тебя, тешить эго или программировать на будущее. Когда-нибудь — обязательно вспомнишь сам. Тогда и обсудим, я обещаю! Заодно и посмеемся…

А сейчас у тебя уже нет выбора. Это, кстати, с ехидцей констатировал мой первый лама, когда я невзначай приперся в какой-то медвежий угол с тханками и прочими непонятными реликвиями… Ты попросту не сможешь сойти с пути. Более того: все мы находимся на нем, просто каждый — на разном этапе. Потому что никто из живых существ ни на миг не может расстаться со своей просветленной природа ума; проблема лишь в том — кто и как ее использует. Вот почему я уверен, что теперь ты и не изберешь иной дороги!

— Последнее утверждение звучит слегка самонадеянно, но я готов… попробовать. Кстати, давай, гони свое доказательство, насчет Тары…

— Запросто. — Сергей принял сидячее положение, и я последовал его примеру. — И ты сейчас заполучишь его сам!

— Это как?

— Да весьма легко. Представь Полинку: ее истинное обличье, в котором она пребывала в твоем сне. Ощути, что ты зовешь, ждешь и радуешься ее появлению. С такими мыслями повтори вслед за мною:

Склоняюсь пред объятой радостью,

Разрушающей тела врагов;

Освобождающей десятислоговой мантрой —

Проявлением ясности, возникающей из ХУМ.

Я скептически хмыкнул:

— Решил вытащить бедную девочку прямо из нагретой постельки? Ты вообще представляешь, какой час?

— Не беспокойся! Сама она будет крепко спать и видеть чудесный яркий сон. К тому же, время на этой полянке давным-давно остановилось. И мы пребываем в текущем мгновении. Такое состояние и называется «чистым осознаванием», ригпа… Вспомни, что все «самосущее» окружающее: предметы, явления, люди — это иллюзия, или наш сон; общий сон обитателей одного из шести миров сансары. А ночной сон — это двойная иллюзия. Но мы-то с тобой сейчас не спим, а бодрствуем. Мы — за пределами всех иллюзий, вот почему можем с легкостью управлять ими. Короче, не медли, полковник!

Я сосредоточился и неуверенно произнес призывание… Ноль! К моему полному конфузу, ничего не произошло.

Сергей засмеялся.

— Не пыжься, не концентрируйся и не напрягайся! Вспомни: все уже и так присутствует внутри нас, а вокруг — царят свободные проекции ума. И тебе нет нужды уподобляться тибетскому нищему, который выпрашивает милостыню на рынке. Ибо ни Будда, ни Гуру Ринпоче, ни коренной лама не могут дать нам что-то такое, чего бы не имелось у нас всегда и во все времена.

И еще: обращайся к ней, как к равному существу, но с величайшим уважением! Помни, что пред тобой предстанет полугневная эманация просветленной Защитницы. Словом, всегда веди себя вежливо с женщинами! — усмехнулся он. — Ибо фиг его знает, на кого можно нарваться. Примерно как ты — в первый день ретрита… Угораздило ж!

— Это когда? Вернее — на кого?

— Уже позабыл? Ну-ка, припомни, с кем ты успел пообщаться.

Я нахмурил брови, задумался, потом развел руками:

— Теряюсь в догадках…

— И что, совсем не помнишь молодую маму, что подсела к тебе возле спортплощадки?

— Эта вот неподмытая маленькая коза?! Да еще и со слюнявым ребенком?

— Тихо-тихо, не горячись! Я ж сказал: будь вежлив с дакини. А те не всегда являются в прекрасных обличьях. Иногда они бывают гневными, отвратительными или устрашающими. Ну а в данном случае тебя ненавязчиво проверяли — совсем как Наропу. Можешь порадоваться: тому повезло меньше, ибо ему повстречалась совсем уж омерзительная старуха. И, признаюсь честно, испытание ты почти не выдержал… Кстати, Наропа — тоже!

— Ну не заливай, а?

Он лишь пожал плечами.

— И как быть? Право, жутко неудобно: я о ней столько гадостей успел подумать… И чуть с камня не сбежал.

Полковнику было действительно стыдно. Видя мое замешательство, Серега засмеялся:

— Уговорил! Постараюсь уладить… Давай-ка лучше вызови нашего цыпленка!

Я облегченно выдохнул, вытер пот, прикрыл веки и постарался успокоиться. Потом почему-то припомнил, как Штурмфогель доверчиво и мирно сопел на моем плече, и произнес еще раз: «Склоняюсь пред объятой радостью…»

После первой же строчки я широко распахнул глаза: откуда-то издалека доносился чудесный женский смех… Полинка неслась к нам с ликующими воплями: «Серенький, Серенький!» Она была облачена все в то же странное одеяние, а кожа слегка отливала изумрудным цветом. Ученические косички куда-то подевались, ветер свободно развевал длинные рыжеватые волосы.

Мой тезка встал и двинулся навстречу.

Дакини мигом повисла на Сергее, крепко-крепко обхватив его ручонками и худющими ногами, повторяя, словно мантру: «Ты здесь! Ты пришел!» Ее узкие босые ступни были ярко разукрашены хной, а на тонкой шее звенели ожерелья.

Через три минуты сплошных объятий и поцелуев Сергей развернулся так, чтобы дакини заметила и меня. Полинка моментально спрыгнула на траву и ринулась в мою сторону. «И ты, и ты здесь!» — восклицала она, вновь и вновь целуя то в лоб, то в губы. Мы схватились за руки, и меня переполняло неведомое ранее чувство непередаваемого счастья и радости.

Дакини притянула меня к Сергею. Мы стояли, крепко держась друг за друга, образовав маленький тесный круг.

— Теперь мы всегда будем вместе, — произнес Сергей, обращаясь к Полинке. — Ты станешь видеть меня часто-часто; правда не совсем так, как привыкла. И он тоже будет рядом. Доверяй ему, как мне самому!

Полинка обхватила нас еще сильнее.

— Но сейчас, моя хорошая, пора уходить! Сегодня нам еще есть, чем заняться… А с тобой, Серег, я прощаюсь. Или давай так: «До встречи!» Спасибо тебе! И помни, что сказал наш лама: пространство не разделяет, а объединяет. Оно не «пустотная пустота», как стараются доказать в некоторых буддийских школах, а, уж извини за убогость моего языка, «полная полнота», «великая завершенность». Это и есть невероятная радость, которую оно проявляет… А Полинка теперь целиком под твоей защитой, и я знаю, что рядом с ней всегда найдется крепкое плечо.

Мое горло предательски сжалось, и я не смог произнести ни единого слова. Заметив это, дакини успокаивающе провела рукой по моей щеке, попутно размазав несколько солоноватых капель. И грусть расставания тут же исчезла, сменившись спокойствием и уверенностью. Только сейчас я заметил, что ее ладошки тоже были щедро намазаны краской из хны, а на мизинце виднелось колечко, принадлежавшее Еше Цогьял. И оно сверкало!

— Вернусь домой, — пообещал я, — сразу заберу тебя обратно в город. Жди!

Полина лишь хитро подмигнула левым глазом и улыбнулась.

— Попробуй, кстати, на досуге как-нибудь откормить нашу девочку хотя бы до сорока пяти килограммов, — внезапно попросил мой тезка, непочтительно взлохматив ее волосы. Я сообразил, что он решил обратить прощание в шутку. — У меня, увы, не вышло!

— Эй, отвяжитесь, папики! Поздно: уже взрослая! — тут же запротестовал Штурмфогель самостоятельным и независимым голосочком. И демонстративно вырвался из наших объятий.

— Кстати, сегодня тебе предстоит еще одно свиданьице с приключением, — предупредил Сергей.

— В курсе. Сам его назначил! — недобро улыбнулся я.

— Ага. Значит все будет в порядке: я так предполагаю. Ну что же, успехов, коллега!

Они резко развернулись и пошли вверх по тропинке. Я смотрел вслед, отчаянно мечтая броситься вдогонку и уйти вместе с друзьями! Через минуту я внезапно крикнул:

— Серега! Серега-а, постой!

Он немедленно выпустил детскую ручонку и вернулся. Полинка же танцевала на пригорке: просто так — от радостного нетерпения и ожидания! Ее прозрачное одеяние светилось в лунных лучах, и сквозь него отчетливо проглядывала худющая цыплячья фигурка. «Какое тут к черту откормить!» — машинально промелькнуло в голове.

— Скажи, что находится внутри куцаба Гуру Ринпоче? — спросил я.

— Вот же зануда, — ухмыльнулся мой тезка, сделал неуловимый жест и достал маленькую статуэтку откуда-то из ладони; вернее — извлек ее из самого пространства. — На, смотри! Это теперь твое личное терма.

Я осторожно взял изображение Падмасамбхавы, не зная, как подступиться. Но в это время куцаб разом рассыпался в сухую глиняную пыль; остался лишь небольшой бочоночек бамбукового стебля. Из него выглядывала записка.

Я тут же развернул ее. На ней виднелась только одна буква, изящно выведенная фиолетовой краской на плотном желтом листке:

ཨ

— Вот и прямая передача, и самое сущностное и краткое наставление от Гуру Ринпоче. Его теперь и практикуй! — дал мне Сергей последнее напутствие. И позвал: «Полинка, мигом сюда!»

Та буквально ссыпалась обратно с горки, радуясь, что наше прощание затянулось. Мне пришлось ловить ее руками, и на мгновенье показалось, что два-три шага дакини сделала прямо по воздуху. Я почувствовал, как разгорячено и возбуждено ее маленькое тело.

Полина ласково приобняла меня за простреленное плечо.

— Смотри: вот что находилось внутри нашего куцаба. И это — начертано рукою самого Лотосорожденного! — Сергей торжественно вручил ей терма. А потом внезапно опустился на колени, потянув меня за собой, и мелодично пропел какое-то коротенькое призывание.

— Я попросил Защитницу даровать нам передачу и благословение.

Вечно улыбающееся или гримасничающее лицо Полинки стало серьезным и сосредоточенным. Она обеими руками водрузила листок сначала себе на голову, а потом торжественно прикоснулась им к нашим макушкам, трижды весело и быстро прощебетав непонятную фразу на языке дакини. И рассмеялась!

Терма вновь очутилось у меня. Не поднимаясь с земли, я неуклюже боднул Полину лбом куда-то в живот и сказал:

— Это — тебе! Мой подарок!

Дакини грациозно кивнула и царственно приняла маленький свиток. Терма исчезло где-то в складках ее одеяния.

И мои друзья молча удалились.

Дойдя до склона, девчушка обернулась, ободряюще помахала мне ручонкой и, уверенно балансируя на осыпающейся тропке, двинулась первой, отважно преодолевая заросли дрока. Серега мигом догнал ее и, шутя, наподдал коленом по маленькому заду. Полинка возмущенно, но запоздало взвизгнула, однако ускорение было таково, что последующие пару метров ей пришлось проделать на четвереньках.

Глава 141. СИЛА ЗЕМНОГО ПРИТЯЖЕНИЯ

Я прикинул время: примерно половина третьего. За остаток ночи предстояло протопать около двадцати километров босиком, ибо мои летние шлепанцы болтались сейчас где-то в морском прибое. В тени гигантской гряды, защищавшей побережье от северных ветров, было темно, но я хорошо знал обратную дорогу. Пару-тройку раз меня озаряли фары машин; скорее всего, это возвращались домой поздние пташки-курортники.

Ребра ныли с новой силой, а ступни с непривычки болезненно ощущали любой подвернувшийся камешек. Я прошел километра полтора и уже добрался до знакомого дорожного знака, предупреждавшего водителей о возможном камнепаде. Здесь дорога сужалась, уходила вверх от санаториев и делала зигзаг в горах. С одной стороны ее поджимала десятиметровая бетонная стена, защищавшая трассу от оползней; над ней цепко держались за камни маленькие, причудливо искривленные сосенки. С другой находился невысокий парапет, сложенный из булыжников, скрепленных цементом, густо замешанном на отходах от производства ракушечника. Тротуар отсутствовал. Парапет высотой и шириной примерно пятьдесят на пятьдесят сантиметров укладывали еще во времена моего счастливого детства, и с той поры он изрядно пострадал от попеременного воздействия тепла, влаги и ветра. Именно по нему я, придерживаемый за руку мамой или папой, с упоением возил когда-то зеленую гоночную машинку.

Сразу под парапетом начинался тридцатиметровый обрыв; а внизу тек ледяной горный ручей, густо поросший кустарником. По слухам, в нем могла водиться форель, впрочем я никогда это не проверял.

У знака «Опасный участок дороги» я остановился и всмотрелся во мрак, сгустившийся в узком проеме. «Не ходи!» — шепнул мне внутренний голос. Но я двинулся дальше. Преодолев метров двести, прислушался. Все было тихо… Впрочем, нет: впереди, на крутом подъеме, завывал чей-то двигатель.

Из-за поворота выползли потрепанные «Жигули». Водитель пер с дальним светом, который ослепил меня так, что на мгновение я потерял ориентацию и был вынужден сойти к краю дороги, инстинктивно прикрыв глаза рукой.

Так и есть! В салоне находилось двое; мне были видны лишь силуэты, однако я не сомневался, что это вторая пара моих преследователей. Они напряженно всматривались в темноту. Под светом фар я был как на экране. Поравнявшись, оперативники сбавили скорость, всмотрелись в мое лицо и разинули рты от удивления… Но автомобиль, вопреки ожиданиям, не остановился. Водитель надавил на газ, и машина исчезла.

Вначале ее гул, отражаемый скалами, вроде бы стал затихать. Потом ровный звук сменился на прерывистый рокот мотора; и я понял, что водитель пытается развернуться. Оглядев дорогу, я пожалел, что не захватил с собою пистолет, покоившийся сейчас на дне моря. Я был в ловушке, в абсолютной безвыходной ловушке, в которую загнал себя сам! Бежать было делом бессмысленным, карабкаться, словно паук, по отвесным бетонным стенам я не умел, а внизу меня поджидала пропасть. «Не пристрелили, так раздавят», — мелькнула мрачная мысль. Впрочем, сдаваться я пока не собирался.

Машина уже неслась обратно — со всей скоростью, на которую была способна. «Судя по звуку — километров семьдесят в час»… Я встал прямо посреди дороги, пристально следя за чужими маневрами. Когда до нее оставалось метра полтора, я резко откинулся в сторону, совершив второй неудачный кувырок за ночь. Меня не сбили, но я сильно ударился головой о парапет и секунду-другую валялся подле него в полной прострации.

Звук мотора затих за поворотом; потом он вновь стал ближе. Долго так продолжаться не могло, ибо мои силы были полностью на исходе. Я забрался на парапет, расставил ноги, чуть развел руки и слегка согнул спину. В пропасть лучше было не заглядывать: даже сам вид обрыва вызывал головокружение и полуобморочный страх.

Автомобиль вновь был рядом. К счастью, на подъеме водитель не мог набрать скорость, и машина ползла всего под тридцать километров. Когда она угрожающе вильнула в мою сторону, я прыгнул прямо на лобовое стекло. Основной удар пришелся на локоть, больной бок и коленку. Я прокатился по капоту, а затем меня метра на три отшвырнуло на асфальт! Лобовое стекло прогнулось, но не осыпалось, а моментально покрылось сетью трещинок, став мутно-молочным. Но цель была достигнута: от неожиданности и частичной потери обзора водитель вильнул влево гораздо сильнее, чем рассчитывал, и, увлекшись педалью газа и предвкушением скорой победы, не успел нажать на тормоз.

Машина разрушила парапет и повисла передними колесами над пропастью; они продолжали свободно вращаться по инерции.

Я медленно-медленно поднялся и побрел к автомобилю. Он пробил ограждение наискосок: водительская дверь находилась прямо над обрывом; выбраться из нее не представлялось возможным. По правому же борту был основательно вспорот металл, и искореженный порожек навсегда заблокировал пассажира. К тому же, его дверь еще и упиралась в обломки парапета. Похоже, прорвало бензопровод, и в воздухе стремительно распространялся запах дешевого бензина. Старый драндулет потихоньку покачивался; мотор вот-вот собирался перевесить пустой багажник.

Две фигуры застыли на месте, боясь пошевелиться. Я молча подошел к боковому стеклу и взглянул в салон, стараясь запомнить искаженные страхом лица. Говорить было не о чем… Потом внимательно осмотрел заднюю часть автомобиля: шины были почти полностью разгружены. Чисто исследовательское любопытство тут же побудило меня слегка надавить пальцем на багажник. И машина качнулась! Я нажимал еще и еще; амплитуда становилась все больше и больше, а металл угрожающе скрежетал.

Наконец, мне надоело играться. Я громко произнес: «Парни, не ссыте! Демонстрирую обыкновенный закон всемирного тяготения… А начальству всегда успеете доложиться — оно уже там, в аду на сковородке!» — схватил за задний бампер и с силой дернул его, словно поднимал непослушный гриф штанги!

Парочка наконец-то вышла из ступора, принявшись биться и что-то истошно вопить. Но было поздно: машина летела вниз! Пару раз она ударилась об уступы, перевернулась и с глухим звуком консервной банки свалилась в ручей.

Полковник же словно вернулся в детство и вновь был загорелым мальчуганом, способным движением слабой ручонки сбросить в пропасть «настоящую» машину. Вот почему сейчас я завороженно замер в немом восхищении: «Надо же, совсем как в кино!»

Оставалось наблюдать и ждать, склонившись над парапетом. Через секунду раздался сухой щелчок — это наконец-таки замкнуло электропроводку. Внизу вспух красивый огненный шар, и измученный и смертельно уставший победитель едва-едва успел отпрянуть, сберегая волосы от обжигающего ветра.

«Не загорелся бы лес», — озабоченно подумал я и побрел дальше. Впереди была длинная-длинная дорога. А за спиной валялись четыре изуродованных трупа.

Глава 142. ДОМА!

Билетерша в припозднившемся автобусике с явным беспокойством поглядывала на поседевшего и обросшего щетиной грузного бомжа. На коленях у него валялся потрепанный рюкзак. Мужик уткнулся виском прямо в стекло и дремал, съежившись на заднем сиденье. Периодически бомж кашлял во сне, прижимая ладонь к груди. Наконец тетка обменялась парой фраз с водителем, прошла по салону и брезгливо подергала запоздалого пассажира за плечо. Бомж вздрогнул, словно от удара током, что-то простонал и мгновенно сбросил чужую руку инстинктивным жестом, больше походившим на хорошо разученный прием уклонения от захвата. Спросонья он собирался уже нанести ответный удар, но, приоткрыв глаза и завидев незнакомое женское лицо, лишь пробормотал: «Виноват, почудилось!»

Тетка пугливо отпрянула.

— Вам куда, молодой человек? — обратилась она преувеличенно громко и участливо. — Автобус идет в парк!

Я протер заплывшие глаза.

— А-а, в парк. Хорошо. Мне… мне здесь. Я здесь сойду. Сейчас. Спасибо…

Задняя дверь с шипением раскрылась, и я с трудом вывалился наружу. Билетерша проводила меня недовольным и подозрительным взглядом.

Последние триста метров преодолевались целую вечность. Наконец я вошел в знакомый подъезд и побрел наверх. Добравшись до цели, оперся о косяк и с силой надавил на кнопку звонка. Я не убирал побелевший палец до тех пор, пока дверь не отворилась.

— Дашка, я дома! Похоже, все в полном порядке, — невнятно пробормотал ночной гость, переступив порог. И тут же растянулся прямо в прихожей, теряя сознание.

Глава 143. ПРОЩАЛЬНЫЙ ПОЦЕЛУЙ

Дарья самоотверженно провозилась со мною два дня. Для этого ей, не раскрывая причин, пришлось взять отгулы. На третьи сутки я уже мог передвигаться самостоятельно. Сейчас я шел, слегка прихрамывая, по привычным коридорам. Мою грудь туго сдавливал эластичный медицинский корсет, плечо — повязка. Впрочем, под просторной рубашкой этого не было заметно; как не было видно и «глушилку», покоившуюся в нагрудном кармане. Она была предусмотрительно включена. Я машинально раскланивался с пробегавшими сотрудниками; те исподтишка бросали на меня любопытствующие взгляды.

В генеральской приемной, как и всегда, было многолюдно. Завидев меня, народ разом замолк. К счастью, любимое кресло пустовало. Я удобно растянулся в нем и тихим безразличным голосом попросил секретаршу доложить о своем прибытии. Еще через минуту зазвонил зуммер, из кабинета начальника был экстренно выставлен предыдущий посетитель, и я проковылял внутрь, плотно закрыв двойную дверь.

Шеф испытывающе оглядел подчиненного и указал на стул. «Почему так долго?» — недовольно буркнул он.

Я тяжело опустился, перевел дыхание и принялся за доклад. Во время моего спокойного и неторопливого рассказа щеки и лоб генерала потихоньку наливались пунцовой краской. Он вытер испарину платком.

— То есть вы утверждаете, что никаких зацепок?

— Вообще, товарищ генерал! Такое впечатление, что человек попросту канул в воду. Следы теряются где-то вне нашего региона, а все его контакты утверждают одно и то же: «Видели, но давно! Где находится сейчас — неизвестно». Так что мой опыт подсказывает…

— К чертовой матери ваш опыт! — заорал шеф. Я подумал, что его вот-вот хватит инфаркт или инсульт. — Вы полностью провалили это дело! А деньги, где деньги? Вам ведь была выдана немалая сумма…

— Какое дело? Какие деньги? — бесцеремонно перебил я, немного повысив голос. — Вы, наверное, подзабыли, что сами предложили мне уйти в отпуск подлечиться? И лично завизировали рапорт. Так что кроме отпускных я ничего на руки не получал, равно как и нигде не расписывался… А за отдых и лечение — однозначно спасибо! Сейчас я полностью здоров и готов приступить к выполнению служебных обязанностей. Кстати, отдел кадров уже отметил мое прибытие.

От такой наглости генерал заткнулся и секунд двадцать беззвучно глотал воздух, взирая на меня выпученными от изумления глазами.

— Да я, да я… — завопил он.

Я неожиданно легко поднялся, покопался в карманах и швырнул ему свое удостоверение. Оно проскользило по полированной столешнице, ударилось о толстое пузо и рикошетом отскочило обратно.

— Идите в жопу, товарищ генерал, — беззлобно произнес я. Сделал четкий разворот на месте, пересек кабинет и аккуратно прикрыл за собою обе двери. Меня провожало изумленное икание шефа. Его состояние напоминало эпилептический припадок.

Народец сгрудился на безопасном расстоянии от кабинета; рабские глазенки в смятении впивались в мое насмешливое, толстощекое и непроницаемое лицо. На море оно успело обгореть.

Я подошел к секретарше, тихой мышкой перебиравшей какие-то толстенные папки на полках, и внезапно поцеловал ее прямо в губы. Алёна невероятно покраснела от смущения и хихикнула.

«Ой, Сережка!» — успела пролепетать она, искоса отслеживая реакцию посетителей. Я знал, что недавно она вышла замуж. И отлично помнил, что на людях Алёна всегда обращалась ко мне сугубо официально: «Сергей Геннадьевич».

— Сооруди-ка ему чайку, моя хорошая, — заботливо посоветовал я. — Неровен час — загнется! У старика, похоже, плохо с сердцем.

ВПОЛНЕ СЧАСТЛИВОЕ ПОСЛЕСЛОВИЕ

Не спеши закрывать эту книгу, читатель!

Если тебе интересно, я коротенько расскажу о том, как сложились дальнейшие судьбы главных героев. Так уж вышло, что я хорошо знаком с ними, ведь большинство из персонажей этой невероятной, но абсолютно правдивой истории — мои давние и любимые друзья.

После расследования, ставшего последним в его жизни, и последующего конфликта с руководством Сергею все же удалось без помех уйти на заслуженный отдых, благо — позволяли как возраст, так и выслуга, и оформить сугубо символическую пенсию. Через пару месяцев экс-полковник сдал в долгосрочную аренду свою небольшую квартирку. Точно так же поступила Дашка, уволившаяся неделей позже. За время развития нашего сюжета она полностью привязалась к своему бывшему начальнику — со всеми его многочисленными чудачествами, недостатками и дурными привычками.

Они без особых происшествий покинули эту страну и обосновались на севере Индии: пока что «просто осмотреться». Чуть позже к ним присоединилась и Полинка. Уж за нее-то вы можете быть спокойны: с такой светлой головой и искусными руками она нигде не пропадет! Кстати, публичная (и весьма успешная) защита ее диплома привела к большому переполоху в буддологических кругах… И, поверьте, то ли еще будет: наш цыпленок уже принялся за кандидатскую диссертацию! Отлично зная неуемную энергию Фогеля, я уверен, что скоро все будет завершено. Под это дело Полинка даже выбила себе научную визу, поэтому проблем с пребыванием в Индии у нее нет. Сергею же и Дашке приходится периодически выезжать из страны для продления виз, зато отсюда — рукой подать до Непала, Тибета и прочих чудесных буддийских мест!

Мои друзья сняли небольшой домик, и я уже побывал у них целых два раза. Там уютно и тихо. Денег им вполне хватает. Полина недавно затеяла во дворике маленькую гончарную мастерскую. Внезапно в помощницы к ней напросилась Дашка, открывшая в себе талант расписывать глиняную посуду, статуэтки и прочие побрякушки. Раз в неделю на разбитом мотороллере их навещает один оборотистый местный житель, оптом скупающий все поделки. Искусственно состаренные, они пользуются большим спросом у туристов. Правда еще один друг семейства — Леонид, завидя их работы, неизменно скептически ухмыляется. Кстати, неугомонный и предприимчивый «торговец Дхармой» организовал какой-то новый бизнес и тут же предложил Бродяжке должность регионального представителя, но последний пока колеблется.

Раз в год Сергей обязательно исчезает. Он покупает авиабилет и летит прямиком к своему учителю. Стародавняя буддийская истина утверждает, что «подобное всегда притягивает подобное», вот почему прямой, сильный, открытый и юморной скандинавский лама стал для Бродяжки несомненным объектом для подражания, а его пестрая, суматошная и энергичная Сангха — верными друзьями на пути. По секрету шепну вам, что в этих поездках его неизменно сопровождает Полинка.

Вы будете удивлены, но старый холостяк Сергей и Дашка решились «немножко узаконить» свои отношения (истинная причина будет приведена чуть ниже). И благословил этот буддийский брак ни кто иной, как их коренной лама! Церемония оказалась вовсе не торжественной: экс-полковник щеголял в любимой заношенной футболке и шортах, новобрачная по жаркой погоде завернулась в какую-то местную пеструю ткань, ну а крепко сбитый седовласый лама, как и всегда, был в привычных потертых камуфляжных штанах с многочисленными карманами, походных кроссовках и тельняшке. Я присутствовал на свадьбе в качестве «друга жениха» и видел, как стоявшая рядышком Полинка (свидетельница со стороны невесты) незаметно всплакнула; будем надеяться — не от зависти. Да и сам я слегка растрогался… Своей узкой шершавой ладошкой цыпленок крепко держался за руку автора этих строк, поэтому порцию благословения линии Кагью мы тоже получили вместе!

Через неделю я отпечатал несколько «официальных» фотографий, но первое, что воскликнула Дашка, завидя их, было: «И как я объясню маме, что нас поженил вот этот здоровенный тип в тельнике?!» Однако самый удачный снимок она, тем не менее, бережно вставила в рамку и водрузила на полку.

И вот та новость, о которой мне не терпится вас оповестить (хотя ей, увы, уже минуло несколько лет)… Наша Дарья все же залетела — ненароком и невзначай! Судя по дате родов, для зачатия ей с лихвой хватило того памятного случая — под весенними кустиками у придорожного кафе. Так что теперь у наших друзей растет дочка! Малышку, по общему выбору и согласию, не без иронии назвали Майей (что на санскрите означает «иллюзия»), ибо ошарашенные родители долго не могли поверить в сам факт ее рождения. Для перестраховки ребята даже летали в Израиль, в огромную клинику со смешным названием «Сорока». Ирке, встретившей их в международном аэропорту Бен-Гурион, наконец-то довелось на полную мощь реализовать свои опекунские качества, поэтому на отсутствие гостеприимства, заботы и внимания мои друзья пожаловаться не могли! … Кстати, после постоянной практики и приема лекарств, которые вручил ей старенький лама, астма у Ирки бесследно исчезла… Тьфу-тьфу!

К смущению своему припоминаю, что первое личное знакомство автора этой книги с годовалой крохой закончилось тем, что она безмятежно обоссала мои новенькие джинсы — ко всеобщему буйному восторгу! Но время летит быстро, и в январе любимой дочке стукнул уже пятый годик. Мне кажется, что на местных наречиях наша раздолбайская девчонка будет болтать более уверенно, чем на родном языке. Кстати, даже сейчас у нее много поклонников среди окрестной малорослой и чумазой малышни, весьма важничающей из-за самого факта дружбы с «этой белой принцессой»… Дашкины немецкие гены и кровь неожиданно дали знать о себе и в четвертом поколении, поэтому наша Майя растет белокурой и белокожей, а на переносице у нее — целая россыпь смешных конопушек… «Надо же, как у меня!» — недавно с гордостью умилилась Полина.

На прошлой неделе соседские мальчишки, насмотревшись в городке на какую-то религиозную церемонию, соорудили импровизированные носилки; их тащили сразу восемь смуглых и серьезных пацанов. На «троне», сделанном из сиденья старого стула, величественно восседала крохотная Майя, увитая гирляндами цветов. В руках у малолетней дакини были ваджр и дильба, тайком позаимствованные с домашнего алтаря, а на шее — болтались дешевенькие украшения, ловко скраденные из маминой шкатулки. Маленькое белолицее и босоногое «божество», обильно, но наспех растатуированное хной, царственно благословляло всех повстречавшихся священными предметами и разбрасывало в разные стороны горсточки окрашенного риса из глиняной тарелки. Смешно, но факт: привычные к таким процессиям прохожие охотно подходили под ее благословения, явно воспринимая ситуацию всерьез!

Закончилось все не так уж и плохо: Дашуня конечно же собиралась хорошенько отодрать любимую дочь, но за нее коршуном вступилась Полина! И осторожная Майя (чисто для проформы) пряталась в ее логове аж до самого вечера!

К своей неожиданной радости признаюсь: улетая домой, я подметил одну необычную вещь — Поля взялась лично проводить меня до самого аэропорта. Ну а прощались мы там почти час, так уж нам не хотелось расставаться! Смешная и хорошая она все-таки девчонка, хоть и цыпленок-цыпленком, гораздо ниже моего плеча! Поэтому, когда я вновь объявлюсь в их гостеприимном домике, — а я обязательно вернусь! — мне не терпится проверить одно предположение… Впрочем, не буду загадывать и обгонять события!

Теперь скажу несколько слов про Арину. Пользуясь давними связями, Сергей способствовал ее переводу из «конторы». Почти не постаревшая красавица по-прежнему успешно протирает форменную юбку в отделе кадров, правда в другом силовом министерстве. Она уже подполковник. С мужем Арина развелась; дочка закончила школу. Во время разгара очередной кампании по борьбе с коррупцией ее «серый кардинал» с позором вылетел с работы за взятку. Сейчас Иван Александрович безуспешно лечит свою печень: у него цирроз.

Судьбы остальных персонажей моей книги сложились по-разному. Как только появилась возможность, седой и замкнутый эксперт-криминалист Игорь уволился со службы. Сейчас он почти безвылазно торчит дома, разводит тропических аквариумных рыбок, вытачивает курительные трубки и практически не отвечает на телефонные звонки. Еще один друг Сергея — Макс, судя по всему, доживает на работе последние деньки. Все ему опостылело и опротивело! Зато у Николая служба идет хорошо; похоже, такими темпами он скоро дорастет до должности заместителя генерала.

Отдельно расскажу вам о рыжебородом Савелии. Тот, влекомый давней ностальгией, отправился как-то «на пару деньков» в свой любимый Оберлаузиц… да там и застрял! Где-то в местном провинциальном музее он случайно познакомился с ровесницей — энергичной немкой, обладательницей заманчивого бюста четвертого размера. Но главное, что брюнетка Ева оказалась такой же энтузиасткой сорбской старины, что и сам доктор исторических наук! И теперь наш «ирландец» вполне официально трудится там на почетной должности главного научного консультанта. Говорят, что всего за какие-то полгода музей полностью преобразился!

На последней фотографии, которую я имел честь получить по почте, Савелий восседал в пивной в обнимку с новой возлюбленной, тремя ее взрослыми сыновьями и (конечно же!) внушительной кружкой пива. Увы, но национальный черный сорбский костюм с оловянными пуговицами, в который был облачен историк, едва-едва сходился на неприличном пивном брюхе! Снимок был снабжен хвастливым комментарием: «В тот день из кабака меня с боем извлекала полиция!»

Следующей весною все это счастливое и громогласное бюргерское семейство ждет в гости Дарью, внезапно решившую отыскать своих немецких родственников. Савелий, воодушевленный новой задачей, тут же засел в бундесархивах и перелопатил не одну тонну идеально сохранившихся документов. По его собственным словам, «он уже напал на след». Так что возможно, Дашку вскоре ждет немецкое гражданство.

Бродяжка почти завязал с алкоголем. Еще точнее — он попросту перестал его интересовать. На этой почве он несколько прибавил в весе, но при его внушительном росте это не столь заметно. Признаюсь вам по секрету, что когда мой друг выпивал, общаться с ним было гораздо занимательнее и веселее. Сейчас он (пока что безуспешно) борется со второй вредной привычкой — сигаретами. Недавно по местной традиции вместо курева он начал употреблять крепчайший нюхательный табак: термоядерную смесь из чистейшего никотина и, как я подозреваю, жгучего перца чили. Я ему в этом не потворствую, но и не мешаю, ибо грешен сам… Пару месяцев назад Бродяжка взялся сочинять какую-то умную буддийскую книжку и не очень любит, когда его отвлекают от работы, особенно по утрам. Каждый день рукопись растет на десять-пятнадцать страниц.

Если быть перед вами совсем честным, то наша Дашка так до конца и не превратилась в «правильную буддистку». Ей конечно же интересны все эти бесконечные захватывающие истории, новые знакомые из самых разных стран, поездки по древним буддийским храмам, однако мне кажется, что свою ревность к подруге мужа она так и не преодолела. Поэтому общаются они достаточно мало; гораздо больше времени с «тетей Полей» проводит маленькая Майя — им есть о чем поболтать! Зачастую Полинка уединяется также с Сергеем, и тогда они часами занимаются практиками в дальней комнатушке. Впрочем, я искренне надеюсь, что рано или поздно Дарья повзрослеет и наконец-то избавится от всех предубеждений и комплексов.

Но существует в любом лунном месяце особый день — десятый, когда они обязательно собираются вместе. На чистеньком полу Дарья укладывает циновки, а Поля — устилает самые красивые скатерти и расставляет цветы и благовония. Затем они совместно долго колдуют на кухне, готовя подношения. Под вечер папа Сережа извлекает от соседей заигравшуюся с мальчишками Майю; как правило, сначала ее надо хорошенько отмыть в тазу с теплой водой (желательно — мылом из щелока). Дочка, вытянувшись на цыпочках, достает с полки тяжелый ваджр и дильбу-колокольчик — те самые, память о стареньком ламе. Пока что она воспринимает их как игрушки, но кто знает, что случится в будущем… Все садятся в тесный круг, рядом друг с другом, и начинают практику с хорошо знакомого им призывания.

И тогда он, Лотосорожденный, приходит к ним… Он обязательно приходит, потому что у него есть ваджрное обязательство: всегда быть среди тех, кому он нужен, и кто зовет его по тайному имени. И такой обет нерушим.

И напоследок я хотел сообщить вам одну важную вещь. Мои друзья, собравшиеся вместе в маленькой комнатушке, — это и есть мой личный Ваджрный круг, мое Прибежище и опора. Он возникает сам, спонтанно и свободно. И его не нужно как-то искусственно выдумывать или создавать.

Ну а об исчезнувшем полковнике пока никто и ничего больше не слышал. Хотя, не называя имен, Полинка периодически передает Бродяжке приветы, заверяя: «У него все в полном порядке!» Однако глаза маленькой рыжеволосой дакини при этом неизменно увлажняются.

Но мне неизвестно вовсе: был когда-нибудь такой человек или нет… и все лишь привиделось моим героям. Потому что наша жизнь в сансаре — и есть сон, «майя», то есть иллюзия.

ПОСВЯЩЕНИЕ ЗАСЛУГ

Вот и пришел конец этой необычной истории. Всем, дотерпевшим до ее финала, — огромная благодарность и личная авторская признательность! Как выразился живший много сотен лет назад в Тибете великий кагьюпинский йогин Другпа Кюнле, вечно выкидывавший неприличные и эпатирующие «религиозную» и «сильно духовную» публику поступки:

Если я раскрыл нечто тайное, то извиняюсь,

Ну а если это мешанина бессмыслиц — веселитесь!

И я его полностью поддерживаю!

А завершить эту книгу хочу традиционным буддийским благопожеланием. Пусть все живые существа освободятся от трех видов страданий и будут неизменно счастливы!

࿇࿇࿇

P. S. Любые, даже частичные, совпадения имен, фамилий, названий, мест и отдельных ситуаций с реальными людьми, организациями или событиями следует полагать сугубо случайными.

Если же кто-то из читателей с удивлением или негодованием обнаружит в данном издании персонаж, до боли напоминающий его самого, искренне советую считать, что он попросту невзначай заглянул в зеркало, беспристрастно отображающее наиболее распространенные человеческие типажи: предателей и героев, стяжателей и бессребреников, подлецов и просто хороших людей; короче говоря — всех многочисленных обитателей нашего сансарного мира.

Эта книга благополучно окончена в десятый лунный день, неизменно связанный с Гуру Ринпоче. На моей совести — все ошибки и неточности, которые гипотетически могут вкрасться в изложение Дхармы, то есть слов Будды и иных просветленных учителей.

Ваш Рами Розенфельд,

2014—2018, 2023